don't open till doomsday

Речь — результат того, Что один кретин Из-за грудной дыры Чувствовал надлом И говорил так, чтобы глушить крик. Крик назовёт любовь, Назовёт любовь

— Кать, это пиздец, — Антон закрывает лицо руками, чувствуя, как на плечо опускается тёплая ладонь Добрачёвой. — Эта ведь хуйня, она вся из-за меня произошла, понимаешь? Чо делать теперь, я просто не представляю... Катя садится на кушетку рядом с Антоном. Предвосхищая откровения друга, свой кабинет она предусмотрительно заперла, чтобы никто не зашёл в неподходящий момент. Если бы Антон мог, он бы сейчас закурил, но медблок всё же предполагает, что знак «не курить» висит не для красоты. — Давай начнём с того, что поехать за тобой — его личное решение. А игнорирование приказов так и вовсе проблема Паши, о которой ты доложишь, и это не обсуждается. Добрачёва звучит деловито и сухо. Не потому, что ей не жаль Арсения, разумеется. Просто в её системе приоритетов Антон всё же значит куда больше, и она, без сомнения, замечает, что тот совершенно разбит. В её словах есть истина, но Антон всё равно не может не винить себя. — Но если бы он знал специфику сайренис, он бы не поехал за мной, понимаешь? — грустно вздыхает Антон, нервно сцепляя пальцы в замок. — Я должен был сразу сказать ему обо всём, но не смог. — А что тебя остановило? — осторожно интересуется Катя. И тон её вопроса подразумевает, что Антон может не отвечать, если посчитает нужным. Но Антон всё равно ответит. Какой смысл с Катей-то отрицать очевидное? — Просто тебя вроде никогда это не парило. Антон грустно улыбается, хотя поводов улыбаться, с какой стороны ни посмотри, нет. — А ты попробуй меня почувствовать, Кать. Сказать не могу, хоть режь. С одной стороны, показать свои эмоции другому человеку — интимнее. Но Добрачёва — близкий друг, которому вот так оголтело довериться и открыться совершенно не страшно. А вот произнести правду вслух отчего-то оказывается очень тяжело. Антон искренне против служебных романов, потому что они всё усложняют. И против каких-либо романов в собственном случае, потому что считает, что отношения с Сотрудником не могут принести партнёру ничего, кроме боли. Многие как-то умудряются строить отношения с гражданскими, но Антон не представляет даже, как можно объяснять частые командировки, многочисленные травмы или, как в его случае, шрамы, оставленные определённо не человеком. Если же человек по какой-то причине будет знать о Конторе, то будет вынужден всё время переживать за жизнь и здоровье партнёра. Антон давно решил для себя, что не готов обрекать кого-то на подобное. А тут эта дурацкая влюблённость, непрошенная совершенно, яркая, искренняя, мальчишеская даже. Антон думал, что не способен уже чувствовать что-то подобное. А гляди ж ты. — Мда, — мрачно заключает Добрачёва, оглушённая на пару секунд этим коктейлем из влюблённости и самоедства. — Добро пожаловать в клуб, чо могу сказать. Ему ты об этом сообщать не планируешь? Антон отрицательно качает головой, не будучи в силах произнести вслух даже это. Катя обвивает рукой его грудь и прижимает поближе к себе. Тепло подруги, не физическое, а душевное, согревает Антона и заставляет почувствовать себя немного лучше. По крайней мере, Антон понимает, что не один, и от этого становится чуть легче. — Какие ж вы, мужики, всё-таки трусы, — вздыхает Катя, очевидно, непроизвольно думая о том, что Позов грызёт себя похожим образом. — Пообещай мне, что не станешь играть в молчанку, если вдруг поймёшь, что ты ему тоже небезразличен. Поверь, устраивать такую ебанистику, как у нас с Димой, не лучшая затея. — Обещаю, — легко соглашается Антон, потому что уверен на сто процентов, что им с Арсением играть в такую ебанистику и не придётся. Будет чудом, если после этого дерьма у них вообще хоть какие-то взаимоотношения сохранятся. На небольшом пульте на рабочем столе вдруг загорается какая-то лампочка. Катя тут же легко вскакивает на ноги и поясняет: — Арсений пришёл в себя. Пойдёшь? Антона разрывают противоречивые чувства. С одной стороны, идти совершенно не хочется, особенно после того, как он разоткровенничался с Добрачёвой. Тяжело видеть человека, в которого влюблён, когда конкретно в эту секунду представляешь собой оголённый нерв. С другой стороны, увидеть Арсения до безумия хочется. Убедиться, что он в порядке, может, пошутить как-нибудь, чтобы этот нереальный человек улыбнулся. Ради его улыбки Антон, признаться честно, готов на многое. Да и, кроме того, им нужно поговорить. Закрыть глаза на произошедшее и притвориться, что ничего не было, не удастся при всём желании. — Да, только дай мне пару минут. Катя понимающе кивает, окидывает Антона оценивающим взглядом и вдруг достаёт из кармана одноразовую электронную сигарету, протягивая ему. — Приводи себя в норму, Шаст, а то на привидение похож, — говорит она с тёплой улыбкой. — Мы все совершаем ошибки, потому что мы люди. Но это не значит, что ничего больше нельзя исправить. Добрачёва выскальзывает за дверь, а Антон остаётся в её кабинете, обдумывая сказанное. Действительно ли ему удастся всё исправить? По крайней мере, не допустить проблем с Пашей он точно сможет. А вот как будет складываться всё остальное для Антона, конечно, загадка. Всё-таки очень плохо, что в грэсовской Конторе нет нормального инструктора. То, что учитель из Антона не просто посредственный, а откровенно хуёвый, — факт. И, если бы с Арсением работал более прошаренный в этом человек, им бы удалось избежать половины проблем. Может, Позова попросить помочь? Он, конечно, технический инженер, но весьма и весьма умный человек. И в его светлой голове явно больше знаний, которые могут потенциально оказаться полезны Арсению. Пару минут Антон задумчиво курит, без особого смысла разглядывая старый советский плакат, висящий на стене. «Сотрудник, вовремя проходи диспансеризацию!» — гласит надпись на нём. Голубоглазый блондин, чем-то напоминающий комиксного Кларка Кента, довольно улыбается, сжимая в руках медицинское заключение, на котором зелёными буквами написано «здоров». Антон против воли ухмыляется, вспомнив, что диспансеризацию не проходил уже года три. Может быть, он давно уже не здоров, но не знает об этом? Слетел с катушек из-за необходимости постоянно сталкиваться с чем-то опасным и сверхъестественным. Затем он всё же решительно поднимается на ноги, посильнее натянув рукава худи на ладони. Антон чувствует себя уязвимым, но понимает, что с этим вряд ли что-то можно сделать. А взять себя в руки просто необходимо, ведь Арсению сейчас не в пример хуже по объективным причинам. Ни к чему ему видеть чужой мрачный ебальник. За дверью кабинета оказывается небольшой коридор. Одна из дверей ведёт в процедурную комнату, ещё одна — в операционную, а три других — в палаты. Антон знает, что Арсения положили в палате №2. Собственные шаги кажутся тяжёлыми, а переставлять ноги — почти мучение. Идти к Арсению страшно, потому что Антон впервые не знает, что сказать. Перед дверью он замирает на несколько секунд, стискивая челюсть так сильно, что от этого становится даже немного больно, а затем всё же толкает её. Катя, в этот момент ставящая капельницу, никак не реагирует на вошедшего, а вот Арсений поднимает голову. Лицо его проясняется, отчего у Антона теплеет в груди. Может, действительно всё ещё и не потеряно. — Привет, — хрипло говорит Арсений. — Привет, — Антон осторожно присаживается на пластиковый стул, стоящий возле кровати. В нос бьёт резкий запах спирта и медикаментов, из-за которого к горлу подкатывает ком. Отделаться от мысли, что Арсений здесь по его вине, не получается, как бы сильно Антон ни старался. Он действительно хочет быть оптимистичным и бодрым, попытаться в очередной раз стать опорой для Арсения. Но не может. Больничная атмосфера навевает неприятные воспоминания, откидывая Антона в прошлое. В то время, когда он чувствовал себя одиноким, потерянным и беспомощным. Когда не знал, как и зачем жить дальше. Он хочет сейчас быть сильным, но не может. — Ты... как? — Получше, — Арсений слабо улыбается. Он всё ещё выглядит уставшим, но уже не так нездорово, как на заводе. — По крайней мере, жизнь больше не кажется бессмысленной. — Круто. Катя тактично выходит из палаты, ничего не говоря. Антон понимает, что она оставила их наедине, лишь по тихому стуку осторожно прикрытой двери. Без неё находиться в помещении оказывается ещё тяжелее: быть с Арсением один на один Антон просто не готов. — Слушай, я... — начинает Арсений неуверенно. — Прости, пожалуйста. Я идиот. Обещаю всегда и во всём слушать тебя в будущем. И готов понести любое наказание, которое предусмотрено за неповиновение приказу. Антон смотрит на Арсения как на дурака. Он правда не понял причину произошедшего? Или таким образом тактично пытается зачем-то поддержать Антона? — Не говори глупостей, Арс, какое ещё наказание. Если кого и наказывать, то меня, потому что я допустил произошедшее. Я несу ответственность за тебя, как старший по званию. И не должен был доводить до подобного. Арсений улыбается почти с нежностью. Эта реакция Антона удивляет, потому что никаких причин для нежности он не видит. — Знаешь, я вот поэтому за тобой и пошёл, — вдруг признаётся Арсений. — Очень волновался. Ты постоянно пытаешься взять всю ответственность на себя. За чужие жизни, за чужие ошибки. Каждый раз делаешь вид, что ничего не боишься, чтобы меня как-то приободрить. А кто поддержит и приободрит тебя? Комментировать это заявление Антону совершенно не хочется. Он действительно привык нести ответственность в одиночку и держать ситуацию под контролем. Если уж на то пошло, несмотря на хороших друзей, которых Антон смог завести в Грэсовске, в глобальном смысле он остаётся с этим миром один на один. Нет у него человека, на которого можно безусловно положиться и опереться. И он привык считать это вариантом нормы. Это часть хитинового покрова, которым Антон заставил обрасти свою душу, чтобы просто не сойти с ума. А Арсений раз за разом пытается прорваться дальше, чем положено. Своей заботой, готовностью кинуться за Антоном в любую передрягу, попытками увидеть за старательно выстроенным образом его настоящего Арсений не оставил Антону ни шанса не вмазаться в него. — Нет, ну правда, — продолжает Арсений, чувствуя, что ответа на свои прошлые слова не получит. — Как ты, по-твоему, должен был помешать тому, о чём не знал? Это ведь я сам, да ещё и тайно, пробрался за тобой. Сам настоял на том, чтобы остаться. И сам же ушёл, отвлёкшись на попытки разобраться в очередных странных ощущениях. Ты спас мне жизнь, но почему-то продолжаешь себя винить. Господи, ну почему Антон должен объяснять Арсению это. Разве не очевидно, что тот не полез бы туда, куда не нужно, если бы обладал всей информацией?! — Арс, послушай, — перебивает Антон. — Я виноват в том, что не рассказал тебе, как именно охотятся сайренис. Твердил об их абстрактной опасности, как будто прошлые твари, с которыми мы сталкивались, опасны меньше. Логично, что ты не воспринял всё всерьёз. Но если бы я нормально и толком сказал, что для меня плакальщицы опасности не представляют, ничего бы этого не произошло. Арсений смотрит на Антона с сомнением. Выразительно переводит взгляд на его грудь, как бы напоминая, что у него существо (пусть и не конкретно это, но того же вида) оставило след далеко не в душе. — Если ты о своей ориентации, то ты вовсе не обязан был говорить об этом. Это ведь личное, Антон. Я, конечно, хотел бы, чтобы в будущем ты доверился мне настолько, что рассказал бы. Но не такой ценой, понимаешь? Но Антон не понимает. К чёрту всё это личное, когда оно мешает нормально работать. Грош цена Антону как Сотруднику, если это вот блядское личное ставит под угрозу жизнь его подчинённого. Грош цена Антону как человеку, если это блядское личное ставит под угрозу жизнь друга. — Кстати, насчёт этого, — выдавливает Антон, решив, что необходимо кое-что прояснить. Наверное, этим он рискует закопать себя ещё больше, но всё же считает, что должен объясниться. — Когда я говорил, что не являюсь сторонником служебных романов и не западаю на коллег, я не врал тебе, чтобы как-то объяснить, почему мне не нравится никто из девчонок, а был вполне серьёзен. Просто решил прояснить на случай, если тебе вдруг будет как-то некомфортно в моём присутствии. Арсений рывком садится на кровати и заглядывает Антону в глаза, словно пытается прочесть по ним что-то неозвученное. Какую-то невысказанную правду. Если честно, Антона этот внимательный, изучающий взгляд немного пугает. Он не хочет, чтобы Арсений узнавал о том, что сам Антон пока не готов озвучивать. И вряд ли будет готов. — Ты пытаешься так намекнуть, что я тебе не нравлюсь? Это чёткий, прямой вопрос, подразумевающий не менее чёткий и прямой ответ. Но Антон не может сказать ничего утвердительного. Он вообще не может ничего сказать, потому что опасается, что голос выдаст его огромную ложь. Поэтому Антон просто прикрывает глаза и кивает. — Жаль. Наверное, хорошо, что Антон не может видеть, с каким выражением лица Арсений это произнёс. Но голос его звучит совершенно серьёзно, и это дезориентирует. Разумеется, Арсений не может на самом деле жалеть, что не нравится Антону. Это какой-то прикол, который Антон не может выкупить. Возможно, прикол немного гомофобный, но мысли Антона всё равно уносит в опасную плоскость, начинающуюся с «а что, если», хотя, само собой, никакого «если» в этом случае быть не может. — Да ладно, Арс, — Антон всё же восстанавливает самообладание. — Я серьёзно. То, что я гей, никак не меняет характер моего отношения к тебе. Я был бы рад знать, что ты считаешь меня своим другом. Лично я правда считаю, что ты мой друг. Арсений после этих слов смотрит так... Пронзительно, странно, выбивая у Антона почву из-под ног, заставляя чувствовать, что он где-то очень сильно проебался, и в будущем последствия этого разговора будет очень тяжело разгрести. Антон не знает, как на это реагировать. — Конечно, ты мой друг, Антон, — улыбается Арсений. — О чём речь. Первый настоящий друг за многие годы. Антон тоже улыбается, но подозревает, что со стороны его улыбка выглядит вымученной. Это так странно. Они вроде бы молодцы, поговорили как взрослые люди, не оставили пространства для недомолвок, сказали друг другу очень важные слова. Только вот облегчения Антон после этого не чувствует. В его груди только что взорвалась сверхновая, оставив на месте сердца чёрную дыру. Он хочет кричать. Но вместо этого приободряюще сжимает предплечье Арсения, слегка цепляя рукой канюлю капельницы. И обещает зайти вечером, чтобы забрать его из медблока и отвезти домой.

***

Корица, ошалевшая от внезапной пропажи её людей, бросается на Арсения так, что едва не сбивает с ног. Антон даже не думал, что эти полкило нежности способны на подобное. — Привет, малышка, я тоже очень рад тебя видеть, — улыбается Арсений, подхватив щенка на руки. Корица заливается радостным лаем, словно действительно испытывает облегчение. Как будто может откуда-то знать, что Арсению грозила нешуточная опасность. Домой они едут молча. И Антона мучает какая-то недосказанность, с которой он ничего не может поделать. Это червоточина, появившаяся в его груди из-за какого-то неясного сомнения, которое сам Антон не может сформулировать даже у себя в голове. Он не понимает, как справляться с тем, что испытывает. Такое ощущение, что невысказанные слова вдруг начали гнить изнутри, заставляя Антона чувствовать себя паршиво-препаршиво. — Антон, у тебя всё хорошо? — неожиданно окликает его Арсений. Сначала Антон не понимает, почему тот вдруг задал этот вопрос, а затем замечает, что в салоне негромко, но от этого не менее отчётливо играет какая-то пиздострадальческая музыка. Из того самого плейлиста, что Антон не открывал на протяжении нескольких лет. И она настолько попала в его настроение, что Антон просто не заметил, как она включилась. — Да, всё в порядке, — лжёт он, но понимает, что даже сам себе не верит. — Бля, Арс, я не уверен, что хочу об этом говорить. Просто ни с кем из Грэсовска об этом я и не разговаривал, понимаешь? Это не в тебе дело, просто... Я стараюсь не думать об этом, потому что так легче. Мне нравится быть весёлым парнем, который встречает любые трудности с оптимизмом. Я долго шёл к этому образу и не хочу всё ломать. Поэтому, пожалуйста, просто забей. Я после медблока немного загрузился, но это пройдёт. Антон не лжёт даже. Просто умалчивает, что это не единственная причина его ухода в себя. Кажется, Арсения это пространное объяснение ничуть не убеждает. Он хмурится, немного молчит, а затем всё же произносит: — Не думал, что станет легче, если выговоришься? Антон качает головой, потому что не станет ему легче. Время ничего не лечит, это всё красивые слова, которые должны дать страдающему человеку надежду, необходимую для того, чтобы как-то свыкнуться со своей болью. — Не знаю, Арс. Мне кажется, что это всё глупости. Слова не могут менять реальность, — тихо говорит он. Для того, чтобы поставить точку и перевернуть эту мрачную страницу, Антон меняет музыку, выбирая максимально бодрый поп-панк. Арсений поджимает губы, но принимает решение Антона и не продолжает давить. Между ними по итогу этого дня всё же что-то надломилось. И Антон стоит как долбоеб над этими осколками, не понимая, как из букв ж, о, п, а собрать слово «счастье». — Не против, если я закажу на ужин пиццу? Нет настроения что-то готовить, — предлагает Антон, когда они заходят в квартиру. — Да, давай. Разговоры не клеятся. Антон не знает, что нужно сделать, чтобы всё стало таким, как было раньше. В голове крутится хоровод из мрачных воспоминаний, вызывающих множество вопросов, на которые у него не получается найти ответы, как бы он ни пытался. Что имела в виду плакальщица, когда сказала, что Арсений не из этого мира? Что имел в виду Арсений, когда сказал «жаль»? Что делать со всем этим? Что делать с собой? Антон хочет забить, хочет отмахнуться от дурацкой влюблённости, но у него не выходит. Не после того, как он рисковал потерять Арсения. Не после того, как видел его бледного и измученного на больничной койке. Не может он справиться в одиночку. Всегда мог, а теперь не может. Сломался мальчик, несите нового. Антон курит прямо в комнате, хотя, вообще-то, терпеть не может запах сигарет в помещениях. Ощущение обычно такое, словно ночуешь в пепельнице. Но у него нет сил тащиться ни на балкон, ни, тем более, в подъезд. Он курит и нервно грызёт ноготь, слишком погрузившись в безрадостные размышления. И в какой-то момент, после получаса бесплодных попыток найти выход, Антон понимает, что нет у него другого пути, кроме как высказать Арсению вообще всё. И будь что будет, вот правда. Не желает мозг Антона принимать текущую реальность. Вопреки здравому смыслу в груди продолжает жить идиотская надежда. И её нужно убить, услышав лично от Арсения, что ничего никогда между ними не будет возможно. Он вскакивает на ноги, затушив сигарету в кружке из-под кофе. К чёрту! Пусть Арсений делает что хочет с правдой, которой он так настойчиво пытался добиться. Антон решительно, не позволяя себе передумать, открывает дверь. И нос к носу сталкивается с Арсением. — Можно с тобой поговорить? — осторожно спрашивает тот, словно не замечая решительного настроя самого Антона. — Да, мне тоже нужно тебе кое-что сказать, — кивает Антон и отходит в сторону, пропуская Арсения в комнату. Тот аккуратно присаживается на край кровати и зябко ведёт плечами. Решительность покидает Антона так же стремительно, как и появилась. — Слушай, Арс, я... — начинает он, слыша, как подрагивает голос. — Можно я первый? — перебивает Арсений. Он смотрит на Антона своими невозможными глазами, и в тусклом свете кажется, что его зрачки почти поглотили радужку. Это почти безумный взгляд, заставляющий сердце Антона зайтись в бешеном ритме. — Ты ведь умеешь чувствовать эмоции. Загляни в них, пожалуйста. Я не уверен, что смогу сказать, а так уж наверняка не отверчусь. Антон не хочет этого делать. Антон не может этого сделать. Антон опасается, что просто не выдержит и сдохнет от боли. Он до усрачки боится того, что может увидеть. Но всё равно делает то, о чём его просит Арсений. И моментально теряется, поглощённый волной чужого тепла, нежности, трепета, восторга... Влюблённости. Яркой, искренней, пылающей огнём, который не обжигает, а лишь ласково согревает. — Арс... Я не понимаю, — Антон беспомощно шепчет, потому что это просто слишком. Он не способен это вынести. Так просто не бывает. — Ты мне очень нравишься, — тоже шёпотом говорит Арсений. — С первых минут знакомства понравился. И чем больше я тебя узнаю, тем сильнее увязаю во всем этом. Антон хочет что-то сказать, но Арсений просто не может замолчать. Такое ощущение, что чувства, которые он пытался как-то подавить и скрыть, наконец прорвались наружу и теперь не оставляют Арсению шанса замолчать и попытаться выкрутиться из сложившейся ситуации, убедив и себя, и Антона, что всё не так, как выглядит. — Я знаю, что не должен так поступать. Конечно, это ужасно выглядит со стороны. Ты сказал, что я тебе не нравлюсь, и, конечно, ты не должен запасть на меня только потому, что ты гей, я вовсе не имею в виду ничего такого... Просто, блядь, я не могу молчать, понимаешь? Если ты скажешь мне съехать, я съеду. Если не захочешь со мной больше работать, я пойму. Уволюсь, если тебе так будет проще. Но промолчать я не мог, прости. Не справляюсь я, Антон. Не вывожу. Антон тоже не вывозит. У него мозг отключается нахуй, отдавая управление сердцу, не склонному принимать рациональные решения. И Антон поддаётся импульсивному порыву, притягивая Арсения ближе к себе. Хочется без слов просто поцеловать Арсения, вложив в это всё, что он чувствует. Но Антон понимает, что так нельзя. Без нормальных объяснений он Арсения лишь напугает и собьёт с толку. Иногда слова необходимы. И нужно собрать в кулак всю волю, что имеется, и делать то, что должно. — Это я должен извиняться, потому что я трус и слабак. Там, в палате, я то ли тебя, то ли себя попытался наебать. Я влюблён в тебя так сильно, что это почти невыносимо, Арс. Но я просто испугался, что совсем потеряю тебя, если признаюсь. Арсений замирает, будто пытаясь переварить услышанное. Смотрит поражённо, неверяще. Нервно облизывает пересохшие губы, заставляя Антона уставиться на них, как загипнотизированного. — Можно я тебя поцелую? — шепчет он на грани слышимости, точно боясь не отказа даже, а самого себя. — Нужно.