all the first times

В голову будто вдалбливают раскаленные гвозди, с садистским наслаждением всаживая их все глубже и глубже. Виски сдавливает стальными тисками, предательская боль сладкими волнами накатывает на весь организм, заставляя непроглядную пелену падать на глаза, а дикий звон глухим набатом отдаваться в ушах. Нескончаемые потоки людской речи непрерывным надоедливым ручьем бегут неустанно где-то рядом с Леви последние несколько часов. Ему, привыкшему к определенному уединению, с каждой минутой становится все невыносимее находиться в обществе и, когда разбушевавшийся молодняк в столовой утраивает погром, он срывается. Этот пир во время чумы настолько кажется капитану неуместным, глупым, издевающимся над всем его существом, что он наотмашь бьет Йегера и Кирштайна с такой силой, с которой не стоило бы калечить солдат на кануне похода. Но он более не в состоянии сдерживаться. Раздражен до предела, до той тонкой грани, где бешенство выходит на первый план, пряча за собой все разумные мысли, беря под контроль полностью и его тело, и разум. Аккерман скрывается в укромном уголке с пинтой пива. Сидит на земле, привалившись спиной к пыльной стене, и слушает, слушает, слушает сопливые мечтания трех своих подчиненных, не желая никак выдавать своего присутствия. Юношеские идеалистические мечты, такие же наивные и слащавые, как и желания и стремления командира Смита. Ему в этой троице видятся другие люди, и Леви нервно сглатывает ком в горле, пытаясь отогнать наваждение. Перед ним не Микаса, Армин и Эрен, а совсем другие молодые люди. Иные голоса, говорящие похожие вещи, зовут из далекого прошлого. Потому что они сидели точно также, мечтали также, говорили тоже самое. Их лица стираются из памяти и это вызывает жгучую боль в груди от того, что капитан не может вспомнить веснушек на носу Изабель и кривой улыбки Фарлана. Ему не услышать никогда их ободряющих голосов, не почувствовать крепкой руки на плече, теплых сестринских объятий. — Сначала посмотрим на море! — кричит в ночную тишину Армин, а у Леви скулы сводит от напряжения. Этот малец до рези в глазах напоминает ему более молодую версию Эрвина, и желание вернуться в штаб и все же переломать ему ноги настолько сильно клокочет внутри, что капитан едва сдерживается. Ему неустанно кажется последние пару дней, что из адекватных людей вокруг него не остается никого. Лишь он один — оплот здравомыслия внутри чертовых стен. Будто все вокруг резко выключают мозги, ведомые призрачными мечтами о неведомых просторах за стенами. Леви подобное не трогает. Он, сменивший тьму подземелий на свободу лихих раздолий, имеет иммунитет ко всякого рода загадкам и мистификациям. Но ему казалось, что в Эрвине живет куда больше здравомыслия, что он куда более сосредоточен на выживании человечества, чем на раскрытии сомнительных тайн. Но командиру удается удивить. Даже обескуражить. Для него, бывшего когда-то ведущим бойцом в разведке, сильным и умелым, подстать целому отряду, в нынешнем состоянии поход не пережить. И, как бы Смит не храбрился, Леви не удается отогнать от себя мысль, что еще одного друга он в обозримом близком будущем потеряет. Заветный кейс с сывороткой жжет неприятно грудь во внутреннем кармане куртки и Аккерман слишком часто думает о том, что ему придется самолично превратить своего товарища в титана без единой гарантии на успех данного предприятия. Прошедший день ощущается невыносимой тяжестью на плечах. Разговор с Эрвином — горечью на языке и дрожью в руках от непреодолимого желания окончить задуманное. Выпитая пинта пива — непереносимой болью в висках. Когда гомон снаружи его укрытия утихает, мужчина поднимается на ноги, разминая затекшее тело. Перед этой сумасшедшей вылазкой ему необходимо выспаться. Закрыть глаза хоть на пару часов, чтобы дать организму восстановить силы, но Леви знает, что просто лечь в кровать — затея гиблая. Пустая трата драгоценного времени. Сон все равно не придет к нему, покуда он не окажется в непосредственной близости, под защитой безумия и непостоянства одной нетривиальной ученой, которая наверняка сидит, сгорбившись за своим рабочим столом. Так капитан ее и находит. В полутьме пыльного кабинета, зависшую над планом построения, вглядывающуюся сквозь стекла очков в мелкие буквы, выведенные ее же рукой. Для нее завтрашний день — проверка на прочность. Способ доказать свою значимость и продемонстрировать всем, что она достойна преемственности Эрвина Смита. Что для нее есть место в непрерывной цепи командования, вопреки всем усмешкам и надменному закатыванию глаз столичных командиров. В действительности в нее верят лишь пара человек на земле, и Леви определенно стоит на первом месте в их ряду. Уже много лет не сомневается в ней ни разу ни на поле боя, ни в жизни. Предан ей не менее, чем Смиту, посвящен в ее идеи и стремления и знает, что в ней разумности куда больше, чем в нынешнем командоре. Вопреки всему. — Засиделась, очкастая. Его многочасовое раздражение выливается в едкий желчный тон и ту неуловимую издевательскую интонацию, которой он одаривает тех немногих, кто попадается под руку. И даже если ему не хочется так говорить с Зое, он порой себя не контролирует. Впрочем, женщине невдомек. Она глаз не отрывает от рабочего стола, пренебрежительно машет рукой в его сторону, совершенно игнорируя его присутствие. Леви же лишь застывает у прикрытой двери, скрещивает руки на груди, изучающе глядя исподлобья на Ханджи. Вся она — одно сплошное нескрываемое предвкушение, разбавленное ноткой горечи и того самого фирменного безумия, что проглядывается невооруженным взглядом. Любая вылазка для нее до сих пор остается приключением. Возможностью добыть новую интересную информацию, узнать что-то о своих любимых подопытных монстриках, поймать, в конце концов, еще один живой экспонат к себе в клетку для жестоких опытов. Аккермана, может быть, и удивляет, как с годами ей удается не терять былого задора, но он не думает об этом. Слишком заражен ее непосредственностью, чтобы понимать, как же сильно она меняется прямо на его глазах. Не замечает едва проступающего надлома во всем ее существе, принимает инцидент в ванной за минутную слабость, не придавая тому особого значения. Потому что на утро она улыбается, словно безумная, а Леви и не думает, что для нее яростный оскал та же тактика, что и для него безразличная отстраненность. Инструмент, с помощью которого каждый из них прячет свои чувства. Слишком уж они увлечены насущными делами, чтобы отвлекаться друг на друга. Леви гоняет в голове ненужные мысли, пытаясь свыкнуться с новой реальностью. Реальностью, где он покинул подземный город в надежде перестать быть бандитом и убийцей только для того, что бы спустя много лет осознать, что каждый убитым им в жизни титан (он, несомненно, уничтожил больше любого живущего до сих пор разведчика) — человек. И эта простая и прозаичная идея вышибает весь воздух, когда Ханджи ее озвучивает. Заставляет в миг потерять самоконтроль, слететь к чертям собачьим все маски, а голос предательски задрожать. Ханджи же напряжена до предела, переполнена предвкушением и грузом ответственности за предстоящую вылазку. Едва сдерживает липкий приставучий страх, что не покидает ее ни днем ни ночью, усиливаясь и прогрессируя с приближением рассвета. Она боится стать новым командиром. Потому что новая должность неминуемо означает потерю старого друга. А ей хочется, чтобы Эрвин жил вечно. Потому что она не переживет его ухода. И потому что она точно не справится с его обязанностями. Ханджи не командир. Не лидер, способный вести за собой. В ней нет той грации, которой обладает Смит, нет его твердости характера, этого умения убеждать окружающих в своей правоте, вести толпы народу за собой, которые повинуются лишь одному твоему слову. Всего этого в Зое нет ни на грамм. Ни крупицы той искры, которая зажигает все вокруг, которую она видит в своем верном друге годами. Вот своей смерти Ханджи не боится нисколько. Заглядывала несчетное количество раз в бездну и бездна, черт возьми, глядела на нее в ответ. Впивалась черными глазами в ее душу, приметила себе в сестры, тянула и тянула ее на дно. Взгляд карих глаз таки отрывается от бумаг, чтобы столкнуться с предгрозовой серостью мрачного взгляда капитана. Его взор как всегда осознанный и отрешенный, хоть весь он сам слишком напряжен, и Зое ловит себя на мысли, что с удовольствием улеглась бы рядом с ним даже на полу, чтобы хоть на мгновение почувствовать так необходимый ей покой. Ей кажется, что это может быть их последняя встреча, и эта гадкая отрезвляющая мысль чересчур навязчивая, чтобы так легко от нее избавиться. — Ждешь не дождешься увидеть своих любимчиков? — бросает Леви, проходя мимо нее и усаживаясь в кресло рядом с столом. — Ты же знаешь, никогда не упущу возможности понаблюдать за титанами, тем более сейчас, когда их природа все больше становится нам понятна. — Тебе лишь дай волю, ты бы ныряла в пасти этих монстров как сумасшедшая. Она пропускает фразу мимо ушей и пускается в пространные философские рассуждения, которым не видится конца и края, а Аккерман застывает. Для него титаны всегда были бездушными монстрами, которых должно резать без разбора и пощады. Которые убьют без раздумий, потому что думать-то им по сути и нечем, и которых надо остановить, чтобы не стать их добычей. В свете новых данных, кто из них больший монстр? Тот, кто убивает пачками, не зная, что они люди? Тот, кто по какой-то причине становится титаном, чтобы есть себе подобных? Или, наконец, тот, кто жестокой рукой превращает простых смертных в гигантских исполинов? Монстр. Ты не лучше их всех. Слово горькое, и Леви нестерпимо хочется вымыть рот с мылом, только чтобы его больше не ощущать на кончике языка. Ему невыносимо до ломоты в костях, весь его простой мир летит к чертям и единственным ощутимым желанием остается лишь броситься со стены с разбегу, чтобы прекратить страдания. Но это не в его чертовой природе. Он упрям, как стадо баранов, и идет до конца не хуже командира, с которого Леви, наверное, берет дурной пример. Безмолвие поселяется в кабинете уже некоторое время назад, но капитан даже не замечает, как Зое замолкает и застывает, задумчиво глядя на него. Она впивается в него цепким вскрывающим взглядом, грозящим сорвать кожу и кости слой за слоем, раскапывая все самые грязные подробности. Она будто проводит лоботомию, желая погрузиться в его мысли целиком и полностью, проникнуть в каждую, разобраться в причинах этого оцепенения и застывшего пустого взгляда. — Нет монстра, которого я не смогла бы полюбить, Леви. Она произносит это мимолетно, впиваясь глазами в бумаги на столе, пряча взгляд за растрепанной челкой. Ухмыляется, прикрывая рот тыльной стороной руки. Признание срывается с губ слишком стремительно, просто Ханджи не выдерживает мысли, что завтрашний день и вправду может стать для них последним. Для нее в частности. В Леви она верит куда больше. Мужчина осекается. Застывает каменным изваянием, не способный к каким-либо движениям. Фраза бьет по голове будто камень, сорвавшись со скалы: резко и наповал. Обескураживает, обезоруживает. Леви всегда считал себя монстром, а Ханджи будто неуловимо точно, как и всегда, читает его мысли. Ее фраза мимолетна, но капитан считывает смысл безошибочно: слишком давно знаком с этой женщиной. Аккерман по своему же собственному мнению — непобедимое чудовище, вылезшее из клоаки, из грязи и мерзости, вырывая себе кусок света на этой проклятой земле самым кровавым способом. Убийца, потонувший в крови и людей, и титанов. Он не заслуживает ничего хорошего в этой жизни: ни широкого бескрайнего неба над головой, ни ослепительного летнего солнца, оставляющего расцветать вереницу предательских веснушек у него на носу, ни радости каждого нового дня, ни доброты немногочисленных окружающих его близких, ни внимания одной такой важной женщины. Но вот она, сидит перед Леви, бросает ему всю себя в лицо играючи, смеясь то ли сама над собой, то ли над ним. Выглядит так, будто слова для нее в сущности ничего не значат, тогда как капитан принимает их слишком близко к сердцу. — Не переживай ты так, коротышка. Лучше завари нам чай. Она говорит не глядя, пытается перевести все в шутку, боясь его реакции или того, что он не улавливает смысла ее слов. Не понимает ее подтекста, а она просто напридумывала себе всякого. А Леви же все сидит перед ней, отказываясь подчиняться воле разума. Разве чай сможет смыть признание, слетевшее небрежно с ее губ? Разве хоть что-то в этом мире теперь сможет вычеркнуть сказанное из его головы? Это ведь настолько очевидно уже несколько лет, что не должно так обескураживать. Не должно вызывать оцепенения и этого болезненного ощущения в районе груди. Будто кто-то жестокой рукой врезался в грудную клетку, беспощадно пробил ее и сжимает теперь неосторожно его сердце. Не может просто набор слов так сильно поразить Леви, что он на секунду забывает, как делать вдох. Ведь сказанное ей не относится к категории невероятного, капитан с ясной четкостью это осознает. Ханджи проявляет свои чувства часто и уверенно и нет сомнений, что с того самого дня, как она прижимает его ладони к своему сердцу в попытке утешить Аккермана после потери его близких, в ней пробуждается какой-то неуловимый животный интерес к его персоне. Леви совершенно точно знает, что и сам не менее заинтересован в ней ровно с первого взгляда, когда на жарком плацу сталкивается с ней взглядами. Это столкновение тогда рождает искру, которая грозит перерасти в пламя ненависти, трансформирующееся со временем в такое глубокое жестокое чувство, которому Леви не удается подобрать названия. Ханджи делает это за него. — Леви? Его имя ее голосом всегда звучит как-то по особенному в полутьме, когда они остаются наедине. Не когда она как чокнутая кричит и несется через полигон, чтобы броситься на него при всем его отряде, а когда догорающие свечи бросают причудливые тени на ее лицо. Не когда она окрикивает его в пылу битвы или яростном споре, а когда лежит в его объятьях в кровати, которую они каждую ночь делят вместе. Она оказывается рядом с ним одним резким движением. Печально улыбается, опускаясь прямо на пол рядом с его креслом, скрещивает ноги и устраивает голову у него на коленях. Зое слишком уставшая, чтобы стоять перед ним, но и до безумия безвольная, чтобы бороться с невыносимым желанием оказаться рядом. Поэтому женщина находит компромисс, рухнув на пол подле капитана. Впрочем, его это затея не радует и он тянет Ханджи за руки, заставляя подняться и усесться на него. Уютно устроиться в кольце его объятий: крепких, оберегающих от любых дурных намерений. Леви всегда ощущается ей давно утерянным домом и Зое придвигается максимально близко, кладет голову ему на плечо, обвивая шею руками. Судорожно выдыхает, когда понимает, что мужчина мгновенно расслабляется, стоит только почувствовать ее рядом. Подобное ее ни капли не удивляет, она знает Леви так хорошо, как никто в этом мире. Выучила наизусть каждую черту, каждый взгляд и нервное подрагивание рук, каждое изменение интонации. Ей известно, кажется, обо всем, что связано с угрюмым капитаном. И его грязное прошлое, и его светлое будущее. Зое знает, что вот сейчас она коснется ласково губами его шеи, оставит несколько легких поцелуев, а на лице его расцветет едва заметная улыбка, на щеке появится забавная ямочка, делающая его на десяток лет моложе, совсем зеленым юнцом. Ханджи по-доброму ухмыльнется ему в ответ, прижимаясь теснее, вдыхая глубже, выдыхая резче, опаляя нежную кожу. Она вберет всего его в себя по крупицам и постарается сохранить в памяти образ, а в каждой клеточке тела — его тепло. — Ханджи, я… Зое перехватывает его сухие потрескавшиеся губы и увлекает в глубокий поцелуй, потому что не хочет слышать окончание фразы. Знает, что Леви все равно не сможет произнести ее до конца и ей не хочется принуждать его к подобной искренности. Для него все эти слова — пустой звук, он дает ей знать о своих глубоких чувствах сотней разных способов: когда обеспокоено ищет ее фигуру взглядом во время вылазок, когда приносит ужин прямо в лабораторию, потому что Зое снова заработалась, когда обнимает во сне за талию, прижимая к себе в попытке уснуть. Он всегда неуловимо рядом, слушает ее разговоры о титанах, интересуется ее мнением обо всем на свете, видит каждый ее провал и ошибку и никогда не осуждает. Леви Аккерману ничего не нужно говорить, он попал в капкан гораздо раньше, чем сама Ханджи даже успела осознать, что испытывает по отношению к нему. Когда он для нее был научным интересом, она уже была для него чем-то гораздо большим. Шершавые ладони скользят по спине вверх, распускают хвост на макушке и привычным движением зарываются в волосы, притягивая женщину все ближе. Другая рука выдергивает рубашку из брюк, проникая под нее, очерчивая талию, приобнимая, прожигая кожу каждый своим движением. На Ханджи надета одна из его рубашек и это не скрывается от внимания, наверное, никого из тех, кто ее сегодня видит. Предмет гардероба сидит слишком свободно в плечах и выглядит слишком чистым и выглаженным. Совсем не подстать ей. Леви нехотя отрывается, чтобы глотнуть недостающего кислорода и взглянуть еще раз ей в глаза. Уголки его губ все еще приподняты, он не может перестать сдержанно улыбаться-усмехаться, потому что завтра им предстоит смертельно опасная вылазка, а майор Разведкорпуса, второй человек после командира, сидит на его коленях, глядит слишком вкрадчиво и произносит вещи, которые не должны были сказаны. В мире, в котором они живут нет места глупым сантиментам. — Как думаешь, после того, как вернем стену Мария, сможем жить по-другому? Что нас ждет в этом подвале, какие тайны нам откроются? Она не унимается даже сейчас, когда ощущает Леви кожа к коже. Всегда была такой и, пожалуй, это ее черта является для капитана самой значимой. То, как Ханджи умудрялась одновременно быть самой желанной женщиной для него на земле и высокоранговым офицером с недюжим багажом знаний в голове. — Не знаю, — отвечает он честно. — Вряд ли что-то будет прежним после завтрашней вылазки. В голове отчаянным набатом бьет мысль о том, что грядущий день несет в себе катастрофические по своей мощности изменения и что никто из них в действительности к подобному не готов. Ни вечно неунывающая Зое, ни ведомый детской мечтой Смит, ни собранный хладнокровный Аккерман. Ханджи смеется в ответ, строя планы по освоению нового мира. Рассуждает о том, что может прятаться от них там, за тонкой линией изведанного на старой потрепанной карте. Зое ждет момента, когда может выйти за эту воображаемую черту, она тратит полжизни, чтобы расширить горизонты изученного и полна священной уверенности, что у нее все получится. Эта идея подобна топливу для нее, заставляет двигаться дальше, не скрывая озорного блеска в глазах. А Леви лишь глядит на нее, думая, что именно за это Ханджи Зое любима всеми в Разведкорпусе — за неиссякаемый оптимизм. И как вообще он мог допустить мысль, что сможет избежать этой участи: попасть в список тех, кто глаз не может от нее оторвать. Рассвет принесет с собой горькую неизвестность, предвкушение грядущей битвы, сковывающее все существо напряжение, сводящее мышцы во всем теле, готовность прыжка, сжатые до побеления кулаки на рукоятях клинков. Но пока на дворе все еще ночь, укутывающая двоих людей, даря фантомное ощущение мира и покоя.