all the first times

Лихорадка приходит в Разведкорпус внезапной напастью. Неожиданно, поздней осенью, когда легион готовится к затяжному зимнему сезону, первый боец оказывается в госпитале. Синдромы до ужаса смертельны в своей простоте: высокая температура, озноб, судороги, кашель, отказ органов дыхания. Протекая несколько дней, к концу первой недели болезнь забирает почти половину зараженных. Выкашивает личный состав не хуже кровожадных титанов, неожиданно отнимает жизни сильных воинов, не оставляя им шанса на какую-либо борьбу. Леви знает, что болезни внутри стен не редкость. Случались они и в подземном городе, отравляли население, забирали самых слабых и уязвимых: детей, стариков, бедняков. Тех, кто даже по меркам их мира был на самом дне. Такие погибали мгновенно, заразе хватало суток, чтобы ослабленный организм переставал дышать. Эта борьба была абсолютной неравной и это выбивало капитана из колеи. Невозможность хоть каким-то образом противостоять врагу воспринималась Леви как личный проигрыш. Даже не смотря на то, что это была не его война. Тут сражались лекари, люди, обученные врачеванию, те, кто трудились на благо разведки годами, вправляя вывихи, штопая глубокие раны, ампутируя конечности. Эти незримые, но такие важные члены их корпуса сейчас были на первом месте, и у Аккермана кулаки против воли сжимались от того, что он никак не мог помочь. Узкий круг близких ему людей заражается одним из первых. Почти все, кого он знает хорошо, ютятся на узких койках просторных, но душных помещений госпиталя. Изнывают, лишенные возможности излечиться быстро. В этой борьбе им помогают разве что укрепляющие отвары и личное здоровье, которое не у всех было в таком уж идеальном состоянии. Годы изнуряющих экспедиций не шли на пользу некоторым его товарищам и Леви приходится наблюдать их мучительные, совершенно несправедливые смерти. И сжигать их измученные тела тоже приходится ему. Этот сильный крепкий мужчина едва ли не единственный из тех, кого напасть не касается вовсе. Он абсолютно здоров, полон сил и энергии в противовес толпам умирающих товарищей. Леви ненавидит похороны, никогда не присутствует на них, игнорирует все приказы Смита, осознанно прячется от этого. Но сейчас ему не самоустраниться, некуда бежать, нет смысла скрываться. Если не он, то гнить телам умерших на широком плацу днями и неделями, множить заразу, распространять ее ветром по всем окрестностям. Огонь ослепительно прекрасен, взмывает столбом к закатному небу, греет продрогшие кости. Это отвратительно, пытаться унять леденящий холод у погребального костра, но капитан измотан. Не может больше держаться и, поскольку вокруг нет никого, кто мог бы уличить его в эмоциональности, он присаживается на корточки и тянет руки к источнику тепла. Пальцы немеют от долгих часов тяжелой работы. Вместе с еще несколькими, держащимися на ногах, он переносит тела, монотонно перемещается между лазаретом и небольшой площадью, где обычно они прощаются с теми, кто пал в битве. Кто доблестно сражался и проиграл. Леви за эти дни закрыл столько глаз, что не счесть. Эти взоры, наполненные агонией, изнывающие от многочасовых мучений, застывали слишком внезапно. Будто человек хотел бросить мимолетный взгляд на небо, который становился последним. Завершая погребение, капитан в абсолютном молчании возвращается в штаб. Стремительно пересекает длинные коридоры, чтобы как можно скорее оказаться в ванной. Моется тщательно, ошпаривая бледную кожу горячей водой, трет душистым мылом с неконтролируемым остервенением, будто он весь целиком, с ног до головы покрыт грязью. Ему мерзко от самого себя и каждый раз, глядя на свои перепачканные ладони, Леви борется с непреодолимой силы желанием вымыть руки. Чистая одежда позволяет вздохнуть чуть свободнее, дарит фантомное успокоение, совершенно призрачное и нереальное. Его день принятием ванны вовсе не завершается. Он не падает, измотанный, в теплую постель, не зарывается лицом в подушку, не проваливается в лечебный сон, не дает своему организму так необходимый тому отдых. Леви бредет знакомым маршрутом в ярком свете ламп. Несмотря на поздний час, жизнь в корпусе кипит. Там и тут слышатся крики и болезненные стоны. Те, кто не в смертельном состоянии, находятся в казармах, оставлены на полное самолечение. Из-под массивной двери пробивается свет и капитана это нисколько не удивляет. Лишь волна злости проходит по телу, но мужчина ее искусно сдерживает. Даже если хочется убить своего командира, он дал клятву его защищать. Опрометчивое решение. Эрвин Смит заражается одним из последних, но не минует участи большинства своих подчиненных. На обескровленном лице не остается жизни, скулы заостряются, кажется о них порезаться можно, если прикоснуться, глаза болезненно впалые, окруженные синевой. Руки и ноги едва поднимаются и шевелятся, а грудь сдавливает резкой тянущей болью каждые несколько минут. Он измучен, Леви замечает это, стоит приоткрыть дверь и бросить взгляд на его понурую фигуру. Блондин лежит на длинном красном диване, заваленный бумагами, какими-то книгами и записями на обрывках листов. Рядом на небольшом столике, куда капитан обычно кладет свой чайник, водрузились друг на друга десяток чашек с противным на вкус травяным отваром, который должен укрепить организм и помочь тому справиться с хворью. Насколько хорошо травки работают, Леви не знает, но он снадобья не принимает. Отдает свою долю нуждающимся, потому что его тело, очевидно, прекрасно справляется само. Поддержка извне ему ни к чему. — Жив, командир? Смит закатывает глаза, заходясь в приступе кашля такой силы, что книги летят на пол, а руки оказываются окроплены темными пятнами крови. Леви в ответ брезгливо протягивает ему платок. Один из многочисленных, которые он носит с собой в каких-то кошмарных количествах. Едва успевает распихивать по карманам чистые. — Жив, но ты явно в лучшем состоянии, — хрипит Эрвин, пытаясь привести дыхание в норму. — Докладывай. Леви — глаза и уши штаба. Тот, кто ведет учет потерь, пересчитывает рано утром и поздно вечером по головам тех, кто еще способен открыть глаза. Непринужденно, будто читает сухой отчет в столице, не значащий для него абсолютно ничего, капитан перечисляет имена тех, кто испускает дух, не в силах победить невидимого врага. Слова размеренно льются из него, он преподносит информацию четко, без лишних деталей, не желая вообще загружать голову Эрвина этими вещами. Аккерман вообще слишком печется о состоянии своего командира. Берет на себя его ответственность. Пишет его отчеты, выполняет его обязательства, расписывается вместо него в бумагах, отправляет от его имени гонцов в Митру. Делает все возможное, чтобы облегчить товарищу момент его болезни. Знает, как Смит не переносит этой слабости, и старается не акцентировать на этом излишнее внимание. — Картина удручает. Такими темпами от нас останешься только ты. Может быть, этого и будет достаточно, лучший боец… Последнее слово тонет в очередном удушающем приступе, но командир, на удивление, смеется. Хохочет, едва сдерживаясь от того, чтобы не выплюнуть собственные легкие. Леви в ответ морщится, отворачивается от него, скрещивая руки на груди. Ему непринужденность Смита действует на нервы. Хочется треснуть тому по голове, чтобы привести в чувство, но капитан сдерживается изо всех сил, сжимая кулаки. — Ты настолько это прозвище ненавидишь, что я его даже произнести не могу. Командир еще пару мгновений буравит спину подчиненного тяжелым взглядом, прежде чем разорвать тишину своим оглушительно громким шепотом. — Ты ходил к ней? Леви напряженно застывает, будто не ожидает этого вопроса, хотят тот звучит каждый день. После доклада и дежурной вежливости Эрвин привычно интересуется здоровьем подруги, тревожно опуская глаза в пол. Он покорно ждет ответа от мужчины, боясь до дрожи в руках услышать, что Ханджи Зое умерла. Ему не хочется представлять, как Аккерман опускает ее веки, прикрывая глубокие карие глаза навсегда, как заматывает ее тело в простыни, несет на руках по двору и укладывает на костер. Орудует огнивом, добывая очищающий все огонь и поджигает, отправляя безумную в последний путь. Эта картина так часто предстает его внутреннему взору, что Эрвин, обессиленный, порой, не отличает видение от реальности. Кричит в пустоту комнаты имена, как ему кажется, погибших товарищей. — Она жива. На большее Аккерман не способен. Заставить себя выдавать подробности ее состояния Смиту у него не находится сил. Он не может говорить об этом, не хочет описывать, как сидит у ее постели ночами, не смыкая глаз, играя в голове с ужасающими мыслями. Ханджи не приходит в себя третий день, почти семьдесят два мучительных часа ее организм едва держится на плаву, борясь с высокой температурой. Ее трясет в беспамятстве, конечности сводит болезненными судорогами и она кричит во сне, не в силах очнуться. Капитан стирает выступающий на лице пот мокрой тряпкой, даже уколы учится ставить, лишь бы быть полезным. Выполняет все указания докторов, которые нервно мечутся между больными, не успевая оказать помощь каждому. Его поглощает паника. Когтями впивается в сердце, раздирая то в клочья. Леви уже и не помнит, когда то билось в последний раз ровно. Каждая его мысль против воли возвращается к ней, к ее ясному задорному взору, ее смеху, ее нежным рукам, блуждающим по его телу. Ханджи в его голове, прочно там обосновалась, не отпускает хмурого мужчину, как бы тот не силился убежать. От нее не отделаться, ее образ слишком ярко стоит перед глазами, а в ушах звенит ее громкий голос, как бы он не затыкал их руками. Покинув пост в кабинете командира, мужчина направляется в госпиталь. В длинном помещении стоят три ряда узких коек. Вокруг непроглядная тьма, даже луна не освещает через узкие окна комнату, но Леви этого не требуется. Он точно знает, куда направляется, и ноги сами идут к крайней в правом ряду кровати. В углу, у самой стены лежит она. Исхудавшая, истощенная, все еще не приходящая в себя. Десяток пар глаз тех, кто в сознании и не спит, утыкаются в невысокую фигуру Леви, но он уже имеет к ним иммунитет. Не замечает ничего вокруг, не тревожится ни о чем, кроме очкастой. Ее лицо слишком открытое и умиротворенное, бледное, не скрытое стеклами очков, напоминает больше детское. Дрожащей рукой капитан проводит по ее скуле, очерчивает линию челюсти, жмурясь. Ему кажется, любое его касание способно оставить порез на источившейся коже. Она на ощупь шершавая, по мертвецки холодная, и мужчина склоняется к ее груди, прислушиваясь. Сердце стучит тихо, медленно и гулко, а его собственное пропускает удар. Жива. Слово вертится на кончике языка, отдавая горечью и безысходной, всепоглощающей беспомощностью. Ощущение это гадкое, сковывает тело, словно цепями, не дает оторваться от женщины, и Леви так и застывает, прижимаясь лицом к ее мокрой рубахе. Слушает, слушает и слушает, наполняясь этим простым звуком. Ничего другого, кажется, в этот миг больше не существует. Лишь она, едва, но живая. Борющаяся, не сдающаяся цепким лапам смерти. — Ханджи? Его тихий голос дрожит и это не имеет никакого значения. Женщина привычно не отзывается, но Леви все равно зовет. Пытается достучаться, хотя знает, что не выйдет. Делает это скорее для самого себя. Понимает, что не сможет спокойно спать, если не сделает все возможное, чтобы очкастая не умерла. Эту мысль он избегает намеренно. Блокирует, запирает в сознании на огромный замок и выбрасывает ключ. Ему не хочется даже думать об этом, потому что Аккерман не готов ее терять. Когда он впервые ловит себя на этой мысли, то застывает на месте, обескураженный настолько, что не может пошевелиться. Эта новая реальность его пугает. Заставляет недовольно кусать губу, постоянно вертеть что-то в руках, делает его нервным. То, с какой скоростью он привязывается намертво к безумной ученой, ненормально. Как бездумно он пускает ее под броню отчужденности, как позволяет ей проникать в самые темные уголки души. Зое из раздражающей сослуживицы превращается в человека, которому дозволено непозволительно многое. Метаморфоза поражающе ужасна. От особы, которую хочется высечь за дурость, до женщины, от которой не можешь оторваться. Ханджи исключительна, и капитан сам делает ее таковой. Добровольно отдает ей власть над собой и удивляется теперь боли, отдающей где-то в районе груди. Каким дураком он был, чем он думал, сближаясь с некоторыми офицерами. Глупец, позволивший привязанностям взять верх над здравым смыслом. Сможет ли он после смерти любого из них просыпаться, как раньше? Нацеплять на лицо дежурную, ничего не значащую мину и продолжать выполнять приказы, словно он и сам вовсе не жив? Иногда Леви кажется, что быть бездумной машиной, подчиняющейся другим, так просто. Не надо волноваться о будущем, не стоит переживать вообще ни о чем, кроме своей собственной жизни. У тебя есть кров, есть пища и есть смысл. Взгляд цепляется за измученное женское лицо и Леви хочется кричать. От того, что она важна ему. И от того, что он не знает, как помочь ни себе, ни ей. Засыпая на жестком стуле после проведения всех дежурных процедур, капитан ни о чем не думает. Старается очистить сознание вообще от чего бы то ни было. Убирает голоса, образы, мысли, все, что может переманить на себя его внимание. Аккерману хочется отключиться. Дать разуму отдохнуть, погрузиться, наконец, в сон, восстановить силы. Леви так смертельно устал от терзаний души, что едва держится последние дни. Столько смертей это слишком даже для такого безэмоционального человека, как он. Каждая остается с ним новым шрамом, помечая мужчину своей гадкой меткой. Скоро ему понадобится новый ящик, куда он будет складывать нашивки тех, кто покинул этот мир. Отдых оказывается совсем непродолжительным, а пробуждение — одним из самых приятных за неделю. Открывая глаза, Леви видит руку, слабо тянущуюся к нему сквозь небольшое пространство, отделяющее его от узкой кровати. Два омута темных глаз смотрят с прищуром, слеповато, пытаясь разглядеть мужскую фигуру. Губы беззвучно что-то шепчут, по подбородку стекает несколько капель крови. Зое едва держится, крупная дрожь прошибает все тело. Капитан запоздало понимает, что женщина тянется не к нему, а к воде, стоящей на тумбочке. Подскакивает, как ошпаренный, выныривая из своего сна стремительно, подает ей стакан, приподнимая за спину, помогая, наконец, напиться. В каком-то совершенно неосознанном порыве, Леви опускается перед ее кроватью на колени, совершенно не думая о грязном поле, о пыли и антисанитарии вокруг. Ему просто не хочется, чтобы женщина лишний раз напрягалась и это желание настолько сильно, что перебарывает любую его брезгливость и чистоплюйство. На что вообще он готов ради этой женщины? Ее холодная ладонь ложится на его щеку, притягивая к себе. Слабая улыбка трогает губы, Ханджи пытается что-то сказать, но не может. Воздуха не хватает, в горле так смертельно пересохло, что даже стакан воды не помогает. Она давится каждой буквой. — Молчи, очкастая. Не напрягайся. Аккерман шепчет так, чтобы не разбудить других больных. Пользуется моментом, помогая Зое переодеть длинную, насквозь пропитанную потом и кровью рубашку на чистую и свежую. Протирает ее исхудавшее тело влажной тряпкой, аккуратно прочесывает непослушные пряди, закручивает их в тугой жгут, чтобы те не разлетались по подушке, спутываясь. Помогает женщине удобнее устроиться в постели, взбивает подушку, встряхивает одеяло, аккуратно укрывая ее. Заставляет выпить свежий отвар из трав и принять лекарства. Температура падает и это хороший знак. Ее рука все также неотрывно находится на лице капитана. Пальцы поглаживают скулу, выводят причудливые, гипнотические узоры на шершавой коже. Леви все также стоит на коленях перед ней, опускается вновь на жесткий пол, как только Ханджи снова укладывается в постель. Картина завораживает, и те немногие, кто не спит и может ее наблюдать, стыдливо отворачиваются, прячут взгляды, чтобы ненароком не прервать момент их близости. Потому что даже для людей в лихорадке эта сцена видится до боли интимной. То, как майор Зое отчаянно цепляется за него, тянется к нему, ища поддержки и то, как капитан Аккерман преклоняет перед ней колени, опускает голову, сдается ей целиком. Леви отстраненно думает, что был в такой позе едва ли пару раз в жизни. В юности, когда его добрый опекун преподавал ему уроки жизни, и в тот день, когда он повстречал Разведкорпус. Когда Мик любезно окунул его лицом в лужу, заставляя склониться перед Эрвином. Все эти моменты связаны с унижением и уж точно никак не были добровольными. То, что происходит сейчас — совсем иное дело. Леви внезапно хочется быть рядом с Зое. Костьми лечь, если она попросит, и ему лишь остается надеяться, что женщина не догадывается о том, какой властью над ним она располагает. — Леви. Ее тихий голос скорее напоминает хрип, но Ханджи наконец произносит то, что так хотела сказать. Лишь его имя, в котором зашифровано все. Это одновременно и немой вопрос, и отчаянная просьба. — Спи, Ханджи. Я буду рядом. Майор вздрагивает. То ли от того, как ее имя звучит его низким голосом, то ли от этого обещания, такого успокаивающего, но одновременно неправдоподобного. Зое еще долго смотрит на него, не в силах закрыть глаза, а Аккерман думает, что ему стало гораздо легче дышать от одного простого факта, что она жива.