all the first times

Зима всегда является лучшим временем для разведчиков. Как только пушистые снежные хлопья укрывают землю белым одеялом, весь мир словно в одночасье замедляется. Экспедиции за стену приостанавливаются, тренировки с УПМ на открытом воздухе в мороз редки и непродолжительны. Солдаты ютятся в казармах, занятые уборкой, разбором инвентаря, приготовлением запасов, праздным бездельем и бесконечными отчетами. Офицеры собираются в кабинете Эрвина для разработки планов грядущих вылазок, выдумывают новые стратегии, пытаясь занять себя хоть чем-то в этом бесконечном, пронизывающем до самых костей морозе. Леви к подобному привычен. Стужа, кажется, въедается в него с рождения. Срастается с его нутром, становится его неотъемлемой частью. Холод душевный особенно прекрасно сочетается с зимним снегом, бьющим в лицо. Заставляющим пальцы на ногах неметь, а лицо предательски краснеть. Именно так себя Аккерман и ощущает большую часть жизни. Застывшим подобно ледяной статуе, покрывшимся коркой многолетней мерзлоты, не оттаивающей никогда, ни под каким палящим солнцем. Без чувств, без эмоций, изваяние, ведомое лишь инстинктами и одной простой целью — жить любой ценой. Меняется ли его жизнь кардинально после выхода на поверхность? Рассуждая над этим, Леви приходит к выводу, что нет. Ведь суть его существования остается неизменной. Борьба. Выживание. Два простых слова, красной нитью тянущиеся сквозь года, окутывающие его, связывающие по рукам и ногам. Что-то в этой стабильной картине мира неуловимо меняется, вызывает слабое тревожное чувство, притаившееся где-то на задворках сознания, дающее о себе знать поздними ночами, когда дневная суета отходит на второй план, освобождая место непрошеным мыслям. Леви прекрасно осведомлен, как зовут его тревогу. Под какой личной она предстает, чье имя носит, чьими глазами смотрит. Карими, с россыпью медных вкраплений, которые во тьме сияют звездами. Манят к себе так, что устоять почти невозможно. Его личный огонь зовут Ханджи Зое и она ежедневно топит лед его души, плавя под своими пальцами панцирь безразличия, в который он одет как в броню. Разрушает до основания стену, возведенную в раннем детстве, защищающую от внешнего мира, ограждающую от людей. Майор, кажется, неуловимо рядом с ним почти всегда. В ранний предрассветный час, когда пытается покинуть его комнату без лишнего шума. На совещаниях, сидя плечом к плечу с ним. В столовой, бросая взгляд через длинное помещение. В кабинете Эрвина, когда лежит у него на коленях, медленно засыпая от его касаний. В темноте лабиринтов штабных коридоров, когда Леви несет ее на руках глубокой ночью. Ханджи неуловимо близко, бьет разрядом молнии, касаясь губами его губ. Целуя украдкой, когда никто не видит. И капитан перестает придавать этому значение. Не реагирует также, как в тот, первый раз, не отстраняется растеряно, не глядит пугливо исподлобья. Аккерман ощущает себя диким зверем, выдрессированным чужой жесткой рукой. Лишенный в своей жизни какой-либо нежности, он сдается ее ласке слишком стремительно, словно преклоняет колени и складывает клинки к ее ногам, одурманенный ею. Зое в ответ лучезарно улыбается, излучает обжигающее кожу тепло, льнет к нему, по домашнему устраивая голову у него на груди. Оставляет вереницу поцелуев от ключиц до самых губ, зарывается руками в волосы, притягивает к себе, тесно прижимаясь. Ханджи рядом с ним и его это, кажется, устраивает. Изменения в его поведении неуловимы, но заметны некоторыми людям, которые знают его уже давно. Мик бросает на Леви многозначительные взгляды, подозрительно принюхиваясь к капитану. Нанаба ухмыляется так ехидно каждый раз, когда видит, как Зое прыгает на диван рядом с ним, что глаза закатываются против воли. Эрвин же ничего не комментирует самому Леви, но долго говорит за закрытыми дверьми с Ханджи, разделяя с ней бутылочку столичного рома. Аккерман знает об этом, потому что пьяная женщина сама вваливается поздней ночью, переходящей в раннее утро, к нему в комнату, рассказывает обо всем, что они успели обсудить с командиром. Капитан лишь закатывает глаза, укладывая ее спать, ворча сквозь сжатые зубы. Его жизнь протекает стремительно, ураганом проносится мимо него и Леви не осознает, как год приближается к концу, принося с собой зимние веселья. Даже военный штаб, обычно серый и серьезный, преображается. Ели во дворе принаряжаются, в помещениях становится на порядок больше огоньков и света, столы покрываются плотными светлыми скатертями, стены украшаются венками из вечнозеленых ветвей. Дух праздника витает в воздухе, жители окрестных деревень готовятся к ярмаркам, веселью и танцам. Капитан в этом никогда не участвует. Предпочитает уйти в спячку, прячась у камина, греясь у очага, пытаясь отогнать от себя мороз, сковывающий нутро. Ему не нравятся празднества, он ненавидит это время года, забравшее у него самое ценное. Именно одним ледяным декабрем он появляется на свет во тьме подземного города. Нежеланный, нелюбимый, ни на что не годный. Зимой же он находит бездыханное тело матери, сохраненное холодом. Неживое, но такое родное и узнаваемое. Леви не забывает эти картины, проносит их сквозь года. Сколько бы не хотел вычеркнуть их из памяти, не может. Этот день не исключение. Насладившись праздничным ужином в общем зале, Аккерман привычно удаляется к себе, игнорируя веселый ропот. Его не прельщают реки алкоголя и столы, так редко ломящиеся от еды. Музыка, общение, игра в карты — все это не для него. Слишком напоминает атмосферой подземный город, а Леви бежит от этого на бешеной скорости всю свою жизнь. Он уносит с собой чайник чая, скрываясь в уютном тепле своей комнаты. Здесь привычно чисто, каждая вещь лежит на своем месте. Книги ровным рядом стоят в шкафу, постель заправлена безукоризненно, без единой складочки. Каждая чернильница и перо выстраиваются на столе в линии. Его пространство — отражение его самого. Идеальное, строгое, не терпящее никаких изъянов. Но сегодня что-то выбивается из общей картины. Инородным пятном колет глаз, заставляет нахмурить брови в задумчивости. Поверх одеяла на кровати лежит бумажный сверток. Ничем не примечательный, каждый торговец на ближайшем базаре заворачивает так покупки. Довольно большой, в три его ладони, перевязанный красным шнуром. Поверх него — записка. Ровным убористым почерком всего четыре слова: «С Днем рождения, Леви». Ноги внезапно становятся ватными и капитан спешит присесть, чтобы не свалиться от шока. Ему не требуется обладать детективными способностями, чтобы понять — подарок от Зое. Она единственная, кто заходит к нему в комнату, больше никто такой чести не удостаивается, да и никто в здравом уме не стал бы проникать к нему без спроса. Слишком уж у Леви дурная репутация. Но вот что остается непонятным, не поддающимся какому-либо пониманию, так это то, откуда она знает, когда он родился? Эта дата скрыта от всех, поскольку для капитана не имеет никакого значения. Ему этот день безразличен, он никогда бы не стал отмечать тот факт, что пришел на этот свет. Что живет эту безумную, опасную, наполненную пустотой и болью жизнь. Во всей разведке только лишь Эрвин знает о том, что капитан Аккерман родился двадцать пятого декабря. Только лишь командир хранит в личном деле эту информацию и Леви думает, что оторвет ему голову, если это он поделился с Ханджи этим. Жестоко убьет, не оставив и следа. Мужчина разворачивает кулек медленно, стараясь привыкнуть к новым ощущениям. Все подарки, которые он когда-либо получал, были ужасны. Он лишь надеется, что здесь его ждет что-то приятное. Леви бы с удовольствием выбросил его не вскрывая, избавился бы без раздумий. Но его купила Ханджи и для Леви это что-то, да значит. Он явственно видит, как со всем восторгом эта очкастая выбирает для него презент, гуляя от лавки к лавке, придирчиво выбирая из предложенных товаров. Эта радость, которую она излучает, ощущается даже через обертку. Передается ему теплом на кончиках пальцев, приятным чувством, разливающимся в груди. Внутри обертки сосредоточение тепла, уюта, домашней атмосферы, которую Леви никогда не испытывает. Серая мягкая ткань приятно ощущается в руках, выглядит дорого, чересчур дорого для такого человека, как он. Весь его гардероб состоит из стандартной военной формы, брюк и рубашек. Капитан почти всегда выглядит одинаково, никакого изыска и излишеств. Для него жизнь скоротечна и Аккерман не видит смысла накапливать кучу хлама, которые будет некому оставить после себя. Он едва ли может припомнить, когда покупал себе вещи в последний раз. Повседневная одежда не изнашивается годами, а почти вся форма является казенной. В подарок от майора Зое в этот морозный зимний день Леви получает то, что должно отогреть его тело и душу — теплый серый свитер. Он знает, кто торгует ими на базаре, видел разнообразие узоров и цветов, но Ханджи все же выбирает что-то сдержанное, под стать его характеру. Точно угадывает с размером, потому что, когда мужчина натягивает свитер прямо поверх рубашки, тот оказывается в пору. И в плечах, и по длине рукавов. Будто вязали специально для него и по его меркам. Глядя на себя в зеркало Леви не понимает, какие чувства должен испытывать. Он не силен в этом, а новость всей ситуации никак не помогает. Капитан, наверное, должен быть благодарен? Так ведь нормальные люди реагируют на внимание и заботу со стороны своих близких? Близких. Леви морщится от того, как эта мысль молниеносно проносится в его голове, совершенно обыденно. Он не сближается с людьми намеренно годами, но что-то в его жизни дает сбой. Что-то заставляет его называть людей друзьями, ощущать их близость к себе и беспокойство о них. Вереница лиц проносится перед глазами и капитан жмурится. Слишком многих подпустил, слишком часто ловит себя на мысли, что ему не все равно. Именно это ощущение заставляет его выйти из комнаты. Сделать пару шагов, оказавшись перед соседней дверью и, постучав три раза, войти в небольшое, идентичное его комнате, помещение. Ханджи сидит за письменным столом, сгорбившись, глядя в какую-то огромную книгу. На ней привычная, набившая оскомину желтая рубашка, на тонкие плечи накинут куцый дырявый плед, дающий хоть какое-то подобие тепла. Женщина выглядит уставшей, замерзшей и какой-то измотанной, что совсем не вяжется с тем затишьем, что окружает весь Разведкорпус. Она оборачивается на шум медленно, глядит из-под толстых стекол очков задумчиво серьезно, но вмиг меняется, завидев гостя. — О, Леви! — громко отзывается она. — Ты нашел свой подарок. На ее лице появляется очаровательная задорная улыбка и она обезоруживает. Ханджи улыбается всем и каждому, это ее дежурное выражение лица, но когда она смотрит на Леви и уголки ее губ медленно ползут вверх, а возле глаз появляется паутинка морщинок, капитан сдается ей. Ее искренность берет верх над его безразличием и Аккерман понимает, что проигрывает. Подходит к ней, обескураженный, присаживается на краешек стола и скрещивает руки на груди. — Откуда ты знаешь про день рождения? — Я ожидала хотя бы спасибо, мистер недовольство, — ворчит она в ответ. — Скажем так, я состою в близких отношениях с нашим командиром и он не всегда следит за своими документами. — Рылась в моем личном деле? — Не вижу в этом ничего криминального, — пожимает плечами Ханджи. — Бумаги куда разговорчивее тебя, коротышка. — Лезешь туда, где тебя не ждут. Зое глядит заинтересованно на мужчину, возвышающегося перед ней. Ее подарок сидит как влитой, подчеркивает природную бледность кожи и удивительно точно совпадает с цветом глаз. Майора забавляет, как слова угрюмого Аккермана противоречат его действиям и женщина едва сдерживает хохот. Тянет к нему ледяные руки, запуская их под мягкую вязаную ткань, ощущая пальцами, как Леви вздрагивает от внезапного мороза, пронзающего горячую кожу. Она притягивает его к себе, обнимая за талию под свитером и утыкаясь лбом в живот. Они застывают на мгновение, прежде чем Ханджи слышит недовольное бурчание над головой. И снова, слова разнятся с действиями мужчины. Он не отстраняется. Не предпринимает ни единой попытки ее оттолкнуть или хоть как-то дать понять, что ее действия ему неприятны. — Не стоило ничего дарить, я не просто так не отмечаю день рождение. — Но ведь это важный день. Один из тех праздников, которые мы можем себе позволить отмечать. — Это не праздник. Зое удивленно поднимает на него глаза, утыкаясь в непроницаемое выражение его лица. Леви снова носит маску, не пропускающую ни единой эмоции. Не человек, а каменное изваяние, которое нервно подрагивает под ее руками. Она чувствует бурю в его душе. Слишком уж спокойно он держится, нарочито спокойно. И ей известно, что делает он так лишь в моменты, когда пытается удержать напалм эмоций, которые жгут все на своем пути. Ханджи слишком хорошо его знает. — Для меня — праздник. Она закусывает губу, обратно прижимаясь к мужчине. Для нее все эти маленькие презенты и внимание значат многое. Ей нравится радовать людей. Дарить небольшие, ничего не значащие подарки по поводу и без, наблюдать, как улыбка медленно расползается по лицу, а задорный смех наполняет пространство вокруг. Это доставляет ей удовольствие, сравнимое с самыми изощренными опытами над титанами. А уж возможность порадовать такого угрюмого человека, как Леви представляется так редко, что майор не упускает шанса. — Я ненавидел этот день. Он шепчет тихо, будто слова просачиваются сквозь трещины в его броне. Вытекают нервными ручейками, еще чуть-чуть и прорвется целый поток плохо сдерживаемой боли и ослепительных в своей искренности чувств. Ханджи не говорит ни слова в ответ. Ждет, притаившись. — Нет ничего примечательного в моем рождении, как и во всей моей жизни. Каждый день рождения лишь напоминание о том, что я прожил еще год, не умерев. — Леви делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Когда я был маленьким, этот день никак не отмечался. Когда я стал старше, человек, растивший меня, никогда не забывал делать мне подарки. Не самые приятные. Мужчина кривится, будто воспоминания бьют по нему, ломая кости, дробя внутренности. Сжимает челюсти до скрипа, до хруста суставов, напрягается всем телом, будто готовясь в прыжку. Будь перед ним титан, умер бы лишь от вида и свирепости сильнейшего воина человечества, которые заполнили собой все пространство вокруг двоих людей. — О, неужто это были такие уж неприятные подарки? — Ханджи нервно хихикает, пытается отшутиться, понимая что выходит скверно. — Мне вот брат однажды подарил трупик крысы, завернутый в упаковочную бумагу. Шутник. — Шутник, — тянет Леви, смакуя каждую букву. — На девятилетие я получил набор ножей, которые сразу же было предложено метать по живым целям. На двенадцатилетние — свое первое убийство. На четырнадцатилетние шлюху. Список внушительный и не самый приятный. Последняя фраза будто подводит черту этому откровению, давая понять, что больше капитан не скажет ни слова. И так наговорил больше, чем хотел. А Ханджи подробностей и не требует. Жалеет, что вообще заводит этот глупый разговор. Пряча предательские слезы в теплом новом свитере Леви, она думает о том, что вообще пережил этот человек. Что сформировало его? Всё люди — лишь совокупность опыта, отражение прошлых событий, аллюзия на знаковые моменты жизни. Каждый из нас — вереница историй, формирующих характер и личность. Но что должно было произойти с ним, чтобы Ханджи видела перед собой мужчину закрытого и отстранённого, не принимающего чужое внимание, боящегося контакта с людьми, панически избегающего грязи, ожесточённого, невероятно сильного и крепкого? Что сделало его таким? Иногда, майору хочется залезть в прошлое Леви. Зарыться в него, нырнуть с головой, захлебываясь во всех злачных подробностях бандитской жизни подземного города. Желание выяснить каждую деталь, собрать некий пазл настолько сильно, что толкает ее на необдуманные поступки. Как, например, порыться в личном деле капитана. Вскрыть шкаф Эрвина, вытащить увесистую папку, разложить пожелтевшие бумаги на столе и вчитываться в каждую букву. Погружаться в темноту совсем давних преступлений и бежать глазами по строчкам, описывающим каждое достижение Аккермана после его вступления в разведку. А иногда Ханджи жалеет, что от природы настолько любопытна. Корит себя за то, что не сдерживается, лезет куда не просят, где не ждут. В действительности Зое не требуются все эти грязные подробности. Ни про первое убийство, которое, ей хочется верить, капитан совершил против воли. Ни про первую женщину, и тут уже Ханджи уверенна, которая была ему навязана, без права на отказ. Все эти маленькие детали, которые с такой ощутимой болью вырываются из Леви, вызывают в ней только неизмеримое ничем чувство вины. И женщина вся сжимается от этого гадкого чувства, будто она порылась в чужом грязном белье, хотя всего лишь пыталась узнать дату рождения. Размышления ее прерываются, когда теплая рука касается макушки. Она мгновенно отстраняется от Леви, будто ведомая каким-то иррациональным страхом. Майор знает, что порой заходит с ним слишком далеко и лишь гадает, когда тот, наконец, оттолкнет ее. Когда он наполнится до краев этой ее навязчивой близостью и отшвырнет куда по дальше, словно надоедливого котенка. Капитан же действует вопреки ее ожиданиям. Нагибается непривычно сверху вниз и оставляет легкий поцелуй на лбу женщины. Касается излишне нежно, как всегда пытаясь действиями выразить что-то, что никогда не сможет произнести. Вербальный барьер ему все еще трудно преодолевать, каждое «спасибо» и «пожалуйста» дается Леви тяжело. Как оказалось, и это поражает Ханджи до сих пор, ему гораздо проще коснуться ее, чем что-то сказать. Обнять, сжать руку, бросить обеспокоенный взгляд. Эта его особенность уже давно стала привычной. Задолго до того, как Аккерман подпустил ее настолько близко к себе. — Очкастая, я… — Запинаясь на мгновение, Леви все же выдавливает из себя слова. — Твой подарок мне нравится. Признание заставляет сердце пропустить удар и больно сжаться в груди. На лицо вновь возвращается улыбка и Зое, словно малое дитя, стирает краем рукава рубашки предательские слезы, против воли проступившие на глазах. Все еще подрагивает от  мороза, пробирающего даже сквозь плед, неаккуратно слетевший с плеч. Единственный источник тепла в ее комнате — это капитан, все еще неподвижно стоящий перед ней. Очаг давно погас, створки окон скрипят от пронзительного ветра, пропуская стужу в небольшое помещение. Зима проникает в здание Разведкорпуса, гуляет коридорами, стучится в каждую дверь, преследует каждого солдата, от новобранца до командира, и все силятся согреться так, как могут. Зажигают камин, ежечасно подкидывая туда такую ценную древесину, кутаются в несколько одеял, надевают на себя всю одежду, которая имеется в распоряжении. Или как Ханджи, которая поднимается на ноги и крепко прижимается к человеку рядом, пытаясь забрать его тепло и отдать свое. Показать одним простым движением, как ей жаль, что она затевает этот разговор. Как она рада, что подарок приходится по душе. В ней целая бездонная яма чувств, которые сливаются в какофонию. Не разобрать в пучине, что в данный момент она испытывает. Ее руки все еще под свитером, по хозяйски покоятся на талии, прижимая мужчину к себе, заковывая в тиски своих объятий. Зое тянется к губам капитана и целует глубоко, будто давая понять, как нуждается в его близости. В жаре его тела, в надежности, которую он источает, в крепости его рук и защите, которую лишь он один может дать. Его руки тут же зарываются в волосы, распуская шнурок на макушке, высвобождая пряди. Леви давит на затылок, притягивая к себе, ласково очерчивает талию свободной рукой, приобнимая. Он сливается с ней в единое целое, поражаясь, что подобное их поведение уже настолько привычно, что больше не обескураживает. — Ты словно ледышка, четырехглазая, — тянет Леви, отстранившись от нее. — И комната твоя как склеп. — Если это приглашение остаться у тебя на ночь, не думай, что получишь негативный ответ. — Будто когда-либо получал, — закатывает он глаза. Он тянет ее в сторону выхода, подхватывая с кровати штаны и кофту, служащие Ханджи пижамой. Ведет уверенно в свою комнату, не боясь быть увиденным за руку с взбалмошным майором. В этом крыле кроме них двоих уже никто не живет. В его спальне тепло, даже жарко. В камине тлеют небольшие бревнышки, согревающие все вокруг. Несколько свечек предательски догорают на его рабочем столе, заливая тот воском, но капитан будто об этом и не беспокоится. Расстилает кровать, отворачиваясь, давая Зое переодеться в другую одежду. Стягивает новый свитер, трепетно складывая и убирая его в шкаф на отдельную полку. Проводит по мягкой ткани рукой, все еще подрагивая от неприятных воспоминаний, гуляющих по голове. Этот подарок для него означает куда больше, чем Леви демонстрирует. Еще ни один презент из когда-либо полученных не вызывает подобный трепет. Не является таким искренним, чем-то, подобранным исключительно для него. Никто и никогда не вкладывает энергию в то, чтобы порадовать угрюмого нелюдимого мужчину. И никто, даже единственный осведомленный о его дне рождения в разведке командир Смит, не поздравляет его. И пусть плохие воспоминания не покидают сознание, пусть они отравляют его изнутри, шепчут предательски гадкие вещи, напоминают, каким ублюдком он был, Ханджи вносит в эту тьму крупицы ослепительного света. Капитан и майор укладываются в постель уже привычно. Ханджи вытягивается с краю, чтобы иметь возможность утром тихо уйти, не беспокоя его. Прижимается аккуратно спиной к крепкой груди Леви, вытягивает ноги по всей длине кровати. Леви же сразу обнимает женщину за талию, скользит руками по животу, смыкая их где-то на уровне солнечного сплетения. Двигается осторожно, стараясь не касаться излишне тесно, ничем не выдавать и так плохо скрываемого желания. Он оставляет легкий поцелуй на макушке, зарываясь в распущенные волосы. Шепчет неуловимое «спасибо» еле различимо, так тихо, что и сам сомневается, произнес ли это вслух. Только так, он может выразить свои чувства. Когда последняя свеча догорает, погружая комнату в мягкую темноту, когда Зое почти засыпает в его руках, согретая теплом его тела. Когда он не видит ее глаз и выражения ее лица. — С днем рождения, Леви, — слышится женский шепот в ответ.