all the first times

Порывистый ветер играет с ее волосами, растрепывая мягкие пряди. Сегодня она совершенно обычная. Ничем не примечательная, не выделяющаяся из толпы, разве что высокий рост привлекает слегка внимание деревенских. На ней бордовая юбка в пол и столь привычная желтая рубаха, длинное пальто, распахнутое на груди, повседневные очки в тонкой стальной оправе. Женщина подпрыгивает на месте от предвкушения, залетает в книжный магазинчик, как к себе домой, набирает целую корзину тетрадей, чернил, перьев и прочих полезных в работе вещей. Успевает прихватить кулек конфет у лавочника на углу, поедая их прямо на ходу, не сбавляя шага. Очаровательно машет рукой знакомым, останавливаясь то и дело, чтобы перекинуться парой слов с местными. Леви смотрит на Ханджи и теплая улыбка против воли появляется на лице. Он прячет ее под шарфом, который натягивает до носа, и хитро глядит в спину спутницы, бегущей перед ним. День все еще по зимнему прохладен, но первое весеннее солнце уже топит надоевший снег, обнажая землю. Стужа потихоньку отступает, давая место успевшему позабыться зною. Трель птиц над их головами сливается в одну причудливую песню, и все это кажется капитану до безумия странным. Такое времяпровождение не входит в их привычный ритм жизни. Размеренная прогулка, обед в таверне, покупки. Все это даже звучит слишком по-простому для людей, привыкших разбавлять рутинные дела смертельным риском, оплакиванием погибших, адреналиновой зависимостью от смерти, которая машет рукой из-за угла, стоит показать голову за стены. Солдаты разведки не просто горожане, вышедшие в выходной день на базарную площадь потратить немного золотых и посудачить с соседями. Они совершенно иные. Те, на ком лежит неподъемная ноша, чьи плечи сгибаются под тяжестью ожиданий, возложенных человечеством на них. И нет во всех полках тех, кто ощущает это острее, чем Зое и Аккерман. Признанный лучший в мире боец и умнейший ученый. Как бы они ни пытались маскироваться, подражать обычным людям, их все равно за версту видно. По выправке, шагам, которые будто не по брусчатке идут, а чеканят строй на плацу. По плавности движений и грации, с которой они двигаются. По выражению лица и глубокой печали на дне глаз. Окружающие чувствуют силу, исходящую от них, загадочность, которая в умах простых людей прочно ассоциируется с Разведкорпусом, обходят их стороной, что не укрывается от внимания капитана. Кто-то же, напротив, подходит к сильнейшему войну человечества, чтобы поздороваться, выразить уважение его работе, поблагодарить за сердце, посвященное им. Леви лишь усмехается, едва сдерживая едкость к голосе. Ему весь этот цирк неприятен, любые контакты с людьми сродни каторге и он терпит, лишь бы увидеть кое-чью улыбку на веснушчатом лице. Майор тянет мужчину в сторону толпы, пробирается прямо в эпицентр веселья, где в заходящих лучах солнца музыканты играют задорную мелодию. Веселую, которую Аккерману не часто доводится слушать. Незамысловатую, но настолько заливистую, что ноги против воли хотят пуститься в пляс. От этой затеи он, конечно же, отказывается. Лишь кивает Ханджи, толкая легонько ту в хоровод людей, держащихся за руки. Она пляшет так, будто это последний раз. Отдает всю себя этому движению, ее тело идеально попадает в ритм, физической подготовки хватит на часы подобного танца, и задорный смех не скрывает веселья, что пронизывает ее тело. Вся она в этот момент — сосредоточение радости, та самая заводила, которая увлекает всех окружающих, выхватывает из толпы молоденьких девушек, заставляя тех краснеть, и зеленых юнцов, ловко подстраивающихся под ее бешеный ритм. Она всеобщая любимица, та, вокруг которой кружатся люди, та для которой играют музыканты. Та, от которой Леви не может оторвать взгляда. Он видит ее на протяжении жизни разной. Уставшей, когда горы отчетов и бумажной работы давят на нее, не давая расправить плеч и вдохнуть полной грудью. Раздосадованной, когда очередной опыт идет не так. Злой, бросающейся книгами и блокнотами, опрокидывающий стол в приступе неконтролируемой агрессии. Грустной, задумчиво глядящей в окно. Плохо скрывающей боль, прячущей за широкой улыбкой агонию. Несуразной в странных столичных нарядах. Беззащитной, прижимающейся к нему во сне. Ханджи всегда разная, меняет настроения, как перчатки, предстает каждую минуту другой, держит в напряженном ожидании очередных безумных действий. И все же, когда взгляд капитана цепляется за нее в толпе, он не может сдержать скромной улыбки. Всеобщая эйфория Леви не трогает. Он не изменяет себе в привычной серьезности и отрешенности, терпеливо стоит в стороне, ожидая свою спутницу. Прячется в тени церквушки, вальяжно прислонившись спиной к стене. У его ног корзины с покупками, руки скрещены на груди, на лице застывшее выражение безразличия к происходящему. Тени сгущаются вокруг него, солнце уходит за горизонт, выпуская на сцену небосвода почти полную луну, и капитан думает, что пора бы уже собираться в штаб. Неожиданный выходной слишком стремительно подходит к концу, но Леви не спешит прерывать Ханджи. Хочет дать ей еще пару мгновений блаженного спокойствия, которое совсем скоро окончится с возвращением в казармы. Беззаботное веселье сменится военной серьезностью, улыбка сползет с лица, повседневная одежда, как в сказке, станет военной формой. Безликой, делающей их всех одинаковыми. Весь сегодняшний день для Аккермана удивительно необычное мероприятие и он никак не может выкинуть из головы мысль, как вообще оказался на базарной площади в воскресенье в сопровождении безумной женщины. Зое поражает его с самого раннего утра, когда, открывая глаза, Леви обнаруживает ее мирно спящей у него под боком. Она не уходит привычно к себе в спальню с первыми лучами солнца, а льнет к нему до обеда, нежась по хозяйски в его постели. Она и не думает покидать его. Дарит ласковый поцелуй в щеку, приводит себя в порядок и приносит завтрак прямо в комнату под недовольное бурчание капитана. Заваривает его любимый напиток искусно, разливает чай по фарфоровым чашкам. Смеется, рассказывая свой сон и внезапно огорошивает его идеей провести единственный выходной в городе. Леви отнекивается от идеи, но быстро сдается ее напору и ласковому голосу, который, кажется, может приручить любого титана. Что уж говорить о таком пристрастном капитане. Радостно воркуя, она напяливает на себя привычную рубашку и совершенно несуразную, никак с ней не вяжущуюся юбку. Она подчеркивает ее талию и бедра, и делает Ханджи удивительно похожей на женщину. То, что так удачно скрывает военная форма и крепкие бинты, перехватывающие грудь, сегодня будто намеренно выставлено напоказ. Женщина даже распускает длинные темные волосы, расчесывает их по такому особенному случаю, хотя обычно предпочитает, чтобы это за нее делал капитан. Вся она сегодня одна сплошная неожиданность, но Леви смотрит, не отрываясь, не может даже заставить себя отвернуться или моргнуть. Майор его околдовывает. То, как она заливисто смеется в толпе людей, сияет словно яркая звезда, заставляет Леви ощущать что-то, что ему вовсе не хотелось бы. Только солдатская выправка и врожденная хорошая реакция позволяют капитану избежать столкновения со стеной. Ханджи несется на него слишком быстро, ее натренированное тело двигается стремительно и уверенно и он едва успевает ее подхватить, когда она абсолютно бесцеремонно кидается ему в объятья. — Леви! Крепкие ноги обвивают его за талию, прижимаясь так непозволительно близко, что Аккерман ощущает, как весь он сжимается, боясь шевельнуться. Руки сплетаются вокруг его шеи, и Ханджи льнет к нему, оставляя вереницу поцелуев на скулах, щеках, лбу, губах. — Спасибо, спасибо, спасибо, — слышится ее восторженный голос между обжигающими касаниями. — Спасибо, что пришел со мной сюда сегодня. Этот день такой замечательный! Леви поддерживает ее под бедрами, чтобы сумасшедшая не рухнула наземь к его ногам, думая лишь том, что на них все смотрят. Но на деле, никто внимания не обращает на двух людей, укрывающихся в тени церкви, стоящих в слишком провокационной позе. Ее тело везде, он ощущает его ладонями, всеми открытыми участками кожи, тяжело вздымающейся грудью. Эта близость душит и Ханджи, замечая как щеки капитана начинают заливаться краской, спрыгивает, делая пару шагов назад. — Заставила вас смущаться, капитан? — Не неси чепухи, очкастая. Леви трясет головой, пытаясь избавиться от секундного наваждения. Предательские мысли и образы не оставляют его еще долгие часы, пока они бредут к штабу в темноте. Зое не замолкает ни на минуту, трещит без умолку обо всем на свете, идет вприпрыжку перед ним, кокетливо придерживая полы длинной юбки и пальто. Она все еще разгоряченная от длительного танца, удивительно прекрасная в лунном свете, изящная, словно кошка в этом своем наряде. Волосы давно растрепались на ветру, а за стеклами очков видится живой блеск карих глаз. Аккерман все таки признает, что очарован ей и никак не может противостоять самому себе. Все доводы разума отходят на второй план, стоит ей коснуться его, уступая место лишь чувствам. И, если это и беспокоит Леви, то лишь самую малость. Он готов мириться с этими новыми непривычными ощущениями. Возвращаются они в штаб, конечно же, после отбоя. Крадутся, словно два нашкодивших ребенка по коридорам, проскальзывая в спальню капитана бесшумно. Молча приводят себя в порядок. Леви отправляет женщину в ванную против ее воли, запирает там на добрый час, подпирая дверь до тех самых пор, пока не убедился, что она вымылась. Его все еще выводит из себя тот факт, что Зое приходится принуждать к банным процедурам, словно малое дитя. Заставлять мыть голову, даже помогать ей изредка в этом. От ярости кулаки сжимаются против воли, но, кажется, и с этим Леви готов мириться. Ведь по итогу, она все равно делает так, как говорит он, ибо знает, что капитан легко вышвырнет ее из своей комнаты, если она не выполнит всех его условий. Отправив все еще недовольную женщину обратно, капитан сам спешит принять ванну. Все еще горячая вода расслабляет тело и Леви с удовольствием трет грязную от городской пыли кожу. Ему так безумно спокойно после этого странного дня, что это даже пугает. Новая экспедиция уже на носу и он не должен ощущать этого покоя. Должен быть напряжен, готов к веренице неизбежных смертей, к тревоге, окутывающей его, стоит взмыть в воздух. Предвкушение долгожданной свободы обычно не покидает Аккермана перед вылазками, но в этот раз все по другому. Ему будто и дела нет до того, что вскоре он может умереть, что чья-то кровь несомненно прольется, окропит землю, что потеря товарищей неизбежна, что она тоже может отдать свой последний вдох. Мысли о ее кончине будоражат гораздо сильнее, будто вскрывают какие-то давно зажившие раны, рвут нутро своей откровенностью и заставляют Леви осознать, что никакой он не эгоист, вопреки всеобщему мнению. Возвращаясь темным коридором в свою комнату, он ожидает застать там уже спящую Зое. Но, вопреки всем его ожиданиям, она все еще бодрствует. Сидит на расправленной постели, закинув ногу на ногу, читает одну из новых книг, купленных в городе. Совершенно сосредоточенная на тексте, она грызет кончик ногтя на большом пальце и совершенно не обращает внимания на ошарашенного мужчину, застывшего в дверях. На ней его рубашка, и этот факт нисколько не будоражил бы Леви, не будь она накинута на совершенно голое тело и не застегнута. Его взору открыт каждый изгиб, небольшая упругая грудь, виднеющаяся из-за светлой ткани, плоский живот, крепкие, натренированные бедра. Он жадно скользит взглядом по гладкой смуглой коже, спотыкается о россыпь шрамов на ребрах, о череду родинок, проглядывающих тут и там, сливающихся в причудливые созвездия на ее ногах. Приятное возбуждение жаром расходится по организму и Леви спешит отвернуться, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Видеть женщину обнаженной совершенно обыденно. В армии нет места полу. Если твой товарищ истекает кровью, тебе дела нет до того, видно ли его или ее грудь. Но голая Ханджи, так по хозяйски сидящая в его постели, это нечто совершенно иное. Это вызывает ломоту в костях, непреодолимое желание дотронуться до нее, попробовать на вкус, сделаться с ней единым целым и эти желания, так тщательно сдерживаемые уже некоторое время, сегодня грозят вырваться на свободу. Он копошится в шкафу, не замечая жадного взгляда Ханджи, которая уже давно отложила книгу. Женщина всматривается в его спину, словно хочет разглядеть там ответ на какой-то не озвученный вопрос. Почему Леви так отворачивается, стоит завидеть ее? Почему целует так возбуждающе жарко, но никогда не заходит дальше? Почему его руки целомудренно обнимают за талию, хотя их до боли хочется ощутить ниже? Зое подходит тихо, обнимает его со спины, запуская руки под майку. Очерчивает пальцами мышцы напряженного пресса, медленно и развязно опускаясь ниже.  Скользит по жестким волоскам под пупком, задевая резинку штанов. Для Леви все это слишком. Он меняет их позиции стремительно. Перехватывает инициативу, разворачивает ее корпус и впечатывает в жалобно скрипящую дверцу шкафа, сжимая руки над головой в крепком, отдающемся приятной болью, захвате. — Прекрати, Зое. Его голос больше похож на звериный рык и, несмотря на такое агрессивное желание отстранить ее, женщина бедром чувствует возбуждение капитана, которое, впрочем, никак не отражается на его лице. Темная челка падает на глаза, скрывая их, и Ханджи запоздало понимает, куда направлен его взгляд. Полы рубашки распахнулись от резкого движения и ее грудь предстает перед ним во всей красе. Уже набухшие соски касаются его майки и Зое глухо стонет, прикрывая глаза. — Я могу очень быстро перестать быть джентльменом, очкастая. Женщина фыркает в ответ. Одна мысль о том, что Аккерман может быть или когда-нибудь был джентльменом забавляет. Его бандитские замашки слишком явно прослеживаются в его поведении, и при всей напускной отстраненности этот грубиян тянет разве что на разбойника в отставке. — Так перестань, — шепчет Зое прямо ему на ухо. Подхватывает зубами мочку уха, прикусывая ее, вызывая очередной судорожный вздох и дрожь, волнами распространяющуюся по телу. Зое дугой выгибает грудь, прижимаясь ближе, вбирает в себя жар его кожи, ощущает слишком ярко напряженность каждой мышцы Аккермана. Он все еще держит ее крепко, не дает возможности ее рукам освободиться и, наконец, утолить эту выжигающую изнутри потребность коснуться его. — Капитан, — голос ее дрожит от предвкушения, вся она напоминает натянутую струну. Еще мгновение и лопнет от перенапряжения. — Коснитесь меня, капитан. Это приказ вашего майора. Леви шипит сквозь крепко сжатые зубы, но освобождает ее. Слишком хорошо подчиняется приказам и не изменяет себе даже в такой момент. Очерчивает шершавыми ладонями линию ее плеч, скользит ниже медленно, восхитительно медленно, терзая женщину, стоящую перед ним. Аккерману безумно хочется оказаться ближе. Слиться с ней в едином порыве, сделать Ханджи по настоящему своей. Почувствовать себя живым, обычным человеком. Не застывшей во времени статуей, не бесчувственной оболочкой. Чтобы пылающее сердце билось в груди стремительно, и было посвящено лишь одному человеку. Но он не может. Привык контролировать абсолютно каждый свой шаг и сейчас балансирует на грани безумия. Мыслей в голове так много, что она начинает предательски болеть, а непривычные ощущения совсем выбивают из колеи. — Идем спать, Ханджи, — тянет он растерянно, отрываясь от женщины, опуская взгляд, лишь бы не столкнуться с разочарованием в глазах. Мужчина утыкается носом куда-то ей в ключицу, прячет лицо, тяжело и гулко дыша. Возбуждение искрит, грозит взорваться, оставляя в эпицентре только лишь две их истерзанные души. Леви ощущает, как его заковывают в объятья, как Ханджи нежно целует его в макушку, поглаживая по лопаткам теплыми руками. Прижимается к нему так ласково, с такой нескрываемой потребностью, явно читающейся в каждом осторожном движении. Она слишком понимающая и капитан знает, что не заслуживает этого. Она должна его оттолкнуть, послать ко всем чертям за то, какой он человек. Любая другая женщина оскорбилась бы его поступками. Была бы выведена из себя его поведением, то жарким, то отстраненно холодным. Но Зое слишком умна для этого мира. Понимает больше, чем сам Леви. Знает, как сложно ему дается каждый шаг навстречу к ней и принимает его таким, какой он есть. Холодным, отстраненным, человеком, который носит ее на руках по коридорам, который спасает ее жизнь, укрывает одеялом по ночам. Страстно целует и едко дерзит. Человек—контраст, и весь принадлежит только ей одной. — Идем, коротышка. Ханджи милосердно избавляет его от своей наготы, натягивая штаны и застегивая на себе его рубашку. Ложится на кровать привычно с краю, устраивая голову у него на груди. Кажется, это место уже зарезервировано за ней. То, как ей удобно в его объятьях, как спокойно и умиротворенно она себя ощущает, заставляет ее на мгновение поверить, что они простые люди. Не солдаты, не командиры, ведущие за собой, не те, кому нужно принимать решения. Что они не рискуют жизнями, не умрут молодыми. Что у них есть шанс прожить эту жизнь. И, пусть Ханджи и держится годами, карабкается как может к свету, не давая холодным лапам смерти сомкнуться у себя над головой, она все равно знает, что рано или поздно умрет. И что времени ей отведено не так уж и много. — Эй, как ты считаешь, — задумчиво тянет она тихим голосом. — Мы могли бы жить как нормальные люди? Пару мгновений в ответ не слышится ни слова. Леви требуется время, чтобы подумать над ее вопросом. — Нет, Зое. Не могли бы. Мы с тобой вовсе не нормальные люди. Легкая улыбка трогает ее губы и майор засыпает, убаюканная ровным гулким биением сердца.