all the first times

Леви не видит ее неделю и это жутко действует хмурому капитану на нервы. Он ходит тенью по штабу, призраком, пугающим обитателей казарм, скрывающимся за каждым углом, ловящим после отбоя непослушных новобранцев, слоняющихся без дела. Это здание не выглядело таким новым, чистым и отдраенным с тех времен, как было построено, и всё трудами капитана Аккермана и пары десятков измотанных парней и девушек, голыми руками отмывающих стены от вековой грязи. Это его способ выместить свое недовольство. Ему, кажется, становится легче, когда он мучает других людей изматывающими тренировками и когда чистота сама собой наводится вокруг него. Леви нервничает и не знает, как дать выход своим эмоциям. Ломает кипу перьев, сжимая их слишком сильно, когда пишет отчеты, срывается на подчиненных, отвечает самыми изощренными грубостями другим офицерам, которые все-таки решаются побеспокоить щетинистого Аккермана. Его нервное напряжение слишком явственно ощущается, витает в воздухе и даже он сам начинает замечать, как сослуживцы обходят его стороной за милю. И у подобного поведения, конечно же, есть причина. Ханджи уезжает с Эрвином в столицу сразу после того, как они возвращаются из-за стены. Командир, майор и еще пара капитанов даже не доезжают до штаба, сразу берут курс на Митру. Леви получает гору указаний, целый бесконечно длинный список обязанностей, которые ему надо выполнять в отсутствие высшего военного состава. Почему сам Аккерман не с ними — большая загадка. Верный цепной пес на этот раз остается сторожить дом, и Леви бесится уже долгих шесть дней от этого факта. Ему до жуткой горечи в горле, до приступов тошноты и ломоты в мышцах не нравится ощущать себя бесполезным. Это чувство сродни раскаленному металлу, методично вспарывающему кожу каждый чертов день. Капитану недоступна никакая информация, ни единой новости, и он мечется загнанным в угол зверем, запертым в клетке, без возможности вырваться. Не спит ночами, задумчиво глядя то в потолок, то на подушку рядом. Совершенно пустую. Он пытается вырвать из своей груди тоску, но не может совладать с ней. Она одерживает верх, побеждает его, кидает на лопатки и придавливает сверху. Леви бессилен. Беспокойство его сжирает, невозможность держать все под собственным контролем обескураживает, заставляет панически задыхаться в приступах тревоги, когда никто не видит. Аккерман знает, что Эрвин вывихнул ногу в экспедиции, а Ханджи приложилась головой, когда неудачно спикировала с дерева на УПМ. И что данные, найденные ими в старом аванпосте Разведкорпуса за стенами, совершенно не стоят того, чтобы в таком состоянии отправляться в столицу с докладом, не получив должного лечения. Но Зое одержима всеми этими пыльными бумажками, не может успокоиться, уловив намек на новую информацию о ее драгоценных титанах. Эрвин тоже одурманен этими записями, ведет себя словно полный придурок, бросающийся сломя голову за призрачной надеждой, ведомый какими-то лишь ему одному известными целями. Леви уважает своего командира, но порой готов голову ему свернуть. За необдуманность решений, за такое небрежное отношение к подчиненным, особенно к таким верным и приближенным к нему людям, как Зое. Но капитан молчит. Терзается сам и терзает окружающих, не оставляя ни на минуту в покое ни одного рядового. Возможно, отъезд командования пойдет легиону на пользу. В конце-концов, с таким темпом тренировок Леви превратит этих зеленых птенчиков в настоящих солдат, стоит лишь приложить достаточно усилий. В столовой тихо, словно в старинном склепе, только ветер гуляет вдоль стен. Те немногочисленные, кто все-таки явился на ужин, замолкают, стоит завидеть хмурого невысокого мужчину. Сам же он садится один туда, где обычно сидят Эрвин, Мик и его вечная спутница Нанаба. Оба они сейчас в медицинском крыле, отлеживаются после не самой удачной экспедиции. Девушка со сломанной ногой, а мужчина с переломом запястья. Нет никого, кто мог бы хоть как-то скрасить вечер капитана, и он отстраненно думает, что раньше ему хватало лишь самого себя. Ему не требовалось компании, чтобы наполнить свою жизнь существованием, не нужно было слушать болтовню, чтобы понять, что он не одинок. Сейчас оглушительная тишина бьет по ушам, отсутствие товарищей ощущается кожей, привычный ритм жизни сбит и он не знает, как адаптироваться к этому. К этой новой реальности, где он так привязывается к кому-то, чтобы опускаться до беспокойства. Ему ведь должно быть все равно. Он не должен убиваться по кому бы то ни было. Перед глазами встает сам Аккерман образца десятилетней давности: в простой одежде, с ножом в руке, покрытой чужой кровью. Он глядит хмуро, исподлобья, осуждающе. Человек, который клялся всегда оставаться один. Тот, кто не пускал под свою броню никого. Расчетливый манипулятор, живущий только чтобы жить. Без целей, без перспектив. Он усмехается над современной версией себя. Слишком обеспокоенной, слишком подверженной эмоциям, слишком слабой. И Аккерман не знает, кто из этих двоих он сам. Настоящий он. Все окончательно выходит из-под контроля, когда Леви все же видит ее. Звон колокола разрывает ночную тишину, оповещая всех спящих солдат разведки о приближении кого-то. Люди стремительно вываливаются во внутренний двор, ближе в главным воротам, чтобы встретить колонну путников. По толпе тут же расходится молва о том, что едет командир, и Аккерман уже стоит в первом ряду. Идеально выглаженная форма сидит на нем как влитая, волосы уложены, только лишь под глазами залегают глубокие синие тени. Он не ложился спать, вероятно, уже пару дней, а выглядит так, будто оделся и собрался за пару минут. На лице — привычная маска отстраненности. Плечом к плечу с ним еще пара офицеров, приготовившиеся докладывать о текущем положении Смиту. Ворота распахиваются, пуская путников домой. Вереница вороных коней врывается в ночной двор стремительно, никто из всадников не спешивается до самых стойбищ, медленно рассекая притихшую толпу. Она замыкает пятерку. Едет последней, держа спину ровно, но в глазах, скрытых капюшоном дорожного плаща и очками, улавливается измотанность, смертельная усталость и толика тоски. Ее взгляд блуждает по лицам, разглядывает мужчин и женщин, словно незнакомцев, и Ханджи облегченно выдыхает, видя его прямо перед собой. Губы изгибаются в легкой улыбке и женщина может поклясться, что вновь научилась дышать после нескольких утомительных дней в столице. Аккерману достаточно одной ее фигуры, живой и невредимой, чтобы унять внутренний ураган чувств. Он уходит в свою комнату так же стремительно, как ветер гоняет пожухлую листву под его ногами. С Ханджи все хорошо, и эта мысль отчего-то звучит как самая прекрасная новость, которую ему доводилось слышать за последнее время. Неделя постоянного нервного напряжения отступает, мужчина чувствует, как дышится гораздо легче. Будто раньше что-то сдавливало горло, не давая доступ кислороду, а теперь он вдыхает полной грудью и голова предательски кружится. Все это лишь физиология, напоминает себе капитан. Запирает за собой дверь, прячась то ли от людей снаружи, то ли сам от себя. Приваливается спиной к ближайшей стене, ощущая, как бесконечная усталость наваливается на него внезапным порывом. Придавливает, ложится неподъемным грузом на плечи, заставляет вмиг потяжелевшие веки прикрыться. Для него все это слишком… Проживший целую жизнь в бесчувствии, полном вакууме, лишенном эмоций, то что ему приходится сейчас переносить — чересчур ярко. Он не привык ничего ощущать, он не знает, как с этим управляться. Что делать, когда тревога за другого больше тревоги за собственную жизнь? Как вести себя, когда буквально испытываешь боль от отсутствия человека рядом с тобой? Леви хочется сжать голову руками, давить на черепушку до тех пор, пока она, вероятно, не треснет под его сильными пальцам. Тогда обломки пронзят мозг и подарят, наконец, желанный покой. Когда в дверь три раза стучат, он не открывает. Все жившие когда-то в этом крыле офицеры — погибли. Тут обитают только они вдвоем и призраки. Больше никого годами сюда не подселяют и по ту сторону деревянной преграды может стоять только один человек. Тот единственный, которого хочется видеть. Тот, кому Леви не открывает. Не может себя заставить совершить такое простое и обыденное действие: поднять руку и повернуть ручку двери. Тело сковывает силками, ладони будто наливаются свинцом и Леви не находит сил шевельнуться. Испытывает глубоко внутри такое редкое для него чувство, которому даже имя дать не может. Страх? Леденящий, морозом распространяющийся по крови. — Леви. Ее голос звучит глухо, он слышит ее будто сквозь толщу воды. Словно погрузился на самое дно, а кто-то с берега продолжает упорно звать, выкрикивая его имя. Ханджи повторяет его несколько раз, прежде чем дрогнувшей рукой он все же распахивает перед ней дверь. Леви не успевает и глоток воздуха пустить в легкие, как оказывается прижат к стене. Ее порыв — больше нападение, чем возбуждение. В каждом движении такая обескураживающая сила, что Леви застывает в немом удивлении. То, как она сковывает его объятьями, как сжимает плечи в безумном движении… Капитан порой забывает, кто перед ним стоит. Не просто женщина, не просто заучка в толстенных очках. Ханджи первоклассный боец, элитный офицер, сильнейшая боевая единица. Ее тело — отражение многолетних изматывающих тренировок. Твердое и крепкое, словно сталь. Сильное, выносливое, прекрасное. На ней та самая его рубашка, которую она однажды украла и так и не вернула. Хлопковые брюки, едва держащиеся на исхудавших бедрах. Волосы настолько мокрые, что вода крупными каплями скользит прямо на пол, стекает по ее смуглой шее, скрываясь за высоким воротом. Белая ткань намокла, обтягивает ее тело слишком плотно, подчеркивает каждый изгиб. — Леви… Его имя ее голосом напоминает скорее выдох облегчения. Она не меняет позы: все еще стоит катастрофически близко, обнимает слишком крепко — Леви ощущает, как ее пальцы вдавливаются в его плечи, как острые ногти царапают кожу, даже сквозь форму. Она цепляется за него. Не может отпустить ни на миг, и Леви позволяет ей эту маленькую игру. Вдыхает ее такой родной запах полной грудью. Ханджи для него — дурман, окутывает сознание мягкой вуалью и он теряется в моменте ее близости. Ханджи знает, коротышка зол. Раздражен, едва держит себя в руках. Его эмоции так легко считываются в его выражении лица, когда она видит его во дворе штаба, где он, а майор в это уверена, ждал только ее. Что-то эти шесть дней настолько дестабилизируют капитана, что он более не способен скрывать эмоций, хотя едва ли в мире нашелся бы человек, который бы так же хорошо контролировал себя, как Леви. Дверь позади них давно захлопнулась, отсекая всякие возможные пути к отступлению. Майор и капитан буравят друг друга взглядом в звенящей тишине и никто не предпринимает никаких действий. Они просто стоят, молчаливо упиваются моментом воссоединения, снова привыкают к близости их тел, к ощущению мягкой кожи под кончиками пальцев. Леви не может противостоять Ханджи. Никакие его внутренние терзания больше не сравнятся с той силой, с которой его тянет к ней. Капитан подается вперед, немного привставая. Касается губами ее сухих шершавых губ нежно. Пробует на вкус, будто делает это впервые. Совершает хитрый отвлекающий маневр, заставляющий Зое расслабиться. Обмякнуть рядом с ним и потерять бдительность. Резко поменяв их положение, он вдавливает ее в стену, где секундой ранее стоял сам. Из ее легких весь воздух мгновенно выходит, она давится раздраженным вскриком, который так и утопает в касании губ к губам. Леви ощущает привкус горечи на языке, будто майор пила лекарства по дороге к нему. Или виски, что более вероятно. Тонкие пальцы алчно исследуют ее тело, забираются под рубашку, смыкаясь где-то у нее под грудью. Кожа плавится под его руками, каждое касание распаляет, пускает уничтожающий все на своем пути разряд тока. — Больше не… — сквозь стон произносит Зое. — Не джентльмен? Леви фыркает в ответ. Стягивает ненужную рубаху через голову, оставляя майора по пояс обнаженной перед ним. Отстраняется на мгновение, чтобы пробежать по оголившимся участкам жадным взглядом, прежде чем припасть обратно к ее губам. Влажными поцелуями спускаясь к шее, капитан обхватывает рукой грудь, подмечая что та — идеальна, будто создана именно для его ладоней. Ханджи выгибается дугой, не в силах выдавить из себя ничего, кроме низкого гортанного стона, исходящего, кажется, откуда-то из глубин ее чертовой души. На нем слишком много одежды и это не дает ей покоя. Самостоятельная попытка освободить Аккермана от формы проваливается: Зое не справляется с ремнями, сковывающими его тело. Вот бы можно было просто выдернуть рубашку и брюки из-под амуниции, мороки было бы куда меньше. В голове на мгновение вспыхивает до одури пошлая и забавная картина и Зое хихикает, словно сумасшедшая. Когда на Леви остается настолько же обнаженным, как и сама Ханджи, она больше не улыбается. Застывает, задумчиво глядя на его грудь, исполосованную шрамами, и на самый огромный, идущий поперек, зашитый лично ею. Она помнит тот день, он стоит у нее перед глазами до сих пор. То, как она впервые коснулась его разгоряченной кожи. То, как он ей это позволил и сколько боли она ему тогда причинила. Мягкими губами Ханджи очерчивает уродливую отметину на груди от правого плеча до ребер с левой стороны. Каждый невесомый поцелуй ощущается извинением за причиненную боль, разрядом тока, возбуждением, мягко расходящимся по всему телу: от самого сердца до кончиков пальцев. Леви подается ей навстречу, не в силах сдержать всепоглощающее желание оказаться как можно ближе к ней. Очерчивает тонкими пальцами каждый изгиб ее стройного тела, едва касаясь гладкой кожи, оставляя за собой вереницу мурашек на бедрах и животе. — Изголодалась, очкастая? Его издевка безобидная и Ханджи знает, он произносит этого исключительно ради себя самого. Чтобы отвлечься, успокоиться, переключиться. Вернуть себе крупицу контроля. Женщина выпрямляется, слегка нависая над капитаном, проводит одной рукой едва ощутимым движением по паху, а другой касается щеки. Смотрит прямо в глаза, неотрывно. Упивается тем, как они темнеют, становятся похожими на предгрозовое небо, почти черными. — А ты, капитан? Леви нервно сглатывает. Он не отрицает. Глупо было бы лгать женщине, держащей тебя за член. Он подается бедрами вперед, стремясь облегчить желание. Обессилено упирается лбом в стену возле ее плеча. Ловит ртом разгоряченный воздух, легкие жжет от таких частых вдохов, а голова снова и снова кружится. Перед глазами все плывет, картинка растворяется в пелене возбуждения и все вокруг становится неважным и неинтересным. Только ее прикосновения, что прожигают в теле огромные зияющие дыры, имеют значение. Как уже однажды Леви подмечал, нерешительность не была в характере Зое. Поэтому его не удивляет, когда она отстраняется от него, только чтобы подцепить ногтями край брюк, опуститься на корточки и медленно стянуть их вместе с бельем, помогая ему выпутываться из сапог и штанин. Ее хищный взгляд снизу вверх, то как она неторопливо обводит твердую плоть, проводит несколько раз по всей длине, и снова встает на ноги действуют как нож в сердце. Картечь в голову. Фатально. — Не сегодня, капитан. Ухмылка на лице коварная, обещающая продолжение, от которого уж точно ему не уйти. В голове мгновенно возникают не самые целомудренные картины, где Леви уж точно не джентльмен, а Зое не скромная барышня. Аккерману до дрожи в руках хочется вернуть долг, поэтому они слишком быстро оказываются на кровати, прямо поверх покрывала. Ханджи под ним настолько разгоряченная, что о ее кожу металл плавить можно. Он стаскивает с нее оставшуюся одежду и отбрасывает куда-то в сторону. Ему даже не хочется думать о валяющихся по всей комнате вещах, все на чем он сосредоточен — это на женщине, лежащей перед ним. Она абсолютно не стесняется его. Ханджи Зое горячая и открытая. Смело разводит бедра в приглашающем жесте, откидывает голову на подушку и прижимает ладонь ко рту, когда Леви проходится по внутренней стороне бедра костяшками пальцев, задевая самые чувствительные места. Ее стоны такие сладкие, такие возбуждающие, что у мужчины скулы сводит от того, как сильно он сжимает челюсти, пытаясь не произнести ни звука. — Черты бы тебя побрал, капитан. Ханджи выгибает шею навстречу его жарким поцелуям. Вздрагивает, когда он прикусывает нежную кожу, тут же зализывая место укуса. Фантастическое удовольствие сплетается с нотками боли и это ее любимый коктейль. То, чего ей так хочется, то, чего она так страстно желает именно с этим мужчиной. Его мягкие поцелую и царапающие зубы, обожание и горечь, слившиеся в прекрасную мелодию ее стонов. Когда он опускается к нежной груди и невесомо проводит языком по уже успевшему затвердеть соску, а затем втягивает его в рот, Зое ломается. Разрушается под его умелыми ласками, сдается его напору. Не сдерживается, стонет громко, так, что даже в дальних уголках штаба будет слышно. Вплетается пальцами в его темные волосы, направляя туда, где ей бы хотелось почувствовать его еще ближе. К другой груди, а затем по животу, ниже и ниже. — Где ты всему этому научился, коротышка? Леви в ответ хищно ухмыляется и не произносит ни слова. Зое знает, что ответ ей, наверняка, не понравится, но не может долго сосредотачиваться на этой мысли. Она ускользает от нее, как и все другие, когда Аккерман длинными пальцами собирает ее влагу, демонстрируя ей, насколько та готова для него. Ханджи глядит безвольно на его лицо между своих ног и откидывается обессилено обратно на подушку, когда он находит то самое место, прикосновения к которому заставляют ее вскинуть бедра навстречу его движениям. Леви кружит вокруг ее плоти, заставляя нервно извиваться, всякий раз, когда он излишне сильно задевает клитор. Ее нервы настолько на пределе, что она готова молить его оказаться ближе. Еще ближе к ней, в ней. И она выстанывает неразборчивые «пожалуйста» и «умоляю, Леви», задыхается очередным вдохом, когда он скользит в нее сначала одним пальцем, затем двумя. Двигается медленно, слишком медленно для нее, будто боясь сделать больно. Ханджи не выдерживает, тянет его за волосы наверх к своим ледяным губам, увлекает в поцелуй глубокий, томительный, влажный. Изучает его рот с особой тщательностью, как и подобает хорошей ученой. Чувствует, как Леви подхватывает ее бедро одной рукой, а другой направляет себя. Он медлит, постепенно двигаясь вперед, пока не входит до упора. Зое подмечает, что капитан закусывает губу почти до крови, пытаясь сдержать хриплый стон, рвущийся из груди. Он застывает, давая ей возможность привыкнуть, и начинает двигаться, когда понимает, что ее ноги обвиваются вокруг него, притягивая все ближе. Весь мир сжимается до одного простого действия: размашистых толчков Леви. Его руки ласкающей грудь, и пальцев, нежно касающихся клитора, выводящих причудливые узоры. — Посмотри на меня. Ханджи выныривает из водоворота ощущений и распахивает глаза. От Аккермана невозможно оторвать взгляд. Он ослепительно прекрасен в полутьме комнаты. Сильное накаченное тело, гладкие мышцы, перекатывающиеся при каждом резком движении, красивое лицо, открытое выражение, которое ей не доводилось никогда раньше видеть. Волосы растрепаны и неровными прядями спадают на лоб. На груди выступают капли пота от напряжения и жара, окутавшего их обоих. Леви смотрит прямо на нее, глаза в глаза. Нежно проводит рукой по щеке, едва сдерживая низкий стон. Вместо него шепчет ее имя. Повторяет несколько раз, словно завороженный, будто молитву читает. Ускоряет движение, чувствуя, что Ханджи почти достигает своего пика. Воздуха не хватает и, когда Леви входит резко, до основания, Зое скулит, зажимая рот рукой. Она подается ему навстречу, когда волна обжигающего удовольствия разливается от низа живота по всему телу. Ханджи исчезает на мгновение, растворяется в этом ослепительно прекрасном сильном ощущении, затмевающим все остальное. Впивается в предплечья капитана с такой силой, что на бледной коже тут же проступают алые следы от ее пальцев, но он не отстраняет ее и не перестает двигаться. Ускоряет темп до тех пор, пока не срывается в пучину наслаждения следом за ней, наваливаясь на нее сверху, утыкаясь носом в изгиб шеи. Его рваное дыхание опаляет, тяжесть тела ощущается чем-то родным, его мышцы расслабляются под ее пальцами, очерчивающими шрамы на его широкой спине. Ханджи далеко не в сознании, витает где-то в облаках, отдаваясь ощущениям, что разливаются в груди. Ей хочется врасти в него, не отпускать от себя больше ни на мгновение, чувствовать его руки на своей талии, губы на нежной коже и горячее дыхание на шее. Леви сегодня весь ее, в этом у женщины нет ни малейших сомнений. — Скучал по мне, Аккерман? Она шепчет тихо, игриво. Судорожно вздрагивает, когда ощущает вереницу поцелуев, тянущуюся от ключицы к губам. Леви отстраняется на долю секунды, глядя ей в глаза. Жмурится болезненно, очерчивая контур лица подрагивающей рукой. — Черт бы тебя побрал, Зое, — шипит он сквозь сжатые зубы, припадая к ее губам. Спустя шесть дней беспокойного ожидания, выматывающей экспедиции, где его сердце три раза чуть не останавливается, потому что он находится слишком далеко от нее, Ханджи здесь. Рядом, под его руками, губами, телом. У него под кожей, ядом распространяется по крови, расходится до самых кончиков пальцев. В ней целое сосредоточение чувств, она словно наркотик сегодня для него: у Леви нет и не было ни единого шанса оторваться. Зое его боль и одновременно его наслаждение, и с этими ощущениями ему только предстоит свыкнуться. — Это не ответ. Она смеется ласково, наигранно скромно прикрывает рот ладонью. Обвивает его руками за шею, притягивая к себе. Глядит, кажется не в глаза, а в самую душу, проникает туда, куда вход посторонним обычно закрыт. Прорывается через броню его отчужденности, выбивает себе место в его сердце, где планирует основательно обосноваться. Леви опускается к ее уху, чтобы прошептать всего две буквы. Д.А. И все остальное становится ему безразлично. Единственное, что волнует его сейчас, это ее карие глаза, полные вожделенного желания. Гулко бьющееся в груди сердце и целая долгая ночь впереди.