all the first times

Синяя гладь тянется от того самого места, где стоит Леви, до бескрайнего далекого горизонта, уходит за эту воображаемую линию, почти сливается вдалеке с оттенком ясного неба. Эта картинка выглядит настолько нереалистично, что руки сами по себе тянутся к глазам и трут туда-сюда в попытке развеять мираж. Бросая первый взгляд на бесконечные воды с высокого холма, он застывает. Оцепенение сковывает весь организм и с губ срывается полный удивления вздох, который тут же тонет в шумном восторженном гомоне. Но тот простой факт, что капитан не способен сдержать своих эмоций, уже говорит о многом. Когда они днем ранее выдвигаются с небольшим отрядом из Шиганшины в направлении моря по странным обветшалым картам из подвала Йегеров, Леви ничего не ожидает. Для него данный поход видится не более, чем стандартной экспедицией, где нужно соблюдать строй, точно и четко пускать сигнальные ракеты, избегать встречи с титанами и быть готовым ко всему. Поэтому всю дорогу он скачет уверенно, не отдаляясь больше чем на пару метров и не отрывая цепкого взгляда от спины новой командующей. Она держится уверенно и ровно, но вся дрожит от предвкушения, при этом двигаясь тихо и резко. Леви улавливает этот контраст достаточно быстро, чтобы понять, что Зое уже начинает делать это: начинает душить себя собственными руками в попытке незамедлительно стать им.Покойный Эрвин Смит останется в истории самым известным командиром человечества, все, кто были до него, померкнут на фоне его славы. Те, кому доведется быть после, столкнутся со слишком высокими ожиданиями со стороны армейских чинов. Аккерман это ощущает и уверен, что Зое тоже. Всю долгую дорогу в Леви живет предвкушение тех же ощущений, которые он испытал, когда в первый раз ему открылось высокое небо. Тогда он почувствовал такой прилив эмоций, что не мог сдержать скромной улыбки. Свежий ветер трепал его волосы, тонкие, почти детские руки цеплялись за предплечья, а звонкий смех оглушал. Все вокруг казалось совершенно иным, новым и незнакомым, ко всему хотелось прикоснуться и даже тот факт, что тогда им удалось покинуть Подземный город с некоторыми оговорками, не портил момента. Тогда самые близкие люди стояли с ним плечо к плечу и ради их благополучия он готов был убивать, нарушать закон и идти на сделки с дьяволом. Сейчас Леви другой человек. Изменился, обтесанный годами и событиями, выпавшими на его долю. Сердце его, не бывшее никогда открытым или таким уж чувствительным, со временем превращается в камень, валун, оседающий в грудной клетке тяжким грузом. Радость не часто навещает уже успевшее постареть и погрубеть лицо, а уж улыбка появляется настолько редко, что в живых остается лишь пара человек, которым довелось ее наблюдать. И все же, он все еще сохраняет способность удивляться. Леви ошарашен на миг тем, что суши за его спиной видится гораздо меньше, чем воды перед ним. Воды, окрашенной, кажется, во все мыслимые оттенки синего и зеленого: от насыщенного голубого, до темного изумруда. Он едва сдерживает небольшой отряд, когда они срываются на бешеной скорости вниз с холма прямо к берегу. Спешиваются на ходу, спрыгивая быстрыми движениями с лошадей, и бегут подобно малым детям к этому неизведанному водоему. Скидывают сапоги на песок и устремляются голыми ногами прямо в море, несутся с таким живым интересом и непосредственностью, будто не эти ребята таскали часами истерзанные трупы товарищей по всему отвоеванному городу. Будто не жгли час за часом тела, задумчиво глядя на дым, уносящийся в небо. Как разительна перемена, как новое открытие стирает старые, все еще не зажившие раны. Во главе всего действия — новоиспеченный командир Разведотряда. Или то, что от него остается. Она резвится с подчиненными, подпрыгивая на месте от нетерпения, игнорирует все свои ранения и долгую дорогу, смеется во все горло, голос срывает в этом веселом, ставшем уже непривычным звуке. Зое преисполнена восторгом до краев, затмевает само солнце, высоко стоящее над горизонтом, своим нескрываемым удивлением. Она видит перед собой что-то доселе невиданное и это просто не может уложиться в ее голове. Настолько выходит за рамки изведанного, что напрочь сносит крышу, выпуская наружу ту старую чокнутую Ханджи, безумную увлеченную ученую. — Неужели вся эта вода соленая! Она вопит так, что слышно, наверное, даже в приграничных городах. Ее голос режет слух, вызывает головную боль, желание треснуть ей чем-то тяжелым, как в старые добрые времена, чтобы успокоилась. Но она выглядит настолько восторженно и по-детски искренне, что Леви лишь протяжно вздыхает, не отходя от нее ни на шаг. —Вода может быть ядовита, — кричит он вслед ее удаляющейся в море фигуре, но не спешит следовать за ней. Пытается перебороть в себе брезгливую презрительность и паническое нежелание прикасаться к неизведанной, неизученной субстанции. Сомнения никогда не были друзьями капитана Аккермана. У него едва ли вообще когда-либо были друзья, но сейчас он ощущает такое смятение в душе, в его голове такая мешанина из мыслей, что становится сложно рассуждать здраво. Последние несколько дней выбивают воздух из легких и мужчине совершенно не нравится то, каким потерянным он себя ощущает. После разговора на стене с Ханджи в ранний предрассветный час, ему кажется, что все уже никогда не будет как раньше. И это гадкое чувство начинает сплетаться в тугой комок новых неизведанных ощущений. Когда они вступают в чертов подвал, секундный восторг в их с Зое глазах сменяется на прожигающую горькую печаль от одного простого факта, что не они должны там стоять, а тот, чье тело предано огню в очищенной от титанов Шиганшине. Командующая быстро переключается от грусти к восторгу, и Леви только пытается не разглядеть на ее лице осуждения и ненависти. Этих до боли знакомых, осязаемых эмоций, которые ему доводилось видеть с самого рождения. Для всех, кого он когда-либо знал, капитан Аккерман был разочарованием: для собственной матери, глядящей на него со смесью любви и ужаса; для дядюшки Кенни, который возлагал слишком много надежд на плечи юного и жестокого племянника; для Фарлана и Изабель, чьей погибелью стало его решение. Именно это же ощущение возникает в Леви, когда с ее губ слетает: «Если бы это была я, ты бы тоже спас Армина?». Тогда его сердце буквально остановилось, не способное продолжать свой ход. Тогда он ощутил холод, распространяющийся по телу откуда-то из самого центра груди. Леви и ее успел все-таки разочаровать. На его лице появляется горькая усмешка, когда он тянет руку, чтобы ухватить Ханджи за воротник и не дать внушительного размера волне унести ее в открытое море. Он входит в воду по колено, ощущая, как в сапоги мгновенно просачивается влага и ногам становится противно мокро. Она из его рук не вырывается, обнимает обманчиво нежно за шею только лишь для того, чтобы бесстыдно прижаться к нему всем телом и намочить остатки его нетронутой соленой водой одежды. Рубашка и брюки тут же облепляют его кожу, подчеркивая каждый изгиб и мышцу, и Зое хохочет, проводя рукой по его бритому затылку, притягивая его к себе. — Разве здесь не прекрасно? Коротки поцелуй в щеку оставляет пылающий, выжигающий все след, но женщина уже отскакивает в сторону, задорно вскидывая ноги, обдавая всех вокруг брызгами. Если кто-то и замечает ее минутную слабость или, как Леви нравится больше думать, дурость, никто вида не подает. Все увлечены новыми растениями и рыбками, проплывающим то тут, то там, противно щекоча оголенные ступни. Мокрый с головы до ног капитан выходит на берег под лучи нещадно палящего солнца. Становится лицом к берегу, пристально следя за каждой макушкой, торчащей из-под воды. Пристальнее всего за пышной копной темных волос. Зое — эмоциональная бомба замедленного действия. Такая увлеченная и заинтересованная во всем сейчас, такая раскрепощенная и готовая целовать его при всем честном народе, с наступлением ночи она взорвется, Леви это точно знает. Как только тьма опустится на мир, ее накроет огромная волна, но не воды, а сдерживаемых чувств. Затопит ее с головой, утянет на дно и прикует там цепями, не позволяя всплыть. Так было прошлой ночью, так было всегда. Она держится лучше всех в этом мире, но, когда стены падают, защита ослабевает и Ханджи оказывается в безопасном для себя месте, она сдается. Человек, которого нельзя сломить, по кусочкам распадается на части в его руках изо дня в день. И, черт возьми, как поздно Аккерман это замечает. Всегда принимает ее улыбочки за что-то должное, только в эту секунду осознавая, какая же она хорошая лгунья. Как и он сам. Разве не удается им обоим блестяще исполнять свои партии? Играть свои роли так, что позавидовала бы любая столичная актриска? Леви учится врать с момента, как учится разговаривать. Ханджи набирается опыта с годами, долго и упорно перенимая эту его черту. Теперь они оба лгут всему чертовому миру и, что печалит капитана больше всего, друг другу. Ему никогда не хотелось, чтобы Зое становилась такой. Он помнит ее лучиком света, бесхитростной, простой и открытой, как первые весенние цветы. Она кричала в лицо то, что думает. Никогда не лукавила и не увиливала, была ясной росой, чистым листом. Кем она стала, что на нее теперь больно смотреть? В кого превратился сам Леви, что, несмотря на это, не может отвести от нее взгляда? Языки пламени отбрасывают ужасные тени на ее румяное загоревшее лицо. Жар костра так близко к ней, что в волосах появляются рыжие отблески, медные пряди, выцветшие на солнце, краснеющие в приглушенном свете. Ханджи бесстыдно лежит на своем зеленом плаще с крыльями свободы, облаченная лишь в запасные брюки и нагрудные бинты, плотно обтягивающие ее тело от ключиц до середины живота. Она соорудила себе подобие топа и весь день наслаждается теплом, проникающим прямо под кожу. Ее не волнуют взгляды подчиненных, ей то ли привычно плевать, что о ней подумают, то ли сегодня она решает не задумываться над этим. Дать себе возможность просто расслабиться в кой-то веки. Леви это неизвестно, он весь день и вечер глядит на нее чересчур строго, что, конечно же, не остается незамеченным, в отличии от ее непристойного местами поведения. Не проходит и часа, как к нему подскакивает кто-то из его отряда, пытаясь намекнуть на его хмурость и утащить плескаться с ними в теплой воде. Жан не стесняется намекнуть, что это порадовало бы Ханджи-сан, за что получает подзатыльник и наказ никогда не называть командующую по имени. Капитан лишь отмахивается от надоедливых детишек, как от букашек, размахивая яростно руками. Его эти развлечения не забавляют, Аккерман не может избавиться от мысли о том, сколько неизведанной живности плавает в толще воды и что не все из них дружелюбны и безопасны. Ему совершенно не хочется, чтобы кто-то или что-то откусило ему ногу, такой бесславный конец был совершенно не для него. — Искупаться бы под лунооой! — Взвывает протяжно Конни. — После ужина все отправляются спать, — жестко отвечает Леви тоном, не терпящим возражения. — Но капитан! Возражения все-таки начинают сыпаться от каждого, кажется, кроме Микасы, которая бесстрастно пожимает плечами. Каждый норовит вставить аргумент, почему им необходимо остаться бодрствовать и баловаться в теплой водичке, пока Саша не подползает с куском хлеба в руке к лежащей Ханджи и не начинает слезно умолять ее о разрешении. Зое даже не открывает глаз в ответ, слишком утомленная сегодняшним днем, чтобы спорить или пререкаться. — Хей, вы не слышали капитана Аккермана? — она восклицает громко и твердо, с неуловимыми нотками той самой командирской жесткости, которая никогда не должна была проскользнуть в ее звонком голосе. — Это был приказ. С этим никто не спорит, все доедают свой скудный ужин под шум прибоя и нескончаемое жужжание голосов, а затем расходятся по своим палаткам. Леви организовывает отбой четко и жестко, отстраненно думая, что Зое так и не пошевелилась. Все также лежит, расслабленно потягивая руки над головой. Полностью скидывает на него ответственность за подчиненных, как на единственного офицера. Но капитан не сопротивляется, разгоняет детей спать, выставляет караулы и назначает ответственных за лагерь, потому что уже сейчас знает, что уйдет как можно дальше от людей, чтобы, наконец, остаться наедине со своими мыслями. Знает, что Зое так и не встанет и уж точно не будет сегодня ночью нести хоть за что-то ответственность. Поэтому неугомонный Армин на пару с Жаном и Микасой становятся на вечер главными в их импровизированном лагере. Леви наконец-то остается один спустя четверть часа, когда солнце окончательно прячется за горизонт, а море превращается в черную зеркальную гладь, бездну, пучину тьмы в которую страшно ступить. Отчего-то его пугает море, что удивительно, ведь самому ему кажется, что он вообще разучился пугаться чего-бы то не было. Однако, глядя вдаль, сидя у самой кромки воды, тревожное чувство вспыхивает в груди, стоит волне подойти слишком близко к его босым ступням. Капитан наблюдает, как вода то приближается, то отдаляется, замечая, что у данного явления есть собственная амплитуда. Он отсчитывает в голове секунды, пытаясь понять, сколько времени нужно волне, чтобы вновь его коснуться. Это неторопливое движение и характерный успокаивающий шум позволяют Леви, наконец, расслабиться. Его разум потихоньку освобождается от печальных горьких мыслей, они утекают, давая место блаженной пустоте внутри его головы, которая безвольно падает на сложенные на коленях руки. Ему не хочется больше размышлять, потому что то, что происходит за последние дни, настолько выбивает из привычной жизни, что ему становится трудно бороться с накатывающей головной болью. Они не одни в мире. Они живут на острове, окруженном бесконечной водой. Там за ней есть другие люди, желающие их убить. Для мужчины, родившегося обреченным умереть от голода и отсутствия света, такая реальность кажется даже не сказкой. Плодом больной фантазии. Это никак не желает вписываться в его привычную картину мира, пазл не складывается, оставаясь разрозненными кусками информации, которую Леви не может сплести в единое повествование. Когда она подкрадывается к нему, он даже не вздрагивает. Не остается сил на какие-либо реакции. К тому же, капитан узнает ее безошибочно: всегда чувствует, что это Ханджи, даже не глядя в ее сторону. Она становится перед ним, нависая, загораживая собой все пространство вокруг: и чернь моря, и взошедший на небосклон серп месяца. Леви лениво отрывает голову, приоткрывая глаза и с интересом глядя на свою гостью, посмевшую прервать его уединение. Она выглядит все так же, как и обычно, разве что уродливая повязка скрывает половину лица под стеклом ее толстых очков. Он знает, что под ней, видел, как молодой доктор вытаскивает острым инструментом осколки в одном из обрушенных домов Шиганшины, где они соорудили госпиталь. Зое не проронила ни слезинки, ни крика, сжимая его руку с такой силой, что в какой-то момент у него хрустнули кости во всех пальцах. — Луна сегодня прекрасна, правда? Его тихий шепот подобен шелесту волн у нее за спиной и Зое с трудом слышит фразу, обращенную то ли к ней, то ли к бесконечной небесной пустоте. А Леви же смотрит на нее, не отрываясь, прямо в глаза, наблюдая, как она опускается на землю перед ним и легко касается раскрытой ладонью щеки. — Не прекраснее, чем обычно. Она оставляет на его губах легкий поцелуй, вынуждая раскрыть для нее объятья, притягивая ближе к себе. Нет в мире ни одной ситуации, когда он может устоять перед Ханджи Зое и сейчас он тоже не способен ее игнорировать. Не когда она устраивается у него на коленях, смыкая ноги у него за спиной, обнимая его за шею руками и порывисто прижимаясь к груди. Вот он, ее надлом, думает Леви, целуя ее в ответ. Он оказывается придавленный к земле слишком стремительно, наблюдая, как Ханджи зависает над ним, хищно сверкая глазами. На ней все тот же импровизированный топ да тонкие белые брюки. Отчаяние во взгляде и предвкушение в каждом выверенном движении. В том как длинные пальцы умело расстегивают пуговицы его рубашки. И в том, как мужчина под ней яростно рычит, стоит ей оставить легкий поцелуй-укус на его шее там, где бешено бьется под кожей пульс. — Секс на пляже? — хрипло спрашивает он, блуждая руками по ее теплому телу. — Почему бы и нет? — Потому что сейчас не время и не место. Зое резко выпрямляется, упираясь руками ему в грудь. В лице читается печаль, которая будто у кого-то украдена. Женщина, которую он знает десяток лет, не обладает таким выражением лица, не хранит в арсенале тоскливую улыбку, которая разъедает нутро, стоит только на нее взглянуть. Это точно не она, какая-то морская тварь дурачит Леви голову, скрываясь за личиной женщины, которую он… — Будет ли когда-нибудь теперь место и время? — тускло отзывается Ханджи, прерывая его размышления. — Я хочу, чтобы это случилось сейчас. Этот день такой замечательный, Леви. В ней больше нет восторга и жизнерадостности, а меж тем капитан вспоминает, что уже слышал эту фразу однажды. Тогда она была задорна и весела, танцевала до упада, прыгнула ему на руки, целуя. Сегодня она крошилась, песком осыпалась у его ног, не в силах даже изображать веселье. Впрочем, сегодня она немного лучше, чем была вчера. За весь день, да и вообще с того момента, как они спрыгивают со стены Мария к подкреплению, он не слышит от нее ни одного слова упрека или обвинения в смерти Эрвина. Ему, впрочем, той дозы предрассветных разговоров хватит с лихвой до конца жизни, но Леви все равно удивляется молчаливости командира. — Я не виню тебя. Она снова делает это: читает его мысли по странному выражению лица и глаз. Угадывает четко, что именно беспокоит Аккермана и чем вызвала его хмурость. — Даже если мне не нравится твое решение, даже если я его не принимаю, по крайней мере, я его уважаю, — произносит Зое, отводя взгляд. — Просто не делай так, чтобы я потеряла еще и тебя. Снова просьбы, которые Леви не в состоянии выполнить. Но он лишь обессиленно кивает в ответ, притягивая женщину к себе. Поцелуй в этот раз выходит голодным и напористым, подобным схватке, где каждый хочет оказаться победителем. Ни капитан, ни командир не готовы отдавать власть в руки друг друга, борются отчаянно, сбрасывая остатки одежды. Капитан будто куда-то спешит, словно за ним гонится стадо титанов, а он стремится как можно скорее спасти свою жизнь. Потому что каждое его касание — порывистое, резкое, почти болезненное, когда он сжимает ладонями ее бедра, надавливая, притягивая ближе к себе, когда оставляет яркую отметину на ее ключице, такую же, какой наградила его сама Ханджи ранее. Леви словно не хватает времени, тревожное чувство приближающегося конца заставляет его действовать быстро и четко. Командир вскрикивает, оказавшись под ним, касаясь голой спиной мелкого песка. Она ощущает каждый камушек мягкой кожей, но совершенно об этом не беспокоится. Слишком одурманена тем, что творит с ней Аккерман. Как скользит руками по груди, вниз по животу к самой чувствительной точке. Он входит без лишних прелюдий, наполняет ее резко и до конца, берет сумасшедший быстрый темп, двигаясь жестко и без сожалений. Зое в ответ лишь вскрикивает, не может сдержать благоговейного восторга, который возникает в ней каждый раз, стоит оказаться настолько близко к Леви. Спину больно царапает крупными песчинками от того, как женщина проскальзывает по ним, оставляя яркие следы, но она упивается этим, раздирает крепкую мужскую спину поломанными ногтями, цепляется мертвой хваткой за плечи, притягивая его ближе к себе. Зое не может побороть в себе нарастающего желания оказаться рядом с Аккерманом. Не может устоять, когда замечает, что он уходит от лагеря куда-то вдаль. Ей требуется жалких три минуты, чтобы подлететь на ноги и сорваться с места к нему. Потому что, как бы сильна не была та горечь, что переполняет ее изнутри, как бы печально она себя не ощущала и как бы не злилась, эгоистичная потребность в его близости всегда выходит на первый план. Это пугает Ханджи, как не пугало ничего раньше, но она поддается порыву. Всегда поддавалась. Тонкие чужие пальцы путаются в ее мокрых кудрявых волосах, оттягивая их, заставляя запрокинуть голову. Леви снова припадает к ее губам, пряча в поцелуе бессвязные фразы, которые так и рвутся из него. Он тонет в ней, как наверняка потонул бы в море, не имея навыков плаванья. Утопает в вязкой истоме, яростно рыча, жмурит глаза до боли, до белых пятен под веками, когда достигает пика, ощущая, как женщина под ним мгновенно срывается следом. Стонет сладко, низко, протяжно, почти взвывает от накатывающих ощущений. Капитан валится рядом, чувствуя, как мелкие песчинки оседают на волосах и прилипают к влажной коже. Ему не хочется двигаться, силы стремительно покидают тело, а блаженное наслаждение струится по крови, разносится по организму приятной волной и Леви хочется верить, что женщина рядом с ним ощущает себя также. Ее грудь вздымается быстро, она хватает ртом холодный воздух, глядя задумчиво в небо. В этих глазах мириады звезд и Леви не может оторвать взгляда. Он не знает, что такое красота. Капитан — солдат, бывший бандит, простой человек родом из места, где для прекрасного никогда не наставал приемлемый час. Он оттуда, где неважно как человек выглядит, важно лишь ежесекундная борьба за выживание. Леви ни черта не знает о прекрасном, но, глядя на Ханджи в свете луны, он понимает, что женщина затмевает все вокруг. И бескрайнее небо, которое он так любит, и новое невообразимое море, что должно приковывать все его внимание. В Подземном городе он видел женщин всех мастей: привлекательных в своей сексуальности, голых, призывно манящих на улицах нетерпеливых клиентов; жестоких и беспощадных, запахнутых на все пуговицы и жаждущих чужой крови на своих руках. На дворцовых приемах в столице крутились прекрасные кокетливые дамы, закованные в корсеты, припудренные и ухоженные. С тонкими руками и пухлыми губами, такие, которыми хотелось обладать и которым хотелось отдаться. И все же, для него существует только одна женщина. Та, что смеется оглушительно громко, не следит за своим внешним видом, за редким исключением носит лишь военную форму, убивающая титанов и людей так грациозно, что любой бы позавидовал. С нее хочется писать портрет в лунном сиянии, хотя Леви знает, что, стоит им вернуться внутрь стен, она удостоится своего изображения в галерее командующих в их главном штабе. И все же, ему необходимо запечатлеть ее такой, увековечить ее, вырезать в своей памяти, сохранить в душе эту картину, чтобы никогда не забывать, какой Зое может быть. — Чего так уставился? Мгновение разбивается о ее тихий голос, ломается словно битое стекло. Он никогда не скажет, какой красивой Леви ее считает, потому что Ханджи наверняка поднимет его на смех. Не поверит, обернет все в шутку и будет издеваться над ним за его мягкотелость. Такая уж она: жесткая и совершенно не женственная. — Задумался. Ханджи переворачивается на бок, чтобы лучше видеть его строгое лицо, проводит по щеке пальцами, отряхивая песок. Тепло улыбается ему, ощущая кожей жар его тела. — Искупаемся? — Даже не проси. — А если прикажу? Он застывает, весь сжимается перед ней, жмуря глаза. Если она прикажет, он исполнит. Леви никогда не находил в себе сил нарушать указов командования, даже если ему очень хотелось и отчего-то ему кажется, что с новым командиром Разведкорпуса все будет также. Он будет умирать каждый раз, не в силах ей отказать, ей не требуется этого властного тона и строгого голоса: Аккерман и так у нее в кармане. Готов подчиниться каждому слову, как бы больно и нестерпимо это не было. — Не надо, — отвечает он хрипло. — Никогда не приказывай мне. Секундная пауза кажется бесконечной, пока Леви не добавляет: — Пожалуйста. Женщина принимает сидячее положение, скрещивает ноги, ерзая, пытаясь скинуть с себя навязчивый лезущий везде песок. Он, кажется, произносит это слово впервые в жизни. Никогда не доводилось ей слышать, как капитан просит что-то у кого-то, уж тем более так вежливо. От того мгновенно становится больно, потому что Ханджи не уверена, сможет ли его просьбу выполнить. Поэтому она молчит в ответ, не желая выдавать себя или лгать ему. Леви встает следом, делая два шага к морю, становясь к ней спиной. Скрещивает руки на груди в безнадежной попытке закрыться от всего мира, будто этот жест способен спасти его от навязчивых мыслей, роящихся в его собственной голове. — Я давал клятву верности лично Эрвину, стоя коленями в крови своих мертвых друзей и я не смог ее сдержать. Ханджи поднимает взгляд, ощущая движение над головой. Капитан тянет к ней руку, поднимая с земли, утаскивая по направлению к морю. — Я и тебе дам клятву, если это то, чего ты хочешь, но прошу тебя, не относись ко мне, как к инструменту достижения своих целей. Потому что это не ты, ты не должна так делать. Как делал он. Какими бы друзьями Леви и Эрвин не были, командир Смит, все же, превыше всего ставил службу. И к большинству людей, включая даже майора Зое, которая была его самым близким товарищем, он относился как к инструментам. Для каждого у него были роли и от каждого он требовал, что они их играли. Они оказываются по колено в теплой воде, а Зое не может оторвать взгляда от его обнаженного тела. Новые раны алеют порезами и кровоподтеками на груди, руках и бедрах. Он весь — живая рана. Скопище старых и новых шрамов, которые не только на бледной коже, они в душе, рвут на части, не имея шанса зажить никогда. Остаются уродливыми рубцами на нем и от этого что-то предательски сжимается внутри Ханджи. — Дашь мне клятву верности, стоя коленями в море абсолютно голый? Ее хохот звучит переливисто, а она просто пытается отшутиться, как и всегда. Однако вмиг серьезнеет, когда Леви и правда опускается перед ней на одно колено. Протягивает сложенные руки в ее раскрытые ладони. Картина захватывает дыхание и вся она покрывается мурашками, забывая, как дышать. Он складывает перед ней оружие. В метафорическом смысле, конечно, но от этого становится еще невыносимее смотреть на него. В армии не дают таких присяг. Это клятва верности знати своему королю, старая, давно уже не практикующаяся и Зое лишь удивленно думает, откуда вообще Леви про это знает. — Тебе, четырнадцатый командир Разведовательного корпуса, Ханджи Зое, — начинает он официально, будто стоит преклоненный перед королевой Хисторией, как минимум, — клянусь служить верой и правдой. Идти туда, куда ты идешь, быть рукой, рассекающей врагов, карающей недругов и четко следующей приказам. С этого дня и до моего последнего вздоха. Твердой рукой она поднимает его, целуя в губы. Закрепляя этим тот факт, что она клятву принимает. Как действующий командир разведки и как женщина, которая не может перед ним устоять. Ей печально от того, как Леви опрометчив. Как безоружен перед ней и тем, что она собирается с ним сотворить. Потому что для себя она уже давно решила, что этот день будет для них последним. Потому что она теперь командир и потому что не может позволить себе ставить что-то превыше своего долга, доставшегося ей такой кровавой ценой. А беззащитный сейчас капитан уже давно для нее на первом месте, вырывается вперед, оставляя позади здравый рассудок, честь и верность родине. Но Зое не подает виду. Не находит сил разрушить момент, обвивает его руками, решая, что этот день существует отдельно от тех, что были раньше и тех, что еще не наступили. Этот миг радости, открытий, наслаждения под луной, откровений в морской воде, должен остаться обособленным моментом в их сознаниях. Ей хочется вспоминать его потом как что-то теплое и приятное, согревающее печальными вечерами, приносящее успокоение буре в ее душе. — Я не умею плавать, — шепчет он, утыкаясь лицом в изгиб ее шеи. Его уши тут же предательски краснеют, выдавая с головой его смущение и Зое хотела бы хихикнуть, но в горле застревает горький ком, который невозможно проглотить. Леви беззащитен в водной стихии и признается ей в этом, доверяя, видимо, как никому другому в этом мире. Он никогда и никому под угрозой пыток и смерти не признался бы свой слабости, потому что ненавидел это чувство всей душой, презирал это в себе целиком и полностью и пытался избавиться от этого ощущения на протяжении всей жизни. — Я не дам тебе утонуть, — обещает она. Ханджи делает вместе с ним шаг назад, два, три, пока они оба не оказываются почти полностью в воде. Сегодня она точно не даст ему утонуть в соленом море. А завтра не позволит пойти на дно следом за ней.