all the first times

Предрассветный час самый холодный, непривычно для середины лета морозный. Суровый западный ветер дует порывисто, гоняет затхлую погоревшую листву и гадкий зловонный запах гари, крови и грязи. Если взглянуть налево внутрь стен, то вид, открывающийся перед глазами, шокирует. Пробирает до костей, заставляет поморщиться. Сплошь разрушенные дома в когда-то пылавшем жизнью районе. Леви бывал здесь редко и только по долгу службы, но помнит мощеные извилистые улочки, небольшую речушку, протекающую по городу. Помнит ребят из гарнизона, которые всегда ехидно смеялись им в спину, захлопывая ворота за ними, выпуская отряд на вольные земли, на верную погибель. И также ехидно они запускали тех немногих, кто возвращался из похода. Если взглянуть направо, то на глаза против воли наворачиваются жгучие слезы. Хочется рефлекторно зажмуриться, отвернуться, сделать что угодно, лишь бы не видеть побоища, раскидывающегося прямо у подножия стены. Десятки и десятки тел, искореженных, изувеченных, изуродованных, лежат тут и там в реках крови, насквозь пропитавшей землю под ними. Зеленые плащи обрывками ткани развиваются на ветру, окропленные алым, изорванные битвой, никому уже не принадлежащие. Эта картина — кладбище Разведкорпуса, от которого остается всего навсего девять счастливчиков. Девять тех, кому то ли чудом, то ли волей небес удается выжить. Сохранить жалкие жизни, чтобы продолжать шаг за шагом двигаться вперед. Поэтому Леви выбирает смотреть в небо. Там — мириады звезд над их головами. Сияют в ночи, равномерно угасая от солнца, привстающего над горизонтом. Эти маленькие яркие точки на небосводе кажутся капитану такими далекими и яркими, такими несбыточными и недосягаемыми, что, если бы у него были силы, он наверняка бы потянул руки вверх в надежде поймать один из этих огоньков. В конце-концов, ему всегда нравилось небо в любое время суток. Но тело окутывает приятная блаженная боль, струится от самой макушки через каждую мышцу к ногам и Леви понимает, что пошевелиться у него точно не хватит сил. Это сдавливающее кости ощущение для капитана привычное, за долгие годы ставшее родным, сросшимся с ним накрепко. То, что происходит в его душе сейчас — гораздо хуже. Там иной вид ощущений сплетается в тугой узел, горько отравляет весь организм, и чувствовать все это для него невыносимо. Ему до белых пятен перед глазами, до сломанных костей хочется прикрыть веки и просто отключиться от этого мира. Чтобы мысли в голосе не роились как мошки, чтобы не клевали коршунами изнутри его черепушку, чтобы тонкий голосок больше не нашептывал ему: «Верно ли ты поступил, мой мальчик?». Голос отчего-то кажется знакомым, но таким далеким, подобно эху. Не разобрать интонации, не уловить ни одной ноты. Но каждая буква врезается в нутро острым шипом, вспарывает, рвет на части. Он широкой спиной ощущает крепость ее спины и все чувства, кажется, сосредотачиваются в месте их соприкосновения. Все пространство и время сжимается до одной проклятой точки и это приносит долгожданное успокоение. Все остальное становится резко неважным, незначимым, иллюзорным. Только это касание выглядит реальным, заземляет Леви, заставляет его отчетливо понимать, что он все еще жив, что есть еще дела, которые требуют окончания. Ее энергия, такая теплая, живая, надломленная, раненая, но все же ощутимая, держит капитана на плаву. Не дает сорваться, перекатиться неаккуратным движением и сгинуть вниз со стены, чтобы не заглядывать в чужие глаза, полные благоговейной кроткой благодарности и яростного желчного осуждения. Его разрывает на части, но он тянет ослабевшую руку к ладони Зое и дышать становится чуточку легче, кислород проникает в легкие куда проще. Майор не дергается, хотя Леви знает, что ей хочется. Она таит в себе желание отшатнуться, не прикасаться к нему, одернуть руку, в которую Аккерман так отчаянно вцепляется мертвой хваткой. Ему не видно ее лица, но капитан знает, оно непривычно выражает презрение, ядовитое непонимание, вселенских масштабов печаль, чуждые ей слезы и дежурную задумчивость. Уродливый бинт скрывает один глаз и Леви страшно представить, что под ним. Вероятно, очки треснули внутрь от взрыва, который он видел, и стекла испещрили загорелую кожу, лишая ее зрения навсегда. Прямо как в одном из его кошмаров. Весь этот день похож на один из его худших кошмаров. Им так и не удается поговорить о том, что произошло. Аккерман не знает, что случилось с его отрядом, почему выжила лишь она одна. Догадывается, но наверняка узнать сможет лишь от Зое, чью спину он так плотно ощущает своей и которая не роняет ни слова, обращенного к нему с того самого момента, как закрывает навсегда глаза командиру Смиту. Она вообще не глядит в его сторону, монотонно отдает приказы оставшимся в живых детям, машет руками, неуклюже лавируя на приводах, врезаясь тут и там в стены домов: угол зрения стал до ужаса непривычным. Микаса, пытавшаяся убить его несколькими часами ранее, заботливой рукой направляет новоиспеченного командира, помогает ей не шлепнуться о торчащие кирпичи, потому что Зое явно ничего перед собой не видит. Это должен делать, конечно же, Леви, но Ханджи предпочитает его однофамилицу себе в помощницы. Это, возможно, мог бы быть Моблит, но он, судя по всему, в том же лучшем мире, что и Эрвин, и капитану совсем не хочется об этом думать. Потери, потери, потери. Более провальной миссии на его веку не было, и есть ли виновные в этом, судить не ему. Недостаточно ли был хорош план Смита? Облажалась ли Зое со своей частью миссии? Недостаточно ли был хорош сам Леви? Может, все человечество просто обречено на провал, потому что где-то там есть такие ублюдки, как этот титан-зверь, против которых у них нет средств обороны и оружия? Или же может просто великий капитан Аккерман очередной раз доказывает самому себе и всему миру, что он не более, чем бессильный маленький человек? Слабый. Ханджи все же одергивает руку через какое-то время. Движение выходит резким, отчужденным, будто незнакомец схватил ее в толпе и пытается вырвать сумку с покупками, а она отчаянно отбивается. Леви не сопротивляется, где-то глубоко внутри прорастает корнями тревожно чувство, животный страх, что Зое встанет и уйдет. Отмахнется от него как от надоедливой букашки, вздернет горделиво подбородок и отдаст приказ чужим тоном. Тоном, которым говорил мертвый человек. Капитан знает, как звучат эти командирские нотки, как меняется резко голос, опускается, хрипит и трескается, звучит жестко, звонко в разящей тишине, рассекает пространство стальным лезвием и не терпит пререканий. «Это приказ, Леви», говорил Смит тяжело, бархатисто, обманчиво приветливо. «Это приказ, Леви», боится услышать Леви от нее. Между ними летает, сгущаясь, невысказанность. Уплотняется, накаляет пространство до предела. Каждый хочет что-то сказать, но ни один из них не желает слушать. Аккерману жжет глотку так, что хочется схватиться за горло, но он не способен вымолвить ни звука. Буквы не складываются в слова, а слова в предложения, потому что невозможно выразить, обличить в какие-то фразы все те мысли, что крутятся в голове. Как он может объяснить свой поступок? А Ханджи лишь прячет лицо в ладонях, устало вздыхая, но не отстраняется от мужчины целиком: все также опирается о его надежную спину. И даже если ей хочется встать и отойти от Леви как можно дальше, сил хватит разве что на то, чтобы отползти. С учетом тотального отсутствия зрения и одного глаза, отползет она лишь к краю стены. Рухнет камнем вниз и дело с концом. А подобных промахов она себе больше позволить не может. По подбородку катится тонкой струйкой кровь от того, как сильно женщина прикусывает губу. Боится закричать. Глотает подступающие рыдания, давится ими, рвано дышит, нервно дергает плечами, но держит каменное лицо. Набралась опыта у капитана, переняла его навык в любой ситуации оставаться бесстрастным. Ни одним мускулом на лице не выдает невыносимых страданий, что рвут изнутри в клочья. Держит крепкой рукой непреодолимое желание ударить одного хмурого мужчину со всей дури так, чтобы воздух вышибло, чтобы он, наконец, заговорил сквозь сжатые зубы, чтобы наконец объяснился. Ей хочется душу из него вытрясти в надежде узнать ответы, но Зое знает, насколько это затея не жизнеспособна. Не приведет ее к нужному результату. А раз сомнения поселяются на стадии формирования гипотезы, нет никакого смысла переходить к экспериментам. Ей на деле не нужно ни одного чертового слова, чтобы как-то оправдать его поступок: вряд ли такие просто существуют. Леви принимает решение, готовый нести на своих плечах бремя последствий своих действий. На деле, этот груз ответственности ложится только лишь на ее, Ханджи, плечи, и ни на чьи иные. Она ощущает уже, как инородная тяжесть тянет неумолимо к земле и нет сил и шансов выпрямить спину. Уши режет словом «командир», которое бросают те жалкие остатки ее выживших подчиненных. Ей не хочется его слышать в свой адрес. С той самой секунды, как Эрвин подписывает бумаги о ее назначении и до момента, как она дрожащей рукой прикрывает его глаза в последний раз, Зое не верит, что это происходит с ней. Потому что кто угодно в этом мире может быть в этой должности, кроме нее. Почему не Леви? Почему не любой другой столичный офицер, который с превеликим удовольствием встал бы у руля Разведки? Почему безумная маниакальная Ханджи Зое? Она все еще не верит. Прокручивает в голове последние события и они будто бы проплывают в ее сознании рваными размашистыми кадрами, подобно картинам, никак не связанным между собой. Майор лишь наблюдает отстраненно, не желая принимать себя участницей всего этого. Потому что ей нет места в мире, где погибает Эрвин Смит. Где он больше не вскакивает на вороного коня, громко отдавая приказ солдатам, не ведет их уверенной рукой в бой против титанов. Потому что в этом новом мире, где вот-вот осуществится его заветная мечта, его больше нет. Это же был ее лучший друг… Ее опора, ее братишка, как она ласково называла его еще в кадетском училище, когда Смит вытаскивал ее задницу из всяких переделок. Они за жизнь столько прошли вместе, что в голове не укладывается мысль о том, что теперь она одна. Не будет больше посиделок в его кабине поздней ночью, где обыкновенно серьезному блондину удавалось расслабляться и становиться простым человеком. Не будет совместного распития вина под старые байки из молодости, столичных банкетов, где они перекидываются осуждающими взглядами, не будет вылазок за стену, когда они как хорошо слаженный механизм работают вместе как часы. Удручающая, всепоглощающая пустота поселяется в душе и ей хочется разрыдаться как маленькой девочке. Слезы так и рвутся из Ханджи, и она не может их контролировать. Капли катятся по щекам, падают на раскрытые ладони, но она все еще остается безмолвна. Помнит, ощущает, что не одна и не может дать себе слабину. Забавно, находясь в присутствии единственного в мире человека, перед которым она совершенно точно может предстать абсолютно любой, Зое тратит последние силы на то, чтобы сдерживаться. — Почему не он? Ее тихий шепот подобен грому в тишине предрассветного часа. Голос дрожит и она ощущает спиной, как Леви вздрагивает, но не оборачивается. Его ее вопрос не выбивает из колеи, но ощутимо колет в самое сердце, заставляя дать хоть какую-то реакцию в виде распространяющейся по телу дрожи. Капитан ждет уже несколько часов, пока Ханджи заговорит. Знает, что не уйдет с этой стены, пока они не обсудят произошедшее. Потому что остаются в живых только два офицера. Потому что это Зое и Аккерман, и если уж они не могут поговорить, то грош цена всей оставшейся разведке. Они обречены. — Потому что Эрвин заслужил покой. Трудно уместить весь смысл поступка в одной фразе, но ничего более умного в голову не приходит. Леви хочется, чтобы эта женщина поняла его без слов. Она всегда так делала, неуловимо читала мысли, знала пожалуй больше чем он сам, всегда догадывалась обо всем без единого звука, считывала по движениям, по жестам. Но сегодня Ханджи не желает понимать и это слишком остро ощущается. — А ты значит тот, кто имеет права решать? Слова бьют хлестко, со всей дури, заставляют нервно обернуться, уткнувшись взглядом в ее затылок. И ему вовсе не хочется, чтобы она оборачивалась в ответ. Потому что не знает, с каким взглядом встретится, но абсолютно точно знает, что это не будет как раньше. Она не посмотрит тепло и с только ей присущим озорным огоньком, не заставит его утонуть в этих нежных темных омутах-глазах; Зое зыркнет зло, осуждающе, разочарованно. И Леви не уверен, что выдержит подобного. От кого угодно, от недоумка Флока, от генералов из Митры, когда будет излагать свой доклад, подробно и сухо описывая, почему выбрал не своего командира, а мальчишку, но не от Ханджи. Уже один ее тон ощущается болезненным ударом, таким, от которого сложно будет оправиться даже бывалому бойцу. — Если ты помнишь, он сам наделил меня такими полномочиями. Он настоял, чтобы сыворотка была у меня, он хотел, чтобы я принял это решение. — И ты принял. Она режет без ножа, оголяет плоть одним уверенным движением, препарирует как своих подопытных титанов, пытает, как пытала Санеса во время переворота. Леви знает, на какую жестокость эта женщина способна, когда это необходимо, но никогда не рассчитывал стать объектом ее злости. — Он не дал мне вколоть укол, он не хотел больше возвращаться в этот ад. Я знаю, что для него было важно лишь то, что находится в этом чертовом подвале, и это я отправил его и всех этих ребят на смерть, — Леви задыхается собственными словами, срывается, но заканчивает фразу. — И я не справился. Не убил ублюдка. Отчаяние скользит в каждом слове и звучит так убедительно, что теперь вздрагивает Ханджи. Сосредоточенная лишь на своем эгоистичном ощущении потери, она не думает абсолютно ни о ком: ни о всех товарищах, что полегли сегодня, ни о тех, кто выжил милосердной волей судьбы. Перед глазами лишь улыбка ее лучшего друга и светлые глаза Моблита, который жизнь свою отдал за нее. Ей невдомек, что кто-то страдает также, как страдает она, женщина слишком погружена в себя, в свои собственные ощущения, кажущиеся ей на мгновение уникальными. Зое не думает о Леви, пропитанного чужой кровью, измотанного битвой один на один, которую он проиграл. Она прекрасно обо всем осведомлена, но упорно игнорирует. Ей так легче. Легче обвинить во всем капитана, легче найти себе жертву и сорваться с цепи, сыпать оскорблениями направо и налево, выплескивать всю горечь, что успевает накопиться внутри за этот день. Она прикусывает язык до крови, не дает острым фразам-змеям вырваться наружу, оставить еще одну глубокую рану на сердце Леви, которая никогда не заживет. Она бы и рот заткнула себе собственной рукой, лишь сдержать все, что так сильно рвется наружу. Потому что это угрюмый Аккерман. Потому что это буквально все, что у нее остается в этой жизни. Только его печальные серые глаза, только понурый взгляд, подрагивающие руки. Если она позволит себе оттолкнуть его сейчас, то останется совершенно одна. Если она оттолкнет его сейчас, то и он останется совершенно один. Это осознание больно бьет по голове, заставляет одним резким движением развернуться к нему лицом, до головокружения глубоко вдохнуть свежий воздух и медленно выдохнуть. — Он был и моим другом тоже, — шепчет Леви печально. И ты позволил другу умереть. Ханджи сдерживается. Молчит, потупив взор единственного здорового глаза. Ей бы закричать сейчас что есть мочи, срывать глотку в бездушную пустоту, рыдать, рыдать, рыдать, чтобы выплеснуть все, что внутри. Ей бы вскочить на ноги и начать махать руками, бить себя кулаками в грудь, а, может, заехать и Леви пару раз, чтобы почувствовал, что сотворил с ней, чего лишил, чем наградил. Ей хочется ворваться в Митру с разгромным докладом и вопить там, выговаривать все, что накопилось о командовании, ситуации в армии, отношении всех к разведке. Встряхнуть бы детишек, облепивших Армина и Сашу неподалеку от них и выбить из них всю дурь. Так много вещей, которых Ханджи необходимо сделать и так мало вещей, которые она в действительности может сделать. Что ей остается? Держать каменное лицо, игнорировать все слова капитана, которыми он пытается донести ей суть своего решения, упасть в его объятья, эгоистично упиваясь его преданностью. А так ли он предан? Не спас человека, который однажды спас его. Каков был бы его выбор, будь это Ханджи? Лежи она израненная в луже крови, предпочел бы он ей Микасу как более хорошего бойца? Столько мыслей в голове, что виски начинают мучительно пульсировать, а перед глазами все плывет. — Если бы это была я, ты бы тоже спас Армина? — Задает она вертящийся на языке вопрос с ноткой отчаяния. Леви опускает голову, раздираемый ее словами. Ему вовсе не хочется отвечать. Ему даже думать об этом не хочется. Его все еще тошнит от сделанного выбора, он точно знает, что это его решение обернется очередным ночным кошмаром, где пара голубых глаз будет до скончания веков вопрошать сквозь дрему: «Почему? За что?». Последние слова Смита до сих пор резонируют в ушах, заглушают абсолютно все вокруг, а перед глазами стоит его вздернутая рука, отталкивающая шприц с живительной сывороткой. В ту секунду сердце Леви сжимается от осознания, что, наверное, Эрвин действительно сдался. Устал и заслужил свой долгожданный покой. Этот человек, при жизни именуемый демоном и вовсе им не являвшийся, должен был, наконец, упокоиться. Это сквозило в каждом его движении, когда капитан стоял перед ним на коленях и отсылал на смерть. И командир смиренно сам принял это решение. — Ты и Эрвин это не одно и то же, — наконец отвечает Аккерман. — И почему же? — Ты знаешь, почему. Зое вскидывает удивленный взгляд на Леви, встречаясь с серостью его глаз. Он смотрит твердо, будто уверен в этом мире только лишь в своей фразе и больше ни в чем. И Ханджи действительно знает, почему. Знает, что, как бы оба они не относились к Эрвину, как бы не ценили его, как товарища, друга, брата, командира, между ними двумя творится что-то большее. Что-то, что не так просто выразить словами, но так просто продемонстрировать. — Я не смог бы дать тебе умереть. Я не могу представить ситуации, где я мог бы дать тебе умереть. Потому Ханджи для него — давно позабытый дом. Та, к кому он привязывается намертво, от которой не хочется и нет сил оторваться уже. И эта его простая фраза куда большее признание, чем та, которую говорит сама Зое накануне этой провальной экспедиции. Ее чувства обличены в слова, его — в полное отсутствие какого-либо хладнокровия перед ней. — Что ж, надеюсь все так и будет, капитан Аккерман. — Не надо, Ханджи. Не говори так. Не говори словно приказываешь, не переходи на официоз, не отдаляйся, не делай этот злополучный шаг назад. Вопреки всем словам, женщина делает усилие, пододвигаясь чуть ближе к Леви. Голова ее безвольно, совершенно обессилено падает ему на плечо, и вся она по крупицам ломается под его руками, порывисто подхватывающими уставшее тело, заботливо прижимающими к себе, окутывающими, дарящими долгожданный покой. Даже злясь на него, Ханджи не отступается. Потому что эгоистка, потому что не может дать себе даже шанса вдохнуть полной грудью в абсолютном одиночестве. Потому что осознание того, что не остается абсолютно никого, гложет изнутри. И потому что Эрвин бы не одобрил их ссор. Солнце начинает слепить глаза и Зое прикрывает веки, втягивая носом знакомый запах: кровь, горечь, неуловимая нотка дерева и кожи. Этот аромат ни с чем не спутать, так пахнет только один человек в пылу битвы и женщина едва заметно улыбается от простого осознания того, насколько хорошо знает Леви. Предугадывает в нем абсолютно все. И то, как он подхватывает ее под колени, устраивая на своих ногах, как придерживает заботливо спину, чтобы ей было удобнее лежать, как утыкается без капли былой брезгливости в ее грязные после побоища волосы, как укрывает их обоих остатками своего зеленого плаща. Она не прощает его, не знает, как. Не может уложить в голове мысль о том, что Аккерман позволил умереть их лучшему другу. Но Зое не отодвигается ни на миллиметр от него. Так и остается сидеть рядом, медленно засыпая, пока молодняк, наконец, не приходит в себя и ей снова не приходится примерять на себя чужую командорскую личину.