Элиты

«Боль — это когда тебе дарят цветы, а ты чувствуешь только их шипы.» — Неизвестный автор Раздевалка встретила её привычной тишиной. Только хлопки дверц, да приглушённые голоса за стеной. Мария стояла у открытого шкафчика, глядя на своё отражение в маленьком зеркале на дверце, но не видя его. Она торопилась. Впервые за долгое время не ждала никого, не оглядывалась — просто хотела быстрее покинуть это помещение, где воздух казался тяжёлым, а стены давили. Пальцы сами на автомате расстегнули куртку, повесили на крючок. Движения были точными, отточенными, но в каждом из них сквозила механическая пустота — будто тело жило само по себе, а душа где-то далеко. Её взгляд упал в зеркало, и на секунду она замерла. На шее, чуть выше ключицы, темнел маленький след — память о её губах. О тех самых губах, которые приказали «уйди». Мария машинально провела кончиками пальцев по темному пятну, и по её лицу скользнула тень болезненной усмешки. Напоминание. Она не стала его прятать — пусть будет. Как немая улика той ночи, после которой всё пошло по новому, ещё более извращённому кругу. Она была одета вызывающе просто, но каждая деталь сегодня казалась выверенной до боли. Блузка без рукавов молочного оттенка, тонкая, почти невесомая, с несколькими верхними пуговицами, оставшимися расстёгнутыми. Ткань мягко облегала плечи, сползала чуть ниже, открывая взгляду хрупкие ключицы и тот самый след, который она даже не пыталась скрыть. Блузка была заправлена в мини-юбку бордового цвета — глубокого, насыщенного оттенка, похожего на запёкшуюся кровь или на запретный плод, который она продолжала срывать снова и снова. Юбка едва прикрывала бёдра, подчёркивая длину ног и ту самую уязвимость, которую она маскировала за яркой обёрткой. На ногах — ботфорты на высокой платформе, чёрные, лаконичные, делающие её визуально выше и неприступнее. Тяжёлая подошва глухо ступала по кафелю, и каждый шаг отдавался эхом в пустой раздевалке. Минимум украшений. Только тонкая серебряная цепочка на шее — простая, изящная, с маленьким кулоном в виде зайчика. Мария нервно провела по нему пальцами, покрутила, чувствуя привычный холодок металла. Этот кулон стал для неё важным — слишком важным. Она носила его не снимая, и в моменты, когда внутри всё сжималось от напряжения, пальцы сами тянулись к нему, ища опору. Как сейчас. Волосы, обычно распущенные, сегодня были аккуратно собраны в высокий пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди — всё чётко, гладко, безупречно. Эта причёска делала её строже, собраннее, добавляла той самой маски, за которой она так старательно прятала внутренний хаос. Только бледность лица и едва заметные тени под глазами выдавали усталость, которую не скрыть никакой косметикой. Она вздохнула, взяла рюкзак и, не оглядываясь, вышла из раздевалки, оставив дверь тихо качаться за собой. Мария шла по школьному коридору. Ботфорты глухо отбивали ритм по кафельному полу, спокойный, уверенный, почти вызывающий. Никто из проходящих мимо учеников не заметил бы, что внутри неё — сплошная пустота, присыпанная сверху тонкой коркой привычной маски. Только пальцы снова и снова возвращались к кулону, крутили его, искали в нём ту самую, единственную точку опоры, которая ещё не давала ей окончательно рассыпаться. Сегодня вечером она будет выступать перед родителями. Идеальная ученица. Гордость школы. Президент, у которого всё под контролем. Никто не должен увидеть, что внутри неё — руины. Никто не должен догадаться, что след на её шее оставила та, кто приказала ей уйти. Коридор второго этажа был пуст — уроки ещё не начались, а большинство учеников толпилось внизу, у раздевалок и в столовой. Мария как раз сворачивала за угол, когда увидела её. Лаура Альбертовна стояла у своего кабинета, перебирая какие-то бумаги в папке. На ней был широкий пиджак белого цвета, почти мужского кроя, свободно сидящий на плечах, и такие же широкие брюки, струящиеся при каждом движении. Под пиджаком — чёрная рубашка, расстёгнутая на несколько верхних пуговиц, открывающая тонкую шею и ложбинку между ключиц. Волосы уложены в безупречную гладкую причёску, осанка — королевская. Она выглядела так, будто за эти две с половиной недели ничего не произошло. Будто она не срывалась трижды. Будто не отвозила посреди ночи Марию домой. Будто не целовала каждую частичку её тела с отчаянием утопающего. Мария хотела пройти мимо. Действительно хотела. Ноги сделали шаг в сторону, чтобы обойти директрису по широкой дуге, но холодный, ровный голос остановил её. — Третьякова. Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Доброе утро, Лаура Альбертовна, — произнесла Мария, и её голос прозвучал ровно, даже вежливо. Никто бы не заметил дрожи, с которой она сжимала лямку рюкзака. Лаура подняла на неё взгляд. И в этом темном взгляде помешалась всё — и тоска, и голод, и что-то ещё, чему нет названия. Она смотрела так, будто видела перед собой не ученицу и не президента школы, а единственный источник света в кромешной тьме, к которому нельзя прикасаться. — Вечером родительское собрание, — сказала Лукина, и её голос был спокойным, деловым, но блондинка заметила, как дрогнули её пальцы, перебирающие бумаги. — Ты будешь выступать с отчётом о работе совета старшеклассников. — Да, я помню, — ответила Мария. — Я готова. Лаура кивнула, развернулась, собираясь уйти в кабинет, но на полпути остановилась. Мария смотрела на её спину — широкий пиджак, идеальная осанка, и в этом было что-то почти болезненно красивое. — Мария, — голос Лауры прозвучал тише. — Да? — Подойди. Мария сделала шаг, второй. Сердце колотилось где-то в груди. Шатенка медленно повернулась к ней лицом, и в её глазах горело то самое, от чего внутри всё переворачивалось. Не говоря ни слова, женщина сняла с себя пиджак — движение было плавным, почти танцевальным — и накинула его на плечи Марии. Ткань, всё ещё хранившая тепло её тела, тяжело легла на плечи девушки, скрывая тонкую ткань, сквозь которую угадывалось всё. — Твоё тело просвечивает, — тихо сказала директриса, и её голос был низким, почти грудным. Она не отводила взгляда. Её глаза скользнули по лицу Марии, задержались на губах — полных, чуть приоткрытых, — и в этом взгляде было столько желания, что воздух между ними, казалось, заискрился. Лаура смотрела так, будто хотела стереть эти губы в кровь поцелуями, будто каждый миллиметр Марии был для неё наркотиком, от которого она не могла отказаться. Потом её взгляд опустился ниже. К шее. К следу. Тому самому, что она оставила несколько дней назад в порыве отчаянной страсти. Глаза Лауры потемнели, и на секунду Марии показалось, что женщина сейчас сорвётся. Прямо здесь, в пустом коридоре, на глазах у камер и случайных свидетелей. Но Лаура лишь отступила на шаг. Медленно, с видимым усилием. — Вечером. В восемнадцать ноль-ноль. Не опаздывай, — повторила она и, развернувшись, скрылась в кабинете, закрыв за собой дверь. Мария стояла, не в силах двинуться с места. Тяжёлый пиджак на плечах хранил тепло голубоглазой, её запах — терпкий, дразнящий, сводящий с ума. А кожа на шее горела там, где секунду назад задержался её взгляд. Горела так, будто Лаура коснулась её губами, будто оставила новый след поверх старого. «Четвёртый, — пронеслось в голове у Марии. — Она не выдержала. Снова. Этот взгляд... это был четвёртый срыв». Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы сами нащупали кулон-зайчика, нервно покрутили его. Пиджак всё ещё лежал на её плечах, и Мария не снимала его. Не могла. Потому что это тепло, этот запах — это было единственное, что согревало её последние две с половиной недели. Она поправила лямку рюкзака и пошла по коридору — медленно, словно во сне. В голове стучало: «Четвёртый срыв. Но она ушла. Она смогла уйти. А я... почему я не остановила её? Почему не попросила остаться? Как и в той ночи...» Мария шла по коридору, пиджак Лауры всё ещё тяжело лежал на плечах, и в голове вспышками проносились обрывки этих двух с половиной недель. Каждый срыв — как удар током, как напоминание, что её «уйди» ничего не решило. Что они обе сломаны. Что они обе не могут остановиться.

***

Первый срыв. Третьи сутки после той ночи. Мария сидела в пустом классе после уроков, уткнувшись лбом в сложенные на парте руки. Она не спала нормально уже который день. Не ела. Просто существовала, механически выполняя обязанности, отвечая на уроках, улыбаясь учителям и одноклассникам. Маска держалась, но трещины становились всё глубже. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Только почувствовала чьё-то присутствие, когда тень упала на её парту. — Третьякова. Голос старшей звучал ровно, но в нём было что-то, заставившее Марию поднять голову. Директриса стояла в дверях, и в её руках была папка с документами — официальный предлог, чтобы оказаться здесь, но пакет в другой руки заинтересовал. Глаза шатенки горели. Не холодным огнём власти, а чем-то другим. Чем-то, от чего у Марии перехватило дыхание. — Я должна была... — начала Лукина, но не закончила. Она подошла ближе. Опустилась на корточки рядом с партой, так, чтобы их лица оказались на одном уровне. И замерла, глядя на Марию — на её бледное лицо, на синяки под глазами, на потрескавшиеся губы. — Ты не ешь и не спишь, — тихо сказала Лаура. Это был не вопрос. Констатация факта, от которой у Марии защипало в глазах. — Вы не имеете права, — прошептала Мария, но её голос сорвался. Лаура ничего не ответила. Она просто протянула руку и коснулась пальцами её щеки — легче, чем следовало бы. Легче, чем позволяли правила. Легче, чем она могла себе позволить. А потом она ушла. Быстро, почти бегом, оставив на парте пакет с едой и папку с документами, которые никто не открыл. Это был первый срыв. Лаура сломалась, увидев, что Мария погосает у неё на глазах.

***

Второй срыв. Неделю спустя. Тренировка закончилась больше часа назад. Спортзал опустел, погасли верхние лампы, остался только тусклый свет над кольцом и одинокий прожектор у зеркальной стены. Мария осталась одна — как часто делала в последние дни. Ей нужно было выматывать себя до состояния, когда мышцы отказываются слушаться, а в голове не остаётся места для мыслей. Екатерина Алексеевна, привыкшая к её ночным бдениям, без проблем отдала ключи. — Закроешь сама? — Да, — кивнула Мария. Она ушла, и теперь в зале было только эхо её ударов. Бам - Бам - Бам. Мария била по мячу со всей силы, так, что тот с глухим стуком врезался в стену и отскакивал обратно. Она принимала его, снова била — сильнее, ещё сильнее, забывая про технику, про всё, чему её учили. Только ярость. Только боль. Только желание выбить из себя эту проклятую пустоту, которая поселилась под рёбрами. Пот заливал глаза, волосы выбились из пучка и липкими прядями прилипли к шее. Футболка промокла насквозь и облепила тело, как вторая кожа. Она сбила пальцы в кровь, но не останавливалась. Бам - Бам - Бам. Мяч возвращался к ней снова и снова, и она била. Как одержимая. Как будто за каждым ударом стояла та, кто сказал ей «уйди», а потом срывалась, приходила смотрела в глаза, давала еду и уходила. — Бам - Бам. - Мяч врезался в стену с оглушительным грохотом, отскочил, но Мария не успела его принять. — Треск. - Ноги подкосились — от усталости, от напряжения, от всего сразу. Она упала на колени, тяжело дыша, опустив голову. Мяч покатился в угол и замер. Она была красива в своей ярости — опасная, дикая, с горящими глазами и сжатыми до белизны губами. Но сейчас, на коленях, с мокрым от пота и слёз лицом, она выглядела просто сломленной. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала тихих шагов. Только когда подняла голову, чтобы вытереть пот со лба, она краем глаза заметила тень. Там, у входа. Женский силуэт. Знакомый до дрожи. Лаура стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, сложив руки под грудью. На ней был длинный тёмный кардиган, волосы распущены — она выглядела так, будто собиралась спать, но что-то привело её сюда. В полночь. В пустой спортзал. Она не двигалась. Просто смотрела. Её взгляд скользил по мокрой, дрожащей от напряжения фигуре Марии, по её сбитым костяшкам, по лицу — бледному, с провалившимися щеками и горячечным румянцем. «Что ты делаешь с собой?» - пронеслось в голове директрисы. Мария, заметив её, замерла на секунду. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Но она не остановилась. Она с трудом поднялась на ноги, подошла к мячу, пнула его в стену — слабее, чем хотела, но всё же. — Бам. Мяч вернулся. Она ударила снова. — Бам. Лаура смотрела. И не уходила. Мария ударила в третий раз — и снова упала на колени. Сил больше не было. Она сидела, уронив руки, и тяжело дышала, чувствуя, как каждый вздох режет лёгкие. Лукина дёрнулась. Её тело сделало шаг вперёд раньше, чем мозг успел подумать. Руки сами потянулись к Марии — поднять, обнять, увести отсюда, уложить в постель, перевязать разбитые пальцы, спросить, почему она себя так не жалеет... Но она остановилась. Шатенка стиснула зубы, сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Резко развернулась и пошла к выходу. Быстро. Почти бегом. Не оглядываясь. Мария подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как тонкая кисть Лауры скользнула за дверь, а потом дверь закрылась — тихо, почти бесшумно. Она осталась одна в пустом зале. С мокрым от пота и слёз лицом. На коленях. С разбитыми пальцами. С мячом, замершим у стены. Мария сидела так несколько минут, не в силах подняться. Потом медленно встала, подобрала мяч, положила на место. Выключила свет. Вышла из зала. Третьякова зашла в раздевалку, тяжело дыша, каждый шаг давался с трудом. Ноги гудели, руки дрожали, разбитые пальцы пульсировали тупой болью. Она подошла к своей сумке, расстегнула молнию и достала полотенце. Прохладный душ обжигал разгорячённую кожу, смывая пот, усталость и следы слёз, которые она так и не позволила себе выплакать. Кареглазая стояла под струями, прислонившись лбом к холодной плитке, и думала только об одном: о глубоких голубых глазах, которые смотрели на неё из темноты. «Зачем ты пришла? Зачем смотрела? Зачем ушла?» Она не знала ответов. Она знала только, что эта женщина выжигает её изнутри. Каждым взглядом. Каждым молчанием. Каждым шагом прочь. Выключив воду, Мария насухо вытерлась, натянула джинсы и свитер. Волосы оставила мокрыми — не было сил их сушить. Собрала рюкзак, сунула в него мокрую футболку, полотенце и вышла из раздевалки. Школа спала. Длинные коридоры тянулись в темноту, и только тусклые лампы аварийного освещения горели на стенах. Мария прошла через турникет, толкнула тяжёлую стеклянную дверь и вышла на улицу. Холод ударил в лицо, заставив вздрогнуть. — Идиотка. Приняла душ и сразу на мороз. Ещё и волосы мокрые. - Эхом прошлась по улицу. Она завернулась в тонкую куртку, которую накинула поверх свитера, и пошла к воротам. Водителя она отпустила давно. У него тоже своя личная жизнь. Но об этом она вспомнила, когда была уже за воротами. Так и ещё, что забыла вызвать такси. Либо такси каким-то чудом через минуту приедет, либо Мария просто замёрзнет где-нибудь. За воротами она остановилась, пытаясь дрожащими пальцами разблокировать телефон. Экран моргал, не слушаясь замёрзших рук. Холод пробирался под мокрые волосы, под тонкую куртку, под кожу — до самых костей. Мария замерзла, зубы выбивали дробь, а пальцы уже почти не чувствовали экрана. — Чёрт, — прошептала она, выронив телефон в снег. Она наклонилась, подняла его, отряхнула. И в этот момент услышала знакомый звук — мягкий, урчащий, приближающийся. Чёрный Lamborghini Urus бесшумно выкатил из-за угла и остановился в нескольких метрах от неё. Стекло опустилось. Лукина сидела за рулём, и в свете приборной панели её лицо казалось бледным, почти прозрачным. Она смотрела на Марию — на её мокрые волосы, на тонкую куртку, на дрожащие руки — и в её глазах было что-то, от чего у Марии перехватило дыхание. — Садись, — тихо сказала Лаура. Голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь, не терпящая возражений. — Нет, — ответила Мария, хотя её зубы стучали от холода. — Я вызову такси. — В час ночи? В двадцатиградусный мороз? С мокрой головой? — Лаура подалась вперёд, и её голос стал жёстче. — Садись, Маш. Не заставляй меня выходить и затаскивать тебя силой. Мария хотела возразить. Хотела развернуться и уйти. Но ноги не слушались — то ли от холода, то ли от этого голоса, который ломал все её барьеры. Она открыла дверь и села на пассажирское сиденье. Тепло салона обдало её, как пощёчина. Она задрожала ещё сильнее — теперь уже от контраста. Лаура молча достала из задней части кардиган — тот самый, длинный, тёплый — и накинула на плечи Марии. Потом включила обогрев на максимум и тронулась с места. Они ехали молча. Ни музыки, ни слов. Только шум мотора и прерывистое дыхание младшей, которая пыталась согреться. Они остановились у дома Марии. Девушка взялась за дверную ручку, но вдруг спросила: — Ты сегодня собиралась оставаться в школе. Зачем привезла меня? — наконец спросила Мария, глядя в окно на убегающие фонари. — Мне надо было оставить тебя умирать от холода? — тихо ответила на вопрос вопросом, не отрывая взгляда от дороги. — Совесть не позволил. Вот и решила привезти тебя, тем более в это время трудно найти такси. Мария замерла. Сердце забилось где-то в горле. — Ты сказала, «Уйди».. — произнесла она. — Так и есть. А ты попросила сделать выбор. Я решила тебя помиловать...— ответила голубоглазая и, наконец, повернулась к ней. В её глазах, в свете приборной панели, горело что-то — тёплое, долгожданное, почти живое. — Но что-то не получается пока.. Мария вышла из машины. Кардиган Лауры всё ещё был на её плечах. Она сняла его и оставила на сиденье: — Не получается. Ты только добиваешь. Мария кивнула и, не оглядываясь, пошла к воротам. Она чувствовала взгляд старшей на своей спине — и впервые за неделю ей стало чуть теплее.

***

Третий срыв. Десять дней спустя. Девушка вышла из душа, переодевшись в шорты и маечку на бретельках. Запах вишнёвого геля для душа заполнил комнату. Родителей снова не было — они всё ещё проводили время вместе, но всё не так, как хотелось бы Маше. Выключив везде свет, она оставила лишь подсветку освещать комнату. Легла на кровать, глядя в потолок, иногда кидая взгляд на окно. Перебирала в памяти те вечера, когда они были по-настоящему заинтересованы друг другом. Ту ночь в палатке, горячие поцелуи по коже. Как она прижимала её к стене, когда подвозила. Между ног затянулся крепкий узел, и она покраснела. — Чёрт, прекращай, дура. Она тебя губит... — тихий шёпот нарушил тишину комнаты. Но через секунду звонок в дверь добрался до второго этажа, и она выскочила из кровати. — Кто может быть в такое время? — пыталась понять блондинка, уже направившись вниз. — Двадцать три тридцать шесть. Родители вроде должны были приехать через два дня. Да и у них ключи есть. Разговаривая сама с собой, она дошла до двери. Открыв дверь, она застыла. Лаура стояла на пороге её дома — растрёпанная, без макияжа, в широких штанах и футболке. Мария удивлённо смотрела, то открывая рот, то закрывая. — Не пригласишь? — выдохнула шатенка, и в её голосе не было ни капли той железной уверенности, к которой Мария привыкла. — Кхм, да, конечно. Проходите, — отойдя от прохода, проговорила она, после закрыла дверь. Включила свет по всему дому. — Всё в порядке? — проходя в гостиную, задала вопрос девушка. — Нет, но это неважно. Скоро родительское собрание, ты должна выступить перед ними как президент школы. Рассказать о достижениях старшеклассников и планах на будущее, — рассказала Лукина, слишком неуверенно, смотря куда угодно, но не на блондинку. — А, точно. Хорошо, — только заметив папку в руках старшей, ответила она. — Вы ради этого пришли в такое время? — как ни в чём не бывало, спросила блондинка. Лаура Альбертовна посмотрела на неё своим холодным взглядом, но стоило опустить взгляд чуть ниже — она сломалась. Под тонкой майкой было видно твёрдые соски и то, как сжималась девушка, когда ткань тёрла грудь. Блондинка заметила, куда направлен взгляд старшей, и в мгновение залилась краской. — Нет. Я просто хотела тебя увидеть! — не дав опомниться блондинке, она сделала пару шагов и, схватив за затылок девушки, накрыла её губы. Мария стояла, не в силах пошевелиться, а руки застыли в воздухе. Её сердце разрывалось между желанием оттолкнуть и желанием прижать эту женщину к себе так сильно, чтобы они стали одним целым. Голубоглазая не стала медлить и начала целовать кареглазую — не яростно, как в ту ночь, а медленно, почти нежно, словно пробуя на вкус, словно запоминая каждое движение, каждый вздох. Её губы скользили по губам Марии медленно, изучающе — то задерживаясь на верхней, то спускаясь к нижней, вырисовывая невидимый узор. Она не торопилась. Она будто запоминала каждую линию, каждый вздох, каждое движение. Вкус её губ был горьковато-сладким — как кофе с мятой, как обещание, которого она боялась. Лаура целовала так, будто Мария была драгоценностью, которую можно разбить одним неосторожным движением. Её пальцы нежно гладили затылок девушки, притягивая ближе, но не сжимая — боясь, что та исчезнет, растает, испарится. Другая рука очень нежно лежала на талии, немного сжимая. Третьякова пыталась сдержаться, оттолкнуть. Но она не выдержала. Она почувствовала, как по щекам побежали горячие слёзы — тихие, беззвучные, солёные. И в тот же миг её руки, наконец, обвили шею шатенки, притягивая женщину к себе с такой тоской, с такой болью, с таким отчаянием, что у той перехватило дыхание. Мария ответила на поцелуй — яростно, жадно, вкладывая в него всё, что копилось внутри эти долгие десять дней: обиду, злость, непонимание, надежду. Её слёзы текли по щекам, смешиваясь с их поцелуем, и она не вытирала их. Не могла. Не хотела. Лаура почувствовала солёный привкус и на секунду замерла, приоткрыв глаза. Она увидела мокрое лицо Марии, её дрожащие ресницы — и что-то внутри неё перевернулось. Она снова прижалась к её губам, но теперь ещё нежнее, ещё бережнее, словно хотела поцелуями выпить все её слёзы, забрать всю боль себе. Они целовались долго — так долго, что Мария забыла, где находится. Она не заметила, как они переместились из гостиной в спальню. Не заметила, как её майка упала на пол, а волосы разметались по подушке. Она чувствовала только руки Лауры на своём теле — горячие, уверенные, но такие бережные. Лаура трогала её, как драгоценность. Как хрупкую вазу, которую можно разбить одним неверным движением. Её пальцы скользили по ключицам, по животу, по бёдрам — медленно, изучающе, с таким трепетом, от которого у блондинки перехватывало дыхание. — Ты такая красивая, — прошептала Лаура, отстранившись на секунду, чтобы заглянуть в глаза Марии. Её голос дрожал. — Ты такая... — и она не договорила, снова впиваясь в неё. Третьякова только притянула женщину к себе и поцеловала снова — уже не яростно, а устало, как человек, который наконец-то может выдохнуть. Руки гуляли по белоснежному телу, которое горело под прикосновениями. Она спустилась поцелуями, оставляя дорожку до шеи, а после захватила кожу, присасываясь, оставляя свой след на видном месте. Одна рука начала ласкать грудь, пока вторая рука сжимала талию, прижимая её к кровати. Тихие всхлипы начали заполнять комнату. Блондинка, чувствуя, как гудит между ног и насколько она уже течёт, стала толкать старшую по плечам, заставляя ту спускаться вниз. Лукина тяжело вздохнула, оставила мокрый поцелуй внизу живота блондинки. От удовольствия блондинка схватилась за волосы старшей, бёдра приподнялись. Шатенка воткнулась носом в промежность младшей, делая глубокий вдох, укусила плоть через тонкую ткань шорт. Через секунду шорты полетели куда-то назад. Большой палец старшей оказался на розовеньком клиторе и стал медленно тереть круговыми движениями, язык вонзился в промежность, посасывая влажную плоть. — Ох, чёрт! Да, пожалуйста... — мычала кареглазая, выгибаясь, а руки сильнее сжали чужие волосы, прижимая к своей промежности. Лукина сжала девичью грудь, пока ласкала языком. Ноги девушки всё шире открывались, давая ей полный доступ. Перестав массировать клитор, рука потянулась вниз, войдя двумя пальцами в девушку, а рот занялся клитором. — Ебать! Да... — девушка выгибалась, давая грудь в полный доступ женщине. Лукина стала делать жёсткие и глубокие толчки, пока сосала клитор. Руки девушки сжимали простыни до побеления пальцев. И вот ещё пара секунд — и с криком Третьякова упала на кровать, вся потная, без сил. Лукина медленно подняла голову и вышла из неё. Оставляя поцелуи с живота до подбородка, а после чмокнув девушку в губы, она легла рядом. Девушка смотрела в потолок, усталая и сонная, чувствуя рядом родное тепло, но осознание слишком быстро достигло её, и по щекам с такой силой потекли слёзы. Лукина прижала её к себе и просто гладила, пока та плакала. Она снова не сдержалась. Что же она наделала? Снова дала ей надежду, которая разрушилась в то же мгновение.

***

А сегодня был четвёртый. Пиджак на плечах, взгляд на губы, горевшая кожа на шее. Лаура снова сломалась. Но на этот раз она смогла уйти. Или не смогла? Мария всё ещё чувствовала на плечах тяжесть её пиджака, всё ещё вдыхала её запах. Она оставила часть себя. Мария не знала ответа. Она знала только одно: её «уйди» давно потеряло всякую силу. И они обе тонут в этом безумии, с каждым разом всё глубже.

***

Мария поднялась на крышу по узкой металлической лестнице. Хоть их сто раз ловили, они не переставали приходить сюда. Это было их тайное место — выше школьной суеты, выше правил и взглядов. Здесь пахло снегом и свободой, а город внизу казался игрушечным. Компания уже расположилась на мягких пуфиках, которые они вытащили из лаунж-зоны на третьем этаже. Кирилл и Женя сидели в обнимку на одном из них, лениво перекидываясь фразами. Таня грела руки о стакан с матчей из школьного кофейного автомата. Мари Буше, закутанная в кашемировый шарф, поправляла свои бриллиантовые серёжки, которые сверкали даже в сером свете зимнего дня. — О, наша звёздочка пожаловала! — Кирилл приподнялся, изображая королевский поклон. — А мы уж думали, ты опять у нашей любимой директрисы на ковре. Или, может, в её кабинете чаи гоняешь? — Не дождётесь, — усмехнулась Мария, плюхаясь на пуфик рядом с Таней. — Я сегодня на ковре только в качестве выступающей. Кстати, у кого есть платок Hermès? Мой остался в машине, а в пиджаке без него как-то голо. — У меня запасной, — Мари Буше щёлкнула замком своей сумки Birkin и извлекла шёлковый платок бордового оттенка. — Держи. Только верни, это лимитированная коллекция. — Верну, не волнуйся, — Мария ловко повязала платок, пряча след на шее. — Слушай, а это что за пиджак? — прищурилась Мари, разглядывая обновку. — Ты в чужом пиджаке ходишь, Мария Третьякова? — Замёрзла, — коротко бросила Мария. — Одолжили. — Одолжили? — Кирилл приподнял бровь, и его рука автоматически сжала пальцы Жени. — И кто же этот щедрый человек? Может, он ещё и машину с водителем одолжит? — У меня своя машина, — напомнила Мария. — И водитель тоже свой. — Ну да, ну да, — хмыкнул Кирилл. — Просто пиджак... Он тебе великоват. Чей-то? — Отстань, — Мария легонько пнула его носком ботфорта. — Тебе лишь бы посплетничать. — А ты бы видела, как он сегодня на физре отжигал, — Женя кивнул на Кирилла, пряча улыбку. — Чуть сетку волейбольную не порвал. Екатерина Алексеевна сказала, что он — стихийное бедствие. — Сам ты стихийное бедствие! — возмутился Кирилл. — Я, между прочим, в форме. — В форме чего? Мешка с деньгами? — подколола Таня. — В форме любящего парня, — парировал Кирилл и чмокнул Женю в щёку. Тот покраснел до корней волос и попытался отодвинуться, но Кирилл держал крепко. — Вы публику смущаете, — проворчал Женя, но отодвигаться перестал. — Какую публику? — Кирилл обвёл взглядом крышу. — Тут только свои. Расслабься, бро. Мари Буше закатила глаза, но с улыбкой. — Каждый день одно и то же. Вы как старые дедушки, честное слово. — Зато не ссоримся, — пожал плечами Женя. — В отличие от некоторых. Он выразительно посмотрел на Таню, но та лишь отмахнулась. — Не начинай. — А что? — Женя не унимался. — Твоя Юлия Михайловна, между прочим... — Я сказала — не начинай, — Таня повысила голос ровно настолько, чтобы стало понятно: граница обозначена. Женя поднял руки. — Всё, молчу. Я вообще ничего не знаю. Я просто богатенький мальчик, который живёт в неведении. — Ты живёшь в неведении с рождения, — заметила Мари Буше. — Редкий дар. Женя закатил глаза, но промолчал. Кирилл виновато улыбнулся Марии, и она ответила ему слабой улыбкой. Таня вдруг заметила край синяка, который Мария не до конца прикрыла платком, и наклонилась ближе. Её голос стал тише, но в нём сквозила хитринка. — Это что у тебя? — кивнула она. — Под платком? — Ничего, — Мария поправила шёлк. — Врёшь, — прищурилась Таня. — У тебя там след. И не от кота, потому что у тебя его нет. А дворовых ты боишься. — Откуда ты знаешь? — Третьякова была в оцепенении — она ведь даже не успела произнести легенду. — Я тебя знаю, — Таня усмехнулась. — Интересно, где можно получить такой... сувенир... в нашем лицее? Мария не ответила, но её пальцы нервно нащупали кулон-зайчика. — Только никому, — тихо сказала она. — Ты меня знаешь, — Таня кивнула. — Я — могила. Но я хочу, чтобы ты была счастлива, а эти две недели ты была совсем не своя. Ты можешь мне рассказать всё, я поддержу. Она откинулась на спинку пуфика и добавила уже громче, чтобы остальные не слышали: — Но если что — я рядом. Мария чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. С ними было легко. С ними не нужно было притворяться идеальной. — Так что, после собрания? — спросил Кирилл. — Может, в «Сакуру» закажем? Или в «Twelve»? Я сегодня без лимита. — О, Кирилл угощает! — провозгласила Мари. — Это исторический момент! Запомните дату! — Я всегда угощаю, — возразил Кирилл. — Просто не афиширую. — Скромный миллионер, — хмыкнул Женя и чмокнул его в щёку. — Люблю тебя таким. — Ты меня любишь любым, — пробормотал Кирилл, но улыбнулся. Мария смотрела на них и чувствовала, как внутри оттаивает что-то маленькое, почти забытое. Тёплое. Живое. — Я с вами, — тихо сказала она. — Если успею после собрания. — Куда ты денешься! — Кирилл подмигнул. — Мы тебя и в «Сакуре» найдём. Даже если ты спрячешься в кабинке с кем-нибудь... Он выразительно посмотрел на пиджак, и Мария покраснела до корней волос. — Не дождётесь, — ответила она, поднимаясь. — Мне пора. Увидимся вечером. — Удачи, звезда! — крикнул Кирилл ей вслед. — Не вздумай упасть со сцены! — добавил Женя. — Тьфу на тебя! — обернулась Мария, показывая ему язык. Она ушла, но улыбка ещё долго не сходила с её лица. Пиджак Лауры всё так же тяжело лежал на плечах, но теперь рядом с его запахом в ней поселилось что-то ещё — тепло дружбы, которое никто не мог у неё отнять. Даже она.

***

К восемнадцати ноль-ноль актовый зал заполнился родителями. Гул голосов, шелест одежды, редкий смех — всё это сливалось в единый фон, на котором Марии предстояло выступить. Она стояла за кулисами, поправляя пиджак Лауры — тот самый, который так и не сняла. Ткань всё ещё хранила её запах, и это одновременно успокаивало и сводило с ума. — Ты готова? — раздался голос Елены Владимировны, завуча и классной руководительницы. Мария кивнула, хотя внутри всё дрожало. Не от страха перед выступлением — она привыкла говорить на публике. А от того, что знала: Лаура будет сидеть за самым близким столом к сцене. Столы были расположены кругом и накрыты закусками с дорогими напитками. — Выходи через минуту, — сказала Елена Владимировна и отошла. Мария глубоко вздохнула, поправила блузку, зачем-то снова провела пальцами по кулону-зайчику. Спокойно. Ты справишься. Ты всегда справлялась. Она вышла на сцену под негромкие аплодисменты. Свет слепил, но она быстро нашла глазами Лауру — та сидела за одним столом с её родителями и родителями Буше. На ней был такой же широкий пиджак, только чёрного оттенка. — Добрый вечер, уважаемые родители, — начала Мария, и её голос зазвучал ровно и уверенно. — Я — Мария Третьякова, президент лицея. Сегодня я расскажу вам о наших достижениях за последний месяц и о планах на будущее... Она говорила, а сама краем глаза следила за Лаурой. Та смотрела не отрываясь. В её взгляде не было обычной холодной оценки — было что-то другое. Что-то, от чего у Марии пересыхало во рту. «Она смотрит на шею, — поняла Мария. — Она разочарована, что я спрятала его?» От этой мысли по телу пробежала дрожь. Но Мария продолжала говорить — чётко, уверенно, профессионально. Она рассказывала о мероприятиях, о волонтёрских проектах, о подготовке к выпускному. Родители кивали, кто-то записывал, кто-то задавал вопросы. Всё шло по плану. Когда выступление закончилось, зал взорвался аплодисментами. Мария поклонилась и сделала шаг назад, но взгляд Лауры остановил её. Директриса медленно поднялась с места и направилась к сцене. — Уважаемые родители, — голос Лауры зазвучал в микрофон, и зал затих. — Я хочу поблагодарить Марию за её прекрасное выступление. Наш президент — настоящая гордость лицея. Она говорила правильные, официальные слова, но от этих слов стало так тепло на душе у Марии. Родители Третьяковой гордо похлопали с улыбкой на лице. Мария стояла, не в силах отвести взгляд. Аплодисменты гремели, но она их почти не слышала. Она слышала только своё сердце, которое билось где-то в горле. — Спасибо, Лаура Альбертовна, — ответила Мария, и её голос прозвучал тише, чем она планировала. Лаура кивнула и вернулась на своё место. А Мария наконец смогла выдохнуть и уйти со сцены. --- После собрания. Родители расходились, беседуя друг с другом. Мария стояла у окна в пустом коридоре, глядя на темнеющее небо за стеклом. Снег всё ещё падал — крупный, ленивый, красивый. Она сказала родителям, что у неё планы с друзьями, на что те пожелали хорошо провести время и ушли. — Хорошо выступила. Она вздрогнула от неожиданности. Лаура стояла в двух шагах, прислонившись плечом к стене. В её руке был стакан с кофе, и она крутила его, не поднося к губам. — Спасибо, — ответила Мария. Тишина. Та самая, густая, наполненная невысказанным. — Пиджак, — наконец сказала Лаура, кивнув на плечи Марии. — Красиво смотрится на тебе. — Благодарю, — ответила Мария, и в её голосе проскользнула едва заметная дерзость. Лаура усмехнулась — уголками губ, почти незаметно. — Оставь его себе, — тихо сказала она. — Всё равно на нём... — она запнулась, но закончила: — ...остался твой запах. Я всё равно не смогла бы его спокойно носить. Мария почувствовала, как сердце пропустило удар. — Лаура Альбертовна... — начала Мария, но женщина перебила её. — Не надо, — тихо сказала директриса. — Не надо слов. Мы обе знаем, что ничего не изменилось. И тот вечер ничего не значил, эти слова ничего не значили. Меня всё равно будет тянуть к тебе. А ты всё равно будешь позволять этому. И это... это нас приведёт в конце к чему-нибудь. Она сделала шаг вперёд, и Мария почувствовала её дыхание на своей щеке. — Но сегодня, — прошептала Лаура, — сегодня я просто хочу сказать, что... я скучала. Даже когда ты была рядом. Я скучала по тебе каждую секунду. Она не поцеловала её. Не прикоснулась. Просто посмотрела в глаза, развернулась и ушла, оставив Марию одну в пустом коридоре. Мария стояла, глядя ей вслед, и пальцы снова и снова крутили кулон-зайчика. «Это никогда не кончится, — подумала она. — Мы обе знаем. И мы обе не хотим, чтобы это кончалось». Она накинула пиджак плотнее, вдыхая знакомый запах, и пошла к выходу. Завтра будет новый день. Новый срыв. Новый круг их бесконечного, мучительного, сладкого ада. А сейчас она пойдёт и забудет обо всём рядом с друзьями.

***

Лаура вошла в кабинет и с силой захлопнула за собой дверь. В коридоре ещё звучали голоса родителей, эхо собрания, но здесь, за тяжёлой дубовой дверью, начиналось её личное пространство — холодное, выверенное, пустое. Она сбросила пиджак и, не зажигая верхний свет, прошла к мини-бару. Пальцы, чуть дрожащие, нащупали бутылку коньяка — дорогого, выдержанного. Золотистая жидкость плеснулась в широкий бокал. Лаура не разбавляла, не ждала — выпила залпом, как лекарство. Горячая волна прокатилась по горлу, обожгла пищевод и разлилась где-то в груди. Но не согрела. Она села в кресло, откинулась на спинку и уставилась в потолок. Перед глазами всё ещё стояла Мария — на сцене, в её пиджаке, с платком на шее, которым она не спрятала её след. Лаура потянулась к телефону. Пальцы сами набрали номер, который она уже знала наизусть. Гудки. Один, второй, третий. — Лаура? — голос Юлии Михайловны Метлевой звучал спокойно, с лёгким любопытством. На фоне слышался приглушённый городской шум — Калининград, окно, открытое в сырую ночь. — Ты редко звонишь в такое время. Что случилось? — Здравствуй, Юль, — Лаура провела пальцами по краю бокала. — Мне нужен твой профессиональный взгляд. — Взгляд психолога, подруги или коллеги? — усмехнулась Юлия. — У той, кто знает, что такое ломать человека, — тихо ответила Лаура. Тишина на том конце провода стала тяжелее. Юлия, видимо, отошла от окна, села, приготовилась слушать. — Рассказывай. — Я просила её уйти, — выдохнула Лаура. — В ту ночь. Сказала «уйди». Но потом... потом я срывалась. Четыре раза за две с половиной недели. Я приезжала к ней ночью, я ждала её у школы, я вглядывалась в её лицо, пытаясь понять, ела ли она сегодня. Я... — она запнулась. — Я избегала Айлин. Нарочно. Чтобы Мария не видела меня с ней. Чтобы она не ревновала. Чтобы не причинять ей ещё больше боли. — Ох, Лаура, — тихо сказала Метлева. — Ты играла с этой девочкой. Как с другими. Только с другими ты заканчивала быстро, чтобы они не влюблялись, чтобы не ломать их. Да с ними ты быстро теряла интерес. А тут... ты опоздала. Мария уже влюбилась. И теперь ты ломаешь её тем, что то отталкиваешь, то приближаешь. — Я знаю, — голос Лукиной дрогнул. — Я вижу, как она тает. Как в её глазах гаснет свет. Но я не могу... я не умею иначе. Я не создана для семьи, Юль. Не создана для этих... чувств, которые требуют быть рядом каждый день. Я могу дать ей только секс. Только острые моменты, от которых кружится голова. А потом... потом я буду делать ей больно. Потому что я такая. Я ломаю. — Ты ломаешь, — согласилась женщина с той стороны трубки. — Но себя теперь тоже. И твоя игра... она выиграла. Выиграла тебя, в твою же игру. Потому что ты влюбилась. И утопаешь. И пытаешься держаться на плаву, но силы когда-нибудь кончатся. Лучше остановиться сейчас и принять решение, пока не поздно. Пока Мария не потеряла себя окончательно. Пока она не ушла из твоей жизни. — А что я могу ей дать? — шатенка усмехнулась горько. — Ничего. Только боль. — А вот ты, — Лаура перешла в наступление, — ты любила Полякову. Я видела. Все видели. Но ты осталась с мужем. И сломала Таню. Она до сих пор... — Лаура запнулась, подбирая слова. — Она сломлена. Я вижу это каждый день. На том конце провода повисла тишина. Потом Юлия заговорила — негромко, но твёрдо: — Ты права. Я любила её. Любила так, что сердце разрывалось. Я хотела быть с ней. Но... это не то, что я хотела, Лаура. Я любила бережно. А судьба решила иначе. Нам не суждено было быть вместе. Я не специально сделала ей больно. Поэтому я ушла. Уехала в эту командировку, в Калининград. Чтобы не делать ей больно, находясь рядом. Иногда любовь — это не про «быть вместе». Иногда любовь — это уйти, чтобы человек мог жить дальше. — У тебя есть муж, — напомнила Лаура. — Семья. — У меня есть муж, — тихо согласилась Юлия. — У меня семья. И мне надо думать об этом, думать о семье. Моя история — другая. Но у тебя всё по-другому. Ты свободна, и ты можешь попробовать. Я не имела права начинать это всё, но у тебя другой случай. — У Марии завтра день рождения, — сказала Лаура после долгой паузы. — И что ты собираешься делать? — спросила Юлия. — Не знаю. — Если хочешь прекратить это — прекращай. Сразу. Жёстко. Не давай ей пустых надежд. Потому что сердце слишком хрупкое. Немного жестокости — и ты поцарапаешь его навсегда. Но если хочешь быть с ней... — Юлия сделала паузу, — ...то дай ей конкретику. Не корми обещаниями, не играй в кошки-мышки. Скажи прямо. Она заслужила правду, Лукина. Как никто другой. — А если я не знаю, чего хочу? — тихо спросила Лаура. — Знаешь, — твёрдо ответила Юлия. — Просто боишься себе признаться. Перестань бояться. Прошлое... оно осталось там, где ему место. Мария — другая. Она не сломает тебя. Она просто хочет быть рядом. И если ты продолжишь её отталкивать, ты потеряешь её. А потом будешь жалеть об этом всю жизнь. Тишина. — Подумай, — сказала Юлия. — Завтра её день рождения. Идеальный момент, чтобы сделать шаг. Или чтобы отступить навсегда. — Спасибо, — выдохнула Лаура. — Обращайся. И... Лаура? — Мм? — Будь с ней честна. Даже если правда будет больной. Она это переживёт. А вот ложные надежды — нет. Юлия отключилась. Лаура опустила телефон на стол и уставилась в тёмное окно, за которым кружил снег. Завтра её день рождения. Сделать шаг. Или отступить навсегда? Набрав смс-ку, она отправила: «Полякова в порядке, пока не показывает то, что на душе. Ходит с друзьями, разговаривает и смеётся. Она выглядит лучше, наверное, уже нормально пытается есть и спит». Сообщение моментально показало две синих галочки. Спустя некоторое время пришёл ответ: «Понятно». А следом ещё одно: «Спасибо тебе». Убрав телефон, Лукина решила, что завтра она поставит всё на свои места.