all the first times

Леви ищет ее уже с десяток минут. Петляет длинными незнакомыми коридорами, делает большой круг по зданию, куда их радушно разместили до момента коронации, пока не натыкается на Бернера Моблита, стоящего возле ее спальни. Молодой человек подпирает стену аккурат рядом с дверью в комнату майора. В руках у него несколько увесистых папок с номером исследовательского отряда Зое, пару тетрадей с торчащими листами и чернильница. — Потерял свою занозу в заднице? Леви спрашивает спокойно, ни один мускул на лице не дергается, хотя сам капитан изрядно тревожится. Не может отыскать очкастую в этом временном убежище и, видимо, не одинок в своих поисках. Судя по растерянному лицу ее помощника, ему также неизвестно местонахождение Ханджи. — Вообще-то нет. Я знаю, где она, просто никак не могу дождаться ее. — И где же? — В ванной. Леви удивленно вскидывает бровь. Он обыскивает штаб вдоль и поперек: заглядывает в казармы, столовую, госпиталь, кабинет Эрвина, даже в стойбища наведывается. Но ванная комната командирского крыла точно на последнем месте в списке помещений, где можно было бы обнаружить майора. Даже найди Леви ее спящей под деревом во внутреннем дворе, и то удивился бы меньше. — И давно она там? — спрашивает капитан, совладав с изумлением. — Час. Лицо Моблита становится печальным и хмурым и Леви, кажется, все понимает. Улавливает по потухшему тяжелому взгляду, что малец обеспокоен за свою начальницу, но бессилен ей помочь. Помощник Ханджи сродни открытой книге даже для такого обделенного эмпатией капитана. У него словно на лбу светятся огромными буквами все его чувства и Аккерману даже не требуется никаких словесных объяснений. Он сдержанно кивает, принимает из рук парня бумажки, которые складывает на своем столе аккуратной стопкой. Хватает полотенце и парочку чистых рубашек, твердым шагом направляясь в ванную комнату. Ханджи не в порядке. Нет иных объяснений, почему эта упрямая женщина может провести час за банными процедурами без угрозы быть выпоротой. Несмотря на все труды Леви, приучить Зое к чистоплотности не представляется возможным. Она едва ли торчит в душе больше пары минут, не желая тратить драгоценного времени на столь бесполезное мероприятие. Единственным исключением является их совместное принятие ванны, но такая возможность у капитана и майора появляется крайне редко. Леви идет настолько быстро, что вот-вот перейдет на бег. Надоедливые мрачные мысли мечутся в голове как птички в запертой клетке, пытаясь заклевать его днями и ночами, особенно сейчас. Мозг подкидывает не самые позитивные картины того, что могло приключиться с Ханджи. Возможно, ей стало плохо от полученного ранения и она просто не в силах подняться. Может быть, ее состояние ухудшилось и Зое лежит в ледяной ванной, не имея возможности даже позвать кого-нибудь на помощь. Может, она отключилась? Мужчина несколько раз моргает, стараясь избавиться от неприятного наваждения. К сожалению, привычка испытывать тревогу за все вокруг слишком сильно въелась в нутро, стала его вторым именем. Он едва ли может вообразить себя теперь без этого мерзкого ощущения волнения за все происходящие вокруг. Не в состоянии объяснить сам себе причуды своего поведения. Почему оглядывается по сторонам, почему находится в каком-то смятении с той самой секунды, как начинается эта заварушка с государственным переворотом. От того ли, что ему пришлось разделиться и с Зое, и со Смитом? Или из-за всего, что произошло в Тросте? Из-за сумасбродной попытки Ханджи спасти его жизнь? Или из-за новости о том, что серийный маньяк — его родной дядюшка? Когда Леви находит ее, то на несколько минут застывает в дверном проеме ванны настолько обескураженный, что не может сделать ни шага вперед. Внутри все сжимается от открывающейся картины и капитан нервно сглатывает, пытаясь понять, что ему делать дальше. В помещении холодно словно в склепе. Леденящие тело и душу порывы ветра немилосердно врываются сквозь распахнутое широкое окно. Ночной воздух свеж, но колюч, пахнет столичной грязью и приближающейся грозой. Неприятно лижет все открытые участки кожи, треплет идеально уложенные волосы. Мокрый белый кафель бликует в свете газовых ламп и больше напоминает лед на зимнем озере: тут и там виднеются трещины. Ханджи сидит на нем абсолютно обнаженная, забившись в угол одной из кабинок, подставляя бледное тело потокам воды, льющимся из крана над ней. Леви уверен — она ледяная. На ней нет живого места. Зое подобно одной большой открытой ссадине. Тут и там виднеются царапины, кровоподтеки, огромная гематома во всю спину в том месте, где она приложилась к колонне на полной скорости. На плече расцветает алая рваная рана от гарпуна, пронзившего тело насквозь. Кровь сочится, стекая по руке тонкими струйками, смешиваясь с каплями воды, превращая пространство вокруг майора в светло розовое озеро. Но Ханджи, кажется, вовсе не чувствует боли и не замечает плачевное положение своего плеча. Она слишком увлечена собственными ладонями, чтобы обратить внимание на жуткое ранение. На ее кистях и пальцах уже не виднеется живого места, она трет с остервенением жесткой мочалкой нежную кожу, раздирая ее, оставляя глубокие царапины. Леви требуется непозволительно много времени, чтобы взять себя в руки. Он закрывает дверь за собой на ключ, скидывает сапоги и куртку и оказывается рядом с Зое, присаживаясь на колени возле нее. Ледяные капли тут же пропитывают одежду, та неприятно липнет к телу, но он игнорирует сей досадный факт, сосредоточившись на дрожащей женщине. — Ханджи, — тихий шепот звучит ровно и даже немного успокаивающе. Впрочем, майору невдомек. Она все также увлечена своим занятием, не видя ничего перед собой. Когда мужские руки нежно накрывают ее окровавленные ладони, Ханджи вздрагивает. Медленно поворачивается к Леви, глядя на него затуманенными широко распахнутыми глазами. Они не скрыты стеклами очков, блестят в ночи, словно два янтаря. Смотрит совершенно неосмысленно, слишком неосознанно для такой женщины, как Зое. — Она не испаряется, — рассеянно произносит она, переводя взгляд обратно на руки. Потому что не титанья, понимает Леви. Силы Разведкорпуса оказываются в этом здании сразу после того, как улаживают вопрос с Родом Рейссом. Ханджи, вероятно, все еще пропитана пылью и воспоминаниями о сражении с ликвидаторами Кенни, перепачканная кровью тех, кого ей удалось устранить в той чертовой пещере. Леви и сам выглядел не лучше пару часов назад, но быстро привел себя в порядок, не в силах выдерживать самого себя в таком состоянии. Но с Ханджи происходит что-то иное. За все годы их знакомства Леви впервые видит ее такой и даже затрудняется подобрать подходящее слово, чтобы описать то, что с ней творится. Она… растеряна? Разбита? Напугана? Крепкие мужские руки нежно накрывают ее узкие ладони, перехватывая жесткую мочалку и откидная ту в сторону. Зое не сопротивляется, слишком обессилена, чтобы хоть как-то выразить протест. Да ей и не хочется — близость Леви сродни домашнему покою, и ощущение безопасности в его присутствии быстро сменяет всепоглощающий страх, которым она была скована последние несколько часов. Капитан заботлив. Настолько, насколько вообще может быть такой человек, как он. Включает теплую воду, бережно смывает всю грязь с тела и волос, промывает ссадины и царапины, уделяя, конечно, больше всего внимания самой крупной на плече. Обрабатывает все ранки на кистях и ладонях, которые Ханджи успела нанести себе сама. Каждое его прикосновение  — четкое и лаконичное, но не лишенное трепета и бережности, и женщина переключает все свое внимание на движения его тонких пальцев по ее коже. Это действует гипнотически, отвлекает от той черной дыры с неприятными мыслями, которая засасывает Зое на дно, не отпускает все время, пока длится переворот. Все те дни, что она с Моблитом перемещалась из города в город, решая вопросы Разведкорпуса, сражаясь с столичной полицией, пытая, воруя, убивая… Ханджи была сродни натянутой струне, грозившей лопнуть в любой момент. Ей кажется, что все время она держалась на чистом упрямстве и привычке всегда выполнять приказ. Не позволяла себе чувствовать хоть что-то, не отпускала мысли, держала их в ежовых рукавицах. Но, несмотря на все свои попытки, в майоре Зое больше человеческого, чем в ком-либо еще в разведке. Она не может отстраняться от собственных ощущений, не обладает талантом держать каждую эмоцию и реакцию под контролем, как Леви, не столь же рассудительна, как Эрвин. Она вообще во многом уступает им обоим и эта мысль пугающе удручающая. — Что с тобой происходит? Леви усаживает ее на жесткую скамью, укутывает в полотенце, перевязывает чистыми бинтами ранения, фиксируя руку на груди. Пытается прочесать сломанным гребнем ее непослушные волосы. Пышные пряди запутались настолько, что больше напоминают огромное темное гнездо. Но капитан к такому привычен, перебирает пальцами в ее гриве выверенными движениями, сосредотачивается полностью на своих действиях. Взгляд Ханджи опускается на собственные чистые руки, но ей все еще кажется, что они залиты кровью. Будто вся она покрыта вязкой алой жидкостью, утопает в ней, захлебывается. Ей до сих пор не верится, с какой легкостью ей удавалось нечеловечески пытать Санеса: выдирать ногти, проводить раскаленным лезвием по коже, вырывать зубы. Как легко она использовала УПМ, чтобы незаметно подкрадываться и убивать столичных офицеров одним незамысловатым движением. Как она играючи вспарывала десятки животов клинками, предназначенными исключительно для истребления титанов. — Кто мы, после всего, что произошло за последнее время? Голос ее дрожит, надломлен, выдает с головой каждую эмоцию. А Ханджи не пытается себя больше контролировать. Не может. Исчерпала, кажется, все свои внутренние ресурсы, ощущает, как последние силы покидают ее, утекают по кончикам пальцев. Леви над ней застывает на мгновение, потупив взгляд. Ему невыносимо смотреть на Зое в таком состоянии. От той женщины, которая так хорошо ему известна, будто ничего не остается — только блеклая оболочка. Та, что смеется задорнее всех на белом свете, шепчет сейчас так тихо и бесцветно, что слова едва удается разобрать. Та, в ком больше всех энергии, сидит перед ним, ссутулив плечи. Будто не способна больше выносить все происходящее вокруг нее. В Ханджи не остается огонька, который обычно горит ярким пламенем, ослепляет капитана своей яркостью, обжигает, если подойти слишком близко или неосторожно прикоснуться. — Я все тот же, кем и был. Зое не требуются его разъяснения. Она и так знает, что ее капитан когда-то к подобному был привычен. Ханджи раньше никогда не произносила этого даже в своей голове, таила темную мысль на задворках сознания, скрывалась от нее. Как это глупо, прятаться от собственного разума, но она не могла позволить этой отраве распространиться. Леви убивал людей. В его личном деле нашлось много подробностей того, о чем никому не положено знать. О боях без правил, пытках, убийствах, грабежах, разбое. Несколько страниц, исписанных мелким почерком полицейского, документирующего внушительный список преступлений, совершенных, несомненно, Леви Аккерманом. Большинство из них пришлись на юный возраст, время, когда сама Ханджи читала книги в родительском саду и только размышляла о том, чтобы вступить в армию. После того дня ей нестерпимо хочется вычеркнуть из памяти каждую прочитанную букву. Стереть этот пласт информации начисто, чтобы не осталось и намека на ту правду, которая ей открылась. Ханджи не хочется верить, что человек, которого она знает так хорошо, имеет что-то общее с обвинениями в отчетах. Но глубоко в душе Ханджи все знает. Понимает это, когда подмечает, с какой легкостью Леви забивает Санеса до полусмерти. Какие четкие его удары, как ни один мускул на лице не дрожит. Она тогда заражается этой его уверенностью и хладнокровностью, а сейчас пожинает плоды. Тогда она с упоением мучила офицера, сейчас ее руки предательски дрожат. А Леви все также спокоен. Прочесывает аккуратными движениями ее волосы с самым отстраненным выражением лица, на которое способен. Его не трясет, в глазах нет слез, весь он — живая безучастная статуя. Тот, кто стойко переносит буквально все невзгоды, будто его вовсе и не трогает ни единое событие в его жизни. Зое, пожалуй, единственная, кто знает, что это не так. Только она одна на свете подмечает на дне серых радужек нескончаемый поток жгучей боли, горькой, желчной, рвущейся наружу, но так славно сдерживаемой. Ханджи видит, как порой Леви жмурится, лишь бы удержать свои эмоции в узде, как впивается ногтями в ладони, силясь привести самого себя в чувство. И капитан всегда в этом преуспевает. Сама же Зое слаба. — И ты все та же, кем была. Его шепот оглушает в тишине ванны, отбивается от растресканного кафеля и эхом разносится по пространству. Эти слова должны успокаивать, но Ханджи в них не верит. Играет в голове с вереницей тревожных мыслей, не в силах им противостоять. Корит себя за множество разных вещей, мусолит в все события, перебирает их, обдумывая где и как она облажалась. Ее просчет убивает пастора Ника. Ее решение отправить весь свой отряд в Трост приводит к его гибели. Ее недочеты, ее провалы. Кажется, она только и делала, что металась от одного места к другому, распыляла силы, не преуспевая нигде. Тяжелая рука ложится поверх ее обнаженной груди. Тело мгновенно прошибает неприятным холодом и Зое опускает глаза. Ощущает, как мужчина притягивает ее к себе, заставляя коснуться здоровой рукой того места, где под промокшей насквозь рубашкой гулко бьется сердце. Леви сидит перед ней, оперевшись на одно колено, сосредоточенно всматривается в глаза, будто пытаясь подобрать нужные слова. Ему привычно это не удается, нужные фразы не идут в голову, ему нечего сказать, несмотря на то, что желание помочь сидящей перед ним женщине нестерпимо. Но майору никогда этого и не требовалось. Она ощущает ладонями его размеренное сердцебиение, тяжесть его руки на своей быстро вздымающейся груди, и для Зое этого достаточно. — Ханджи. Ее имя окончательно выбивает из женщины дух и она буквально падает на капитана. Наваливается на него всем телом, мгновенно оказываясь в кольце крепких рук. Прижимается к нему как к последнему оплоту спокойствия, как к тому, кто всегда может защитить ее, кто всегда рядом. Боль резко пронзает перевязанное плечо и Зое закусывает губу, чтобы не вскрикнуть. Ее саму эта досадная рана нисколько не беспокоит по одной простой причине: она была получена в попытке защитить Леви. И оторви ей хоть всю руку, сожаления по этому поводу женщина бы точно не испытывала. Его рубашка и его брюки оказываются накинуты на Ханджи поверх всех бинтов, когда Леви подхватывает ее на руки. Трепетно прижимает к себе, укладывает ее голову на свое плечо. Держит уверенно и несет стремительно, рассекая пространство пустых коридоров большими быстрыми шагами. Зое лишь думает о том, насколько же это, вероятно, привычно — вот так идти ночью по штабу с ней на руках. Сколько раз Леви проворачивал такое? Среагирует ли кто-то, если застанет подобную картину? Они оказываются в ее комнате в считанный миг и капитан опускает женщину на идеально заправленную им же кровать, присаживаясь рядом. У него горит невероятное количество отчетов, которые к утру, самое позднее к обеду, должны оказаться на столе командира, а Аккерман отчего-то и не думает уходить. Не может. Сидит рядом с Зое, прикованный к ней, не в силах подняться на ноги. Стоит взглянуть на нее, как в груди разливается какая-то непостижимая, жестокая эмоция, которой сам Леви никак не может дать название. Просто потому что сталкивается с подобным впервые. — Останешься со мной? Ханджи просит тихо, искоса поглядывая то на капитана, то на свои раскрытые ладони. И, даже если бы Леви и имел силы оставить ее одну, то никогда бы не смог этого сделать. Потому что женщина перед ним настолько сломлена, что покинуть ее было бы преступлением. А капитану не хотелось больше быть преступником. Подаваясь вперед и оставляя на губах Зое легкий поцелуй, Леви запоздало понимает, какие-же они оба… сломанные. Истерзанные этой жизнью, вывернутые наизнанку, Цепляются друг за друга, как два щенка, едва открывших глаза. Не могут оторваться друг от друга, оставить даже несмотря на то, что в полной мере осознают, что все происходящее с ними — слабость. Капитан себе в жизни подобного никогда не позволяет, но, сидя рядом с этой женщиной, Леви сам добровольно избавляется от собственных же убеждений. — Я останусь, но буду писать отчет, — вздыхает горестно мужчина. — Принесу нам чего-нибудь с кухни. Возвращаясь, он приносит поднос с чаем и черствым хлебом — все, что ему удается раздобыть в незнакомом штабе поздней ночью. Усаживаясь за ее захламленный стол, Леви лишь удрученно глядит на кипу бумаг, прихваченных из его спальни: тут есть и документы Зое, но капитан знает, что она вряд ли сможет хоть что-то написать этой ночью. Они так и сидят до утра в абсолютном безмолвии, нарушаемом лишь скрипом пера о бумагу да цоканьем чашки чая о блюдце. Капитан пишет и ее отчет тоже, пока Ханджи смотрит на него, не отрываясь, всю долгую ночь.