Воспоминания
4 августа 2023 г., 13:59
Почему же всё исчезает так быстро, так быстро? Я не узнаю их детские фото, их лица. Память убрала голову перед уходом, так чисто. Я не знаю ничего, никого здесь
Жить с Арсением становится невообразимо сложно. Он отстраняется, замыкается в себе, утекает сквозь пальцы, и Антон абсолютно не понимает, как это остановить. В каком-то смысле Арсений принимает позицию Антона. Он не пытается съехать из его квартиры, но чётко обозначает дистанцию, забаррикадировавшись в своей комнате. Дверь в неё всегда закрыта, поэтому отстраняет от себя Арсений не только Антона, но и Корицу. Той приходится по-настоящему несладко. При всей любви к Антону, своим главным человеком она всегда считала именно Арсения. И эта внезапная дистанция причиняет Корице боль. Каждый вечер она усаживается под дверью комнаты Арсения и скребётся, грустно поскуливая. Антон от такой картины и сам хочет скулить. Но может только садиться рядом с собакой, прижавшись спиной к двери, и пытаться её как-то успокоить. Антон не делает это специально, чтобы Арсений его слышал, нет. Просто он пробовал забирать Корицу в такие моменты насильно, но становилось только хуже. Так что приходится работать с тем, что есть. При этом нельзя сказать, что Арсений его избегает. Нет, они продолжают ездить в Контору, делая вид, что ничего не произошло. Спасает только то, что Катя с Позовым знают о причине холодности, появившейся между ними, а остальные не были в курсе их отношений, поэтому не замечают никаких перемен. Хуже всего то, что Арсений и отстраниться от физического контакта не пытается. Он позволяет себя обнимать, не шарахается в сторону и даже отвечает на поцелуи. Впрочем, в последнем случае попытку Антон предпринял ровно один раз и зарёкся делать так до тех пор, пока не придумает, как вытащить Арсения из этого состояния. До этого же момента целовать Арсения Антон не планирует, потому что это больше похоже на принуждение. Иными словами, ситуация заходит в тупик, и Антон совершенно не представляет, что делать дальше. — Арс, ну давай поговорим, — просит он в один из таких дней, поймав Арсения на пороге кухни. Они даже сблизиться-то по-настоящему не успели, а теперь ведут себя как абсолютно чужие люди. — Мы не можем жить так вечно, ты и сам это понимаешь. Арсений устало хмурится, но кивает. Проходит обратно в кухню и усаживается на один из стульев поближе ко входу, будто пытается оставить путь к отступлению. Корица, ошалевшая от того, что на кухне собрались оба её человека сразу, растерянно мечется между ними, восторженно лая. Антон с трепетом замечает, что губы Арсения трогает слабая улыбка, когда он смотрит на собаку. На секунду он даже дёргает рукой так, словно хочет погладить щенка, но в последний момент останавливается. Видеть это больно. Момент икс наступает. Антону удаётся вывести Арсения на разговор, хотя ждать этого и пришлось две недели. Тот факт, что эта мудацкая Организация по какой-то причине решила дать им фору, Антона до глубины души изумляет. Но он надеется, что причина кроется в золотой голове Позова, устроившей всё так, что никто даже не заметил взлома. Как бы то ни было, эта необъяснимая передышка пришлась как нельзя кстати. Судя по тому, что Арсений согласился поговорить, ему стало немного легче. И теперь всё зависит от того, сумеет ли Антон подобрать правильные слова. — Послушай, Арс, — Антон протягивает руку и берёт ладонь Арсения, переплетая пальцы. Тот не пытается её отдёрнуть, но и особого энтузиазма не проявляет. — Я могу только догадываться о том, что ты сейчас чувствуешь. Но я правда хочу помочь. Пожалуйста, не отталкивай нас с Корицей. Мы чертовски соскучились. На лице у Арсения застывает какое-то сложное выражение. Боль, разъедающая его, кажется почти осязаемой. И Антон чувствует полное бессилие. — Это не лучшая идея, — всё же произносит Арсений со вздохом. Настолько тихо, что голос его опускается почти до шёпота. — Нам нельзя привязываться друг к другу ещё больше. Это может плохо кончиться для вас. Антон хочет вставить что-нибудь в ответ, но Арсений взглядом просит не перебивать, и Антону приходится сдаться. В конечном итоге Арсений хотя бы не молчит, это уже какой-никакой, а прогресс. Внутренний голос, твердящий о том, что прогресс действительно никакой, Антон безжалостно затыкает. — Я много думал об этом. Ну, о том, что мы узнали. И, судя по всему, они не поняли, что мы взломали базу данных. А значит, сейчас нужно выждать время, чтобы не привлекать подозрений, а потом я куда-нибудь съеду, — Арсений замечает, как Антон едва не подскакивает на месте от захлестнувшего возмущения, и останавливает его жестом. Он выглядит так, словно всё уже для себя решил. — Нет, я понимаю, что ты против. И, поверь, мне тоже не хочется этого делать. Безумно не хочется. Но я не могу допустить, чтобы кто-то ещё пострадал. Особенно ты. — Арс, ну мы ведь уже обсудили это, — тянет Антон почти умоляюще. У него кончились аргументы. Он, кажется, перепробовал все способы достучаться до Арсения. Антон знает, что должен показать Арсению, что прекрасно осознаёт опасности, которые могут их поджидать впереди, но не считает существенными. Но не знает, как это сделать. — Это моё решение. Ты не можешь запретить мне тебя любить. Неосторожно брошенная фраза зависает в воздухе. Даже Корица, вносившая в тяжелую атмосферу щепотку суеты, замирает. — Любить? — досадливо морщится Арсений. — На Земле с недавних пор восемь миллиардов человек. И из всех возможных вариантов ты решил выбрать морального калеку? Антон, ну это даже не смешно. — Не говори так... Голос окончательно садится. Всё рушится с неимоверной скоростью, и Антон просто не понимает, за что хвататься, чтобы хоть как-то выровнять ситуацию. Ещё недавно он радовался, что смог наконец пробить стену, выстроенную Арсением вокруг себя. Но эта стена, похоже, оказалась несущей. — Блядь, а что я должен говорить? — злится Арсений, вырывая всё же свою руку из ладони Антона. — Я не знаю, что настоящее, Антон, понимаешь?! С какого вообще, блядь, момента заканчиваются фальшивые воспоминания и начинаются реальные? Какую музыку я люблю? Какие фильмы смотрел по-настоящему? Бывал ли я на самом деле когда-нибудь во Франции? Умею ли я водить машину? Был ли я женат? Что, чёрт возьми, из этого происходило в действительности?! И внезапно у Антона появляется идея. Откровенно говоря, план этот дерьмовый, потому что сгенерирован лихорадочно за пару секунд. Но других у Антона всё равно нет. Арсению нужно что-то, что поможет ему наконец заземлиться. А у Антона есть пара идей, как этого добиться. — Вставай! — командует он, и эта решительность кажется настолько убедительной, что Арсений послушно встаёт. — Мне нужно, чтобы ты сейчас мне безоговорочно доверился, хорошо? Арсений смотрит с опаской, но всё же кивает. Это хорошо. Антон боялся, что даже на этом этапе не добьётся успеха. Он чувствует стыд за то, что вообще допускает такие мысли, но... иногда он думает, что просто Арсению разонравился. Антон помнит чувство, которое открыл ему Арсений, и это не было похоже на мимолётное увлечение. И, блядь, абсолютно логично, что ему сейчас плохо и он отталкивает всех, чтобы защитить. Но в глубине души Антон всё же непроизвольно принимает такую реакцию на свой счёт. — Тебе нужно собрать вещи. Пару комплектов одежды. Лёгкий и потеплее, на всякий случай. Ну и какие-то мелочи, с которыми тебе будет комфортнее. У тебя пятнадцать минут. Кажется, такая инструкция Арсения лишь ещё больше дезориентирует. Но в комнату свою он уходит. И из-за двери даже доносится шум сборов. Антон облегчённо улыбается и подхватывает Корицу на руки. У него ещё очень много работы.***
— И что мы в итоге делаем? — спрашивает Арсений. Стоит сказать, он неплохо продержался, не задавая вопросов в первые пару часов. Сдался лишь после того, как они выехали за пределы Грэсовского муниципального округа. — Секрет, — улыбается Антон, беззаботно пожав плечами. Он бы и руками развёл, но не имеет привычки бросать руль, когда ведёт. Удивительно, но за пределами Грэсовска и его окрестностей Антону даже дышать становится легче. Возникает обманчивое, но приятное ощущение, что груз проблем, придавивших в последние недели, наконец остаётся позади. Корица разделяет оптимизм Антона. Она умудрилась вскарабкаться на верхнюю часть спинки заднего сидения и теперь облаивает встречные машины, птиц и в целом всё, что только попадается ей на глаза. Лишь по Арсению сложно сказать наверняка, доволен он или нет. Но поза всё же кажется чуть более расслабленной, что в текущих обстоятельствах уже является победой. В салоне ненавязчиво играет музыка, немного сглаживая напряжённое молчание. Поразительно, но Антона даже не пугает, что в результате этой поездки ему придётся столкнуться с прошлым, от которого он так отчаянно бежал. Что ж, у жизни специфическое чувство юмора. Когда-то Антон приехал в Грэсовск, чтобы спрятаться от реальности, в которой не хотел жить, а теперь возвращается домой, чтобы подарить близкому человеку новую реальность. Мимо проносятся поля, расчерченные прямыми линиями лесополос, а через открытое окно залетает тёплый летний ветер. Они в пизде, проблемы не решились магическим образом, но Антон давно не чувствовал себя таким свободным. Когда мимо проносится указатель, сообщающий, что до Воронежской области осталось три километра, Антон решает, что хранить интригу и дальше нет смысла. — Мне всегда очень нравилась эта дорога, — говорит он, грустно улыбнувшись. — Родители редко выезжали за пределы Воронежской области. Но если это происходило, то всегда примерно одним маршрутом. И почему-то он меня так воодушевлял. Папа всегда курил в открытое окно, прямо как я сейчас. А мама каждые десять минут поворачивалась ко мне, чтобы что-то уточнить. «Тоша, ты не проголодался?», «Антош, хочешь попить?», «Антон, тебе не дует?». И так всю поездку. Я так обижался. Вокруг столько интересного, а меня отвлекают тупыми вопросами. Дурак был. Он замолкает, чтобы немного перевести дух, и вдруг через зеркало заднего вида замечает, с каким неподдельным интересом его слушает Арсений. — Мне кажется... — неуверенно спрашивает он, перехватив взгляд. — Или ты никогда ничего толком о своём детстве не рассказывал? — Не кажется, — спокойно соглашается Антон. — Я не люблю о нём вспоминать. Но, думаю, сейчас это важно. — Так и куда мы в итоге едем? — голос Арсения кажется немного напряжённым. — Только не говори, что собираешься знакомить меня со своими родителями. Это предположение Арсений озвучивает почти с суеверным ужасом. А, так вот что заставило его напрячься. Что ж, действительно веский повод для того, чтобы испугаться. — Да не с кем знакомить, — отмахивается Антон с показным легкомыслием, но, видимо, на этот раз обмануть Арсения ему не удаётся. Впрочем, он и не особо старается. Хватит с них лжи. Попробовали уже построить отношения, не зная ничего друг о друге, хуёво вышло. — А они оба...? — свой вопрос Арсений оставляет без ответа, но получается всё равно достаточно красноречиво. — Только мама, — хмуро признаётся Антон, стискивая руки на руле чуть больше, чем это необходимо. — Отец вроде жив, но я не разговаривал с ним больше пятнадцати лет. Он даже на похороны к ней не приехал. Его право, конечно. Так легко, как сейчас, относиться к этому Антон стал далеко не сразу. Он никогда не испытывал особо тёплых чувств к отцу. Тот всегда был сдержанным и суровым человеком, от которого не приходилось ждать родительского тепла. В каком-то смысле он Антона, конечно, любил. Наверное. Но показывать эти чувства не стремился, поэтому сын закономерно отвечал ему взаимностью. И развод родителей не стал для Антона травмирующим событием. Но он всё равно ждал, что отец даст о себе знать хоть что-то, когда узнает о смерти мамы. Не дал. И это на время всерьёз подкосило веру Антона в людей. Он был достаточно взрослым, когда это случилось. Он стал намного взрослее сейчас. Но всё равно не понимает, кем нужно быть, чтобы не проводить в последний путь человека, с которым ты прожил под одной крышей больше десяти лет. Понятное дело, что ни о какой любви там и речи не шло, всё же на тот момент прошло немало лет после расставания. Но банальное, блядь, уважение-то должно было остаться? — А что с ней произошло? — интересуется Арсений осторожно. И Антон действительно хочет ответить, ведь он решил для себя, что не будет больше прятаться и покажет Арсению все стороны личности, даже тёмные и мрачные, которые обычно скрывает даже от самого себя. Но слова застревают в горле, и из раскрытого рта не доносится ни звука. — Не отвечай, если не хочешь. — Хочу, — упрямо отрезает пути к отступлению Антон. И всё же пытается пересилить себя и рассказать о том, о чём в последний раз он разговаривал только с конторским психологом. Но произнести не удаётся ни слова. — Ладно, тогда не отвечай, если не можешь. Антон искренне тронут этой чуткостью. Арсений вбил себе в голову, что является едва ли не чудовищем. Но правда в том, что Арсений — очень тактичный и эмпатичный человек. И Антон готов в лепешку расшибиться, чтобы показать ему это. Он сворачивает на просёлочную дорогу, с удивлением отмечая перемены в местности. — Тут когда-то была гравийка, а теперь асфальт положили, надо же, — поясняет он Арсению причину своего замешательства. — Во время дождей всё так размывало, что отцовский «поло» постоянно увязал. Хотя на «тахо», наверное, можно было бы проскочить. — Я думал, мы едем в Воронеж. — Ну фу, Арс, это было бы слишком скучно. На совковые панельки ты и в Грэсовске можешь насмотреться. А архитектурой тебя после Питера точно не удивить. Мой план куда хитрее. При упоминании Питера Арсений снова мрачнеет. Антон клянёт свой длинный язык и привычку сначала говорить, а потом думать. Но в таких обстоятельствах действительно очень сложно находиться. Антон правда старается следить за тем, что делает или говорит, чтобы не ранить Арсения ещё больше. Но он не может быть сфокусирован на этом всё время. Поэтому он надеется, что его план, который вовсе не является хитрым, принесёт свои плоды. Хотя это и не план никакой. Он просто хочет показать, что у всех есть свои скелеты в шкафу и груз вины. И это нормально.***
Дачный домик выглядит очень плохо. За ним, конечно, ухаживает дальняя тётка по маминой линии, которой Антон как единственный наследник оставил комплект ключей и разрешил приезжать, когда она пожелает. Но делает она это явно без энтузиазма. По крайней мере, в воспоминаниях из детства домик выглядит куда лучше. Впрочем, возможно, причина этому — детский оптимизм, с которым Антон тогда смотрел на мир. — Итак, это твоя... — начинает Арсений неуверенно, подбирая слова. — Дача, — подсказывает Антон. — Воронеж всё-таки является миллионником. Так что многие жители любят выбираться куда-нибудь подальше от городской суеты. У родителей вот был домик в этом СНТ. Я подумал, что нам обоим будет полезно уехать на время из Грэсовска. Арсений решение, принятое Антоном за двоих, никак не комментирует. Но хоть осматривается с искренним интересом. Было бы на что смотреть, конечно. Всего на секунду Антон застывает на месте, пытаясь подавить негативные эмоции, накрывшие его лавиной. Он ещё ни разу тут не был вот так. В статусе взрослого полноправного хозяина. И думал, что никогда и не будет. Он вообще каждый год обещал себе заехать к нотариусу и переписать эту дачу на тёть Свету. Но не находил на это сил. Потом Антон отмирает, выскакивая из машины на утоптанную сельскую дорогу. Обходит машину и вытаскивает с заднего сидения Корицу. Щенок пытается вырваться, но Антону приходится держать её крепче, потому что запихивать в шлейку её сейчас смысла нет. И он просто направляется к калитке, зажав собаку под мышкой. Арсений, забрав у Антона ключи от машины, вытаскивает из багажника пакеты с продуктами, которыми они закупились по пути. Антон же в это время воюет с проржавевшим навесным замком на не менее проржавевшей щеколде. В доме пахнет сыростью и пустотой. Судя по отсутствию паутины и пыли, тёть Света уже успела нагрянуть в него в этом дачном сезоне. Но отсутствие частых визитёров всё же сказывается. Антон вздыхает. — Всё нормально? — спрашивает Арсений, окинув его удивлённым взглядом, и Антону хочется рассмеяться от абсурдности этой ситуации. Просто это очень внезапный вопрос, который Антон меньше всего ожидал услышать. В их-то положении. — Да, просто чуть залип. Поможешь мне что-нибудь приготовить? Арсений кивает. И на какое-то время всё становится таким, словно они просто приехали на отдых. Антон возится с мясом, рассказывая какие-то незамысловатые байки из детства. О том, как учился кататься на велосипеде. Как ходил с местными пацанами на рыбалку, отстал от группы и заблудился. Он тактично обходит стороной всё, что касается существ, хотя таких воспоминаний в его детстве тоже очень много. Арсений же занимается овощами и слушает. И всё выглядит довольно нормальным. А потом они заканчивают с готовкой, садятся ужинать, и Антон вдруг расклеивается. В голову лезет один негатив, поэтому поддерживать оптимистичный настрой больше не удаётся. И ужин проходит в пугающем, гробовом молчании. Перемену в его настроении Арсений чувствует, но не пытается снова спросить, всё ли хорошо. Возможно, догадывается, с чем связана мрачность Антона. Он просто слишком много вспоминал о детстве. Это был лишь вопрос времени, когда воспоминания приведут Антона в точку, которой он избегает. А затем он вспоминает, что вообще-то хотел рассказать о том, что случилось, Арсению. У Антона есть ощущение, что этот разговор может получиться терапевтичным для обоих. Поэтому, пересилив себя, он начинает говорить: — Это... Произошло, когда я в Конторе уже работал. Она, конечно, знала это и очень за меня переживала. В принципе вечно обо всём переживала, даже по мелочам. А тут такая стрёмная херня. Жил-то я отдельно, снимая квартиру, но всё равно должен был после каждого рабочего дня отписываться ей. Чтобы она могла знать, что я живой и всё в порядке. Когда меня плакальщица покромсала, я думал, мама с ума сойдёт. Но после больничного на службу вернулся. Хотя понимал, что ей тяжело. Мне нравилось ловить... — по привычке Антон хочет сказать «тварей», но в последний момент останавливает себя, не будучи уверенным, что это не заденет Арсения. — ... существ. И я чувствовал, что раз могу приносить пользу, то должен. Антон не уверен, что сможет сейчас выйти во двор, потому что тело кажется ватным и ослабевшим, так что он вытаскивает из кармана одноразовую электронную сигарету и затягивается. Этот разговор даётся ему даже тяжелее, чем могло бы ожидаться. — Я не рассказывал тебе об этом, но однажды... меня зацепило очень сильно. Сильнее, чем в случае с плакальщицей. Этот шрам в итоге подлатали хорошо, так что он заметен, только если знать, куда смотреть. Но задело меня мощно. Глубокая некрасивая рваная рана. Говорят, что было очень много крови. Всё, наверное, было бы не так страшно, но... Мы сикариуса ловили. Ты о нём, наверное, ещё не слышал. Неприятная херовина паукообразная. Завёлся в парке, в районе, где я жил. Ну, вырос в смысле. Тот день Антон помнит едва ли не посекундно. Старался забыть, но эти события в его памяти как будто выжжены. И невыносимую боль, лишающую способности адекватно мыслить, Антон помнит тоже. Помнит, как сидел на асфальте со вспоротым животом с чётким пониманием, что сегодня умрёт. — Это с самого начала была рискованная операция, потому что меня на тот момент нельзя было в принципе ещё допускать к работе с существами такого класса опасности, — продолжает Антон, тяжело сглотнув. — Так ещё и парк, много гражданских. Меня сикариус задел почти сразу, а два других Сотрудника в погоню бросились. По регламенту кто-то должен был остаться и оказать мне медицинскую помощь. Но какой, нахуй, регламент, там залупа ростом почти в два метра со множеством зубов на лапах. Приоритетом были гражданские, поэтому меня оставили. Отъезжать от кровопотери начал быстро, так что в себя я пришёл уже в больнице. А нашла меня мама. Решила, блядь, через парк домой пройти, — он мрачно ухмыляется, чувствуя, как подступают к глазам слёзы. Горло перехватывает и говорить становится невообразимо тяжело. — А у неё номер был замначальника Конторы воронежской. Ещё со времен, когда я мелким был. Она даже звонить начала. Но... сердце. Арсений неуверенно притягивает его к себе, обнимая за плечи. Антон благодарен ему, потому что действительно нуждается в этом тепле и поддержке сейчас. Это страшные воспоминания, болезненные, разрушающие. Они годами были заперты в потаённом уголке сознания. И доставать их сейчас оттуда тяжело. — Когда узнал о случившемся, начал жалеть, что выжил, — продолжает Антон почти сухо. Это самая тяжёлая часть истории, потому что так хуёво ему не было больше ни разу. Ни до, ни после. — Получил вдобавок к обезболу и антибиотикам ещё и наборчик из психотропных. Из больницы меня выписали лишь после того, как конторский психиатр это одобрил. Дали ещё месяц на реабилитацию. А я вернулся домой и не понимал, чо делать дальше. Как жить? Как по тем же улицам ходить? Всё вокруг такое же осталось, а её нет. Нигде нет. Люди ходят, делами занимаются, живут. А она больше не может. И к концу месяца, когда мне всё настопиздело, я ткнул пальцем в карту, убедился, что в Грэсовске есть штаб Конторы, и переехал. — А почему ты вообще остался в Конторе? — Кто-то ведь и эту работу должен делать, — без особых раздумий отвечает Антон. — И у меня появилось серьёзное преимущество: мне больше нечего было терять. А значит, я становился более полезен. Но после этой истории я, вообще-то, зарёкся иметь какие-то отношения, потому что Сотрудники всё ещё мрут пачками. И я не хотел, чтобы кто-то переживал за меня вот так или даже пострадал. — Так ты поэтому боялся собаку завести? — догадывается Арсений. Антон лишь кивает в ответ. Никакой семьи. Никаких отношений. Никаких домашних животных. Никаких, абсолютно никаких привязанностей. Все друзья Антона входят в число Сотрудников. Да, они будут расстроены, если с Антоном что-то случится. Но они как никто другой знают, что в Конторе смерть у каждого Сотрудника находится на расстоянии вытянутой руки. Так что и к подобным потерям в итоге все привыкли. — Так вот, к чему я это всё вообще рассказал. Из всей этой истории следует, что я убил свою мать. Косвенно, да. Но всё же. Арсений тут же нервно вскидывается, слегка отодвигается, чтобы иметь возможность заглянуть Антону в глаза. Прочищает горло. — Боже, Антон, мне так жаль, — тихо шепчет он. — Но ты ведь понимаешь, что в этом нет твоей вины? Чёрт, это так несправедливо! О. И вот они наконец подходят к тому, ради чего Антон и затеял весь этот разговор. Он-то прекрасно понимает, что имеет в виду Арсений. Нельзя сказать, что он сумел смириться до конца с произошедшим. Наверное, в полной мере он не сумеет добиться этого никогда. Но он... правда понимает, что ни в чём не виноват. — Да, я знаю, — соглашается Антон, взяв Арсения за руку. Переплетает пальцы, чтобы подарить ощущение поддержки. — Сейчас я понимаю это. Но так стало далеко не сразу. И я рассказал всё это сейчас, потому что хотел показать, что каждому человеку есть за что себя винить, Арс. Иногда это несправедливые и даже ужасные вещи. То, за что можно посчитать себя монстром. Но я не виноват в смерти мамы. А ты не виноват в том, что они с тобой сделали. В моей истории больше вины на ребятах, которые бросили меня, нарушив регламент. В твоей виноваты исключительно те, кто проводил эти бесчеловечные эксперименты. Но и ты, и я — жертвы обстоятельств. Конечно, наши ситуации всё же несопоставимы. Но, пожалуйста, Арс, пожалуйста, не отталкивай меня. Потому что я знаю, что бывает, когда человек начинает считать себя монстром. Там бездна. И я не хочу, чтобы ты проходил через это в одиночку. Тишину комнаты разрезает задушенный всхлип. Арсений не рыдает в полном смысле этого слова, но щёки увлажняются. Антон слегка поглаживает его по плечу, но не бросается с утешениями. Эмоции — это не стыдно, и пусть лучше всё будет вот так, чем Арсений замкнётся, пытаясь убить в себе любые чувства. Эта тихая истерика продолжается минут десять. Арсений не пытается заговорить, поэтому и Антон хранит молчание. Он сделал всё, что мог. И теперь остаётся лишь надеяться, что этого окажется достаточно. Ладно, не всё. Есть ещё одна вещь, которую он хотел бы сделать до отъезда в Грэсовск. Может, со стороны он будет выглядеть смешно и излишне мелодраматично. Но Антону кажется, что это всё-таки важно. — Пойдём, покажу тебе кое-что, — предлагает он, слегка потянув Арсения за руку, когда тот полностью успокаивается. Арсений не спорит и лишь кивает, не отнимая руки. Корица, дремавшая до этого на стуле, лениво тявкает и начинает беспокойно возиться. Затем, заметив, что люди собрались куда-то уходить, спрыгивает со своего места и начинает бойко семенить за ними. Втроём они выходят из дома и оказываются на тёмной улице. Июльская ночь оказывается тёплой и тихой, только стрёкот сверчков доносится из ближайших кустов да где-то вдалеке лает собака. Слабый ветер ласково ерошит волосы, и Антон внезапно чувствует такое облегчение, словно волшебным образом скинул груз, давивший на него несколько лет. Долгих, тёмных лет. Они с Арсением идут настолько близко, что плечи практически смыкаются. Тишина ощущается абсолютно уютной. И такого не было уже давно. Арсений не задаёт вопросов, позволяя Антону вести себя. Лишь удивлённо хмыкает, когда Антон сдвигает щеколду на калитке. Идти недалеко. Нужно всего-то обогнуть пару соседских домов, выглядящих немного пустынными, и свернуть на маленькую тропинку между деревьями, теряющуюся в густой траве. Её легко пропустить, если не знать, куда смотреть. Но Антон даже спустя столько лет уверен, что тропинка там есть. Она вытоптана сотнями ног местных и заезжих людей. Антон отчего-то убеждён, что времена будут идти, люди будут взрослеть, что-то терять, ломаться под гнётом обстоятельств, покидать это место навсегда, а тропинка останется, потому что на смену тем, кто ушёл, придут новые неутомимые, непобитые ещё жизнью романтики. И этот цикл — одна из самых приятных вещей, что есть в жизни. Вернее, это и есть жизнь. Дорожка приводит их к берегу небольшого пруда. Место это действительно можно назвать интересным: пруд крохотный, пару метров в диаметре, и он полностью окружён сосновым лесом. Это выглядит настолько правильно с точки зрения геометрии, что возникает ощущение, будто таким это место кто-то сделал целенаправленно. Но, если верить местным легендам, постаралась именно природа, и это лишь добавляет волшебства. Но самое прекрасное, пожалуй, это кусочек неба над прудом. Его не загораживают деревья, поэтому в ночное время он превращается в крошечное окошко в космос. В дачном посёлке фонари отключают после полуночи, а других источников света нет в принципе, так что ничто не мешает звёздному небу мерцать во всей красе. То же звёздное небо, но выглядящее немного иначе из-за лёгкой ряби от ветра, отражается в водной глади пруда. Антона однажды покорила эта картина. И он хранил воспоминания об этом месте как одни из самых светлых, что у него вообще есть. Какое-то время они, усевшись прямо на траву, просто смотрят на небо, запрокинув головы. Корица неуверенно мнётся возле воды, но не решается в неё зайти. Антон взволнованно окликает её и зовёт к себе. Приходит Корица без особой охоты, но довольно быстро просто укладывается в небольшом пространстве между Антоном и Арсением, потому что накопившаяся за день усталость и переизбыток впечатлений берут своё. — На самом деле, — тепло фыркает Антон, придвигаясь к Арсению поближе. — Вся цель поездки — прийти сюда. Ты на кухне сказал, что не знаешь, какие из твоих воспоминаний настоящие. Хотел бы сказать, что это не так уж и важно, но это была бы неправда. Воспоминания делают нас теми, кто мы есть. И твоё прошлое исправить уже нельзя. Но, вот, — Антон обводит рукой окружающее пространство. — Дарю тебе первое настоящее счастливое воспоминание. Взгляд, которым Арсений на него смотрит после этих слов, сложно описать словами, в нём слишком много эмоций. Это смущает. Больше всего на свете в этот миг Антон хочет поцеловать Арсения, но не решается, потому что он не уверен до конца, что тот успокоился и готов к физической, а главное, эмоциональной близости. Но Арсений сам наклоняется, привлекая Антона к себе. Его губы тёплые, мягкие и живые. Антон даёт себе обещание сделать всё возможное, чтобы эти восхитительные губы никогда не покидала улыбка.
