don't open till doomsday

Это минуты всей моей жизни, Это секунды всех моих дней. Я раскрываю все свои карты, — Ты в эпицентре боли моей.

Во всей этой ситуации есть серьёзная проблема (ну, помимо её общей паршивости): Антон больше не хочет работать на Контору. Ему противно иметь к происходящему хоть какое-то отношение. Да, защищать людей от тварей всё ещё важно и нужно, но он мог бы быть каким-нибудь независимым героем, убирающим существ за счёт своего нелегального АПС. Что угодно, лишь бы не иметь отношения к структуре, проводящей такие бесчеловечные эксперименты. Даже на коллег Антону смотреть тяжело, не говоря уже о том, что взаимодействовать с Волей неприятно до тошноты. Каждый раз, когда он видит начальника, в голове всплывает фраза из рапорта про сдерживание и ликвидацию Арсения. Очень хочется дать Паше в морду. Антон не уверен, что из этой затеи хоть что-то выйдет, поскольку наивно полагать, что подполковник ФСПОС окажется слабаком, неспособным отразить атаку. Но на стороне Антона был бы элемент неожиданности, и даже одного удара оказалось бы достаточно для того, чтобы почувствовать хоть какое-то моральное удовлетворение. Проблема лишь в том, что ни напасть на начальника, ни подать рапорт Антон не может, ведь в этом случае он точно привлечёт внимание той части структуры, которая следит за Арсением. И если бы дело касалось лишь его самого, то он бы не колебался. Но в опасности могут оказаться Арсений, Дима и даже Катя. Все они прямо или косвенно участвовали во взломе базы данных. И эта правда легко всплывёт наружу, если приставленные к Арсению Сотрудники хоть немного копнут. Приходится делать вид, что ничего не произошло, стиснув зубы. Антон даже представить не может, каких трудов не выдать себя стоит Арсению. Они уходят с головой в изучение материала, чтобы подготовить Арсения к аттестации, до которой остаётся всего пара дней. И это даже позволяет немного отвлечься, потому что Антон попадает в зону комфорта, связанную со временем, когда реальность ещё не трещала по швам. Да, ему было крайне плохо из-за смерти мамы, но он находил смысл жизни в службе и защите гражданских. Суровая правда, о которой они узнали, разбила картину мира Антона вдребезги. И знакомая рутина позволяет хоть немного заземлиться. Ровно настолько, чтобы держать себя в руках. — Интересно, — вздыхает Арсений, неосознанно проводя кончиками пальцев по учебнику. — А они не будут пытаться вывести меня на проявление особых умений? Вроде не должны, но я теперь ни в чём не уверен. Антону бы очень хотелось успокоить Арсения, заверив, что всё будет хорошо. Но если бы он это озвучил, это было бы ложью, и оба это понимают. Правда в том, что впервые Антон настолько бессилен. Он не обладает никакой полезной информацией. Да, он разбирается в фасадной части работы в ФСПОС. Знает регламент, наизусть помнит МКС, владеет боевыми искусствами, является отличным стрелком и умело обращается со всеми видами имеющегося у Конторы оружия. Без этих навыков он не стал бы капитаном в довольно молодом возрасте. Антону всегда казалось, что он весьма посредственный Сотрудник, но фактически он занимался самообманом. Думать о себе как об обычном человеке было приятно и безопасно. Это согласовывалось с тем образом, который он придумал для себя, чтобы защититься. Созданная от отчаяния маска так плотно приросла к нему, что он и сам начал верить в то, что является простым и легкомысленным, немного ленивым парнем. В этой игре главное было не вспоминать долгие часы, проведённые на стрельбище, потому что изрешеченные мишени позволяли хоть немного унять боль и не скатываться в аутоагрессию. Главное было не думать, что чем больше Антона крыло, тем больше становилась стопка исполненных заданий, приближавшая его к очередному званию. Впрочем, сейчас думать обо всём этом никакого смысла и нет, поскольку пользы в текущем положении это не даёт никакой. Все эти знания и навыки ничуть не помогают спрогнозировать действия Верховного совета организации или как там правильно называется эта хуета. — Надеюсь, что нет, — честно признаётся Антон. Он не может дать Арсению полезную информацию, но хотя бы способен проходить с ним через всё это вместе. А это уже лучше, чем ничего. — Они ведь вроде заинтересованы в том, чтобы ты жил обычной жизнью, не зная правды о себе. Вряд ли в провокациях с их стороны будет какой-то смысл. Арсений задумчиво хмыкает и встаёт из-за стола, расправляя затёкшие плечи. Берёт в руки электрический чайник, интересуясь, хочет ли Антон кофе. Корица, проснувшаяся от нового шума, вопросительно тявкает и окидывает Арсения задумчивым взглядом, словно пытаясь понять, намерен ли он делать что-то интересное. К её разочарованию, тот лишь набирает воду в чайник и гремит посудой, выуживая из навесного шкафчика кружки. Жизнь Корицы в последнее время в принципе стала намного скучнее, потому что Антон с Арсением проводят за подготовкой всё свободное время, выкраивая лишь по полчаса на прогулки утром и вечером. Антон смотрит на собаку с нежностью, отмечая, что она за последнее время немного подросла и теперь не кажется такой хрупкой, как в первые дни. Хотя бы за неё он теперь волнуется чуть меньше. Но не намного, потому что однажды в голову приходит мысль, что Корица окажется в настоящей опасности, если Организация доберётся до них с Арсением. Просто-напросто погибнет, запертая в одиночестве в квартире. Для того чтобы унять тревогу хоть немного, Антон делает сразу четыре комплекта дубликатов ключей. Пару вручает Позову и Добрачёвой. Им ничего объяснять дополнительно не нужно, но полный боли взгляд Кати заставляет сердце неприятно сжаться. Честное слово, Антон не хотел, чтобы всё складывалось вот таким образом. Он предпочёл бы никого не вмешивать в эту историю. Один раз близкий человек уже погиб из-за него, и Антон вообще-то поклялся не допустить больше, чтобы кто-то пострадал. Но откатить всё назад невозможно, поэтому остаётся лишь запихнуть чувство вины подальше в подсознание, вполне ясно осознавая, что однажды эти подавленные эмоции ещё призовут Антона к ответу. Ещё два комплекта ключей Антон передаёт Наде Сысоевой и Кате Варнаве. Обе смотрят на него с недоумением, относясь настороженно к фразе «если со мной или Арсом что-то случится», но вроде принимают отмазку в виде склонности к гиперопеке. Антон уверяет девушек, что просто страхуется, потому что так будет намного спокойнее, и старается говорить об этом так, словно страховка эта абстрактная и вряд ли когда-нибудь понадобится. Он лжёт и даже не чувствует угрызений совести. Это лишь капля в океане лжи, в котором он сейчас захлёбывается. Но эта страховка всё равно не уменьшает беспокойство Антона. Он не хотел брать на себя ответственность за чужие жизни вне заданий, когда нужно защищать гражданских. Но эта ответственность всё равно его нашла, и это мешает трезво мыслить. Хотя все эти страхи меркнут перед мыслью о неотвратимости приближающейся аттестации. Антон до чёртиков боится, что во время неё что-то пойдёт не так. Наверное, стоило бы постараться отыскать какое-нибудь говорящее существо, которое внесёт ясность в происходящее, до наступления экзаменов. Но коллективным решением они пришли к выводу, что могут навлечь на себя лишние подозрения. После истории с сайренис Воля запретил Антону привлекать Арсения к серьёзным заданиям. И упрямое нарушение приказа могло обернуться серьёзными последствиями. Так что было решено дождаться момента, когда Арсений будет иметь статус полноценного Сотрудника и сможет выезжать на задания официально. Конечно, существует определённое ранжирование по уровню подготовки. И в норме ему стоит следовать, иначе всё может обернуться трагедией, как было у самого Антона с сикариусом. Их ситуация далека от нормы, но аттестация действительно может снизить риски. Главное, чтобы она прошла нормально. Иначе они будут обречены.

***

Губы Арсения слегка шершавые, обветренные из-за появившейся у того привычки нервно облизывать их. Но всё равно мягкие, податливые. Прикосновение собственных губ к чужим заставляет мысли распадаться на отдельные составляющие, вызывая в голове лёгкий вакуум. Поцелуи — единственный способ забыться хоть немного, украсть у блядской вселенной несколько мгновений счастья и спокойствия. Антон зарывается пальцами в волосы Арсения, слегка массирует кончиками кожу головы. Безотчётно, действуя скорее инстинктивно, потому что каким-то невероятным образом знает, что Арсений в этом нуждается. В близости, ласке, нежности, которая захлёстывает Антона как волна, того и гляди захлебнёшься. Поцелуи, как обычно, становятся ожесточённее, жарче. Ласка сменяется похотью, потому что теперь они бесконечно бродят по тонкой грани между любовью и безумием. Чувства перемешиваются настолько сильно, что Антон быстро перестаёт понимать, где заканчиваются его эмоции и начинаются чужие. Они то ли превращаются в единое целое, то ли пытаются друг друга поглотить. Где-то в глубине души Антон понимает, что это совершенно нездоровая хуйня, которая не кончится ничем хорошим. Он не знает, настанет ли однажды тот день, когда они прекратят цепляться друг за друга с таким отчаянием, словно завтра наступит конец света. Ему хочется верить, что да. Но точного ответа у него нет, поэтому он просто плывёт по течению, позволяя эмоциям подхватывать себя. Разрывает поцелуй, лихорадочно переключаясь на чужую шею. Втягивает нежную кожу, слегка прикусывает, с ума сходя от того, как в собственном теле отзывается отголосок чужого возбуждения. Всего этого слишком, чтобы он мог вынести. Он не откажется от этого, даже если это будет стоить ему жизни. Хриплый гортанный стон Арсения отдаётся в голове эхом, отпечатывается где-то глубоко в душе. Антон уделяет особое внимание таким моментам, тщательно запоминает каждую реакцию, каждый жест Арсения. Они находятся в подвешенном состоянии, будущее представляется слишком туманным, поэтому Антон пытается взять от жизни всё, что только возможно. Ему сложно мыслить трезво, тело хочет большего, но он собирает всю волю в кулак и отстраняется. Сегодня у Арсения аттестация. Если они зайдут дальше, то Арсений рискует опоздать. Если они зайдут дальше, а во время аттестации что-то пойдёт не так, Антон просто не сможет собрать ошмётки своей души воедино. Впрочем, он в любом случае едва ли сможет это сделать. Но секс формирует прочные эмоциональные связи. Если что-то пойдёт не так, но потом им удастся разрулить ситуацию, секс всё равно навсегда будет ассоциироваться у Антона с горечью утраты. А это неправильно. — Так, — вздыхает Антон, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть все свои эмоции и собрать их в кулак. — Ты опоздаешь, если мы сейчас не остановимся. Собственный голос звучит хрипло, пошло, фальшиво. Он нивелирует все попытки Антона в здравомыслие, выдавая его реальные желания. К счастью, Арсений и сам прекрасно понимает, что им необходимо притормозить. Он слегка подаётся вперёд и целует Антона нежно, едва прикасаясь к губам. Легче эта нежность не делает, потому что Антону хочется выть. От желания, от тоски, от страха и несправедливости происходящего. — Ты прав, — соглашается Арсений, повторив недавний тяжёлый вздох Антона. — Я схожу в ванную, приведу себя в порядок, и можем ехать. Антон себя приводить в порядок не планирует. В зал, где будет проходить экзамен, его всё равно не пустят. А за время ожидания он всё равно приведёт свой вид в полнейший хаос, нервно измеряя шагами кабинет. Поэтому Антон не удосуживается даже причесаться, предпочтя всё свободное время уделить Корице. Он не хочет думать о том, что это их последние минуты, проведённые вместе. Но пессимистичный настрой берёт верх, не спрашивая. Наконец Арсений возвращается в кухню. Он посылает несмелую улыбку, которая по идее должна приободрить Антона. На деле же сердце разбивается на мелкие осколки. Предчувствие катастрофы с каждым мигом становится всё сильнее, и Антон не знает, как взять себя в руки. Он старается сфокусироваться на том, какой Арсений сейчас красивый. В белой рубашке, слегка смятой всего пару минут назад руками Антона, старавшегося притянуть Арсения к себе ещё ближе. С аккуратно уложенными чуть вьющимися волосами. Антон любит в этом человеке всё: от пушистых ресниц до мелких морщинок. Он даже не знал, что кого-то можно любить настолько сильно. — Готов? — интересуется Антон, выдавив кривую усмешку. Оба знают, что нет. Никто из них не готов, к этому невозможно подготовиться. Но Арсений кивает и усмехается в ответ. Их мнимое спокойствие держится на вере друг в друга и притворстве. Чрезвычайно хрупкое равновесие. Арсений целует на прощание Корицу, прижав щенка к себе. Антону больно на это смотреть, но он не позволяет себе отвести взгляд или отвернуться. На пороге квартиры Арсений оборачивается и застывает на несколько секунд с непроницаемым выражением лица, затем нервно сглатывает и будто смаргивает наваждение. — Ты обязательно вернёшься сюда, — говорит Антон отчего-то шёпотом, убеждая не то Арсения, не то себя. — Это ведь твой дом. — Я люблю тебя, — сообщает в ответ Арсений, игнорируя слова Антона, полные фальшивого оптимизма. В машине никто не решается нарушить тишину. Антон вцепляется в руль до побелевших костяшек, не отводя взгляда от дороги. Он боится, что если посмотрит на Арсения, то безнадёжно залипнет. Свернёт с привычного маршрута, не выдержав, предпринимая самоубийственную попытку сбежать. Антон знает, что это будет настоящим концом для них, ведь Организация найдёт их в любой точке мира. И лишь нежелание подвергать Арсения опасности придаёт ему силы воли. Они приезжают за полчаса до начала аттестации, что позволяет им на какое-то время уединиться в кабинете Антона. Позволить себе целоваться лихорадочно и жадно они не могут, поэтому просто стоят, обнявшись. Антон чуть выше Арсения, поэтому он кладёт ему подбородок на плечо, слегка ссутулившись, ведёт кончиками пальцев по шее, оглаживает линию подбородка, старается тактильно запомнить родные черты. Даже на прощание они ничего друг другу не говорят. Все важные слова уже сказаны, да и без слов Арсений знает о том, что Антон его любит. И насколько сильна эта любовь, знает тоже. Ни один не хочет произносить хоть что-нибудь, скрывая дрожь в голосе. На втором часу ожидания Антон понимает, что что-то пошло не так. В кабинет как раз заглядывает Катя, чтобы поинтересоваться, как он. И в этот момент мир перед глазами плывёт, и он падает на пол, едва успевая сгруппироваться. Завтрак тут же выходит наружу, а на глазах выступают слёзы. Не связанные никак с эмоциями, это просто реакция на боль. Это то самое ощущение, которое Антон уже испытывал, оказываясь в непосредственной близости от тварей, на которых воздействовал Арсений. Только на этот раз всё намного, намного серьёзней. Боль ощущается в каждой клеточке тела, мешает вздохнуть. В горле застревает крик, а сердце заходится в сумасшедшем ритме. Он едва чувствует прикосновение Кати, слышит, что она встревоженно что-то спрашивает, но не может вымолвить ни слова. Антон чувствует, что сейчас умрёт. Он уже сталкивался с этим чувством в тот день, когда сикариус впился в его тело и одежда сразу стала мокрой и горячей от забившей фонтаном крови. Сейчас нет ни крови, ни ран, но Антон всё равно каким-то шестым чувством понимает, что просто не выдержит, если это воздействие продлится хоть немного. Добрачёва же, проявив неожиданную для такой хрупкой девушки силу, ловко подтаскивает его к стенке, усаживая. Она быстро закатывает рукав его худи, что-то ищет в поясной сумке, с которой никогда не расстаётся. Антон скорее машинально замечает, как дрожат у Кати руки. Настолько, что упаковку со спиртовой салфеткой она открывает зубами, осторожно протирает небольшой участок кожи возле сгиба локтя и замирает, делая глубокий вдох. А потом под кожу Антона резко входит игла шприца. Лекарство втекает в вену как расплавленный свинец. Жжение настолько сильное, что Антон даже слегка отвлекается от той боли, которую причиняет воздействие Арсения (а он не сомневается, что это именно его способности оказывают такой эффект, хотя и не может пока что трезво оценить ситуацию). Секунд через десять боль отступает, а мысли проясняются. Антон дышит тяжело и загнанно, чувствуя такую слабость, что вряд ли окажется в состоянии пошевелиться. — Что ты сделала? — спрашивает он, облизнув пересохшие губы. Катя замечает это движение и тут же вскакивает со своего места, наполняя кружку из старого кулера, стоящего в углу. Она осторожно протягивает кружку Антону, стараясь не расплескать. Тот пьёт воду жадно, чувствуя, какое облегчение это приносит обезвоженному организму. — У тебя были симптомы очень высокого контагиозного облучения, — поясняет она, убедившись, что Антон выглядит если не нормально, то хотя бы стабильно. — Можешь обижаться, но я на всякий случай стала таскать пару ампул «Кларофазила» с собой после того дня. Пригодилось, как видишь. Обижаться Антон не может, хотя и хотел бы. Ему неприятно осознавать, что первой реакцией Добрачёвой на информацию о происхождении Арсения стало желание защититься. Но он не может отрицать, что это решение было мудрым. Любовь к Арсению делает Антона немного предвзятым, поэтому он готов слепо пускать всё на самотёк, игнорируя существующие недостатки. И это отношение, раздели его и Катя, могло бы Антона убить. Неожиданно его перешибает осознанием того, что Арсений оказался в серьёзной опасности. Он явно не пытался намеренно навредить Антону. Скорее просто инстинктивно начал защищаться. Сложно сказать, стало ли плохо всем, кто находился в здании. Добрачёва вроде с самого начала была в порядке, но она не совсем репрезентативна, потому что слабо воспринимает такие вещи. Сотрудникам, хорошо чувствующим существ, возможно, пришлось несладко. Хотя, быть может, Антон просто слишком настроен на эмоции Арсения. В любом случае, всё это означает, что произошло что-то очень плохое. Антон поднимается на ноги, чуть пошатываясь. Катя пытается остановить его, но Антон протестующе выставляет вперёд ладони. — Кать, я бы на твоём месте проверил, в порядке ли остальные Сотрудники. Кто-то мог пострадать. Добрачёва сначала хмурится, а потом вскидывается, осознав, к чему клонит Антон. Он видит, как бледнеет подруга. У Кати стальные нервы, поэтому она быстро становится деловой и собранной, поправляя свою поясную сумку. Лишь слегка закушенная губа выдаёт её напряжение. Из кабинета они выходят вместе. Катя что-то быстро печатает в коммуникаторе, а Антон почти бегом направляется на второй этаж, в конторский спортзал, где должна была проходить вторая часть аттестации, предназначенная для оценки физической подготовки Сотрудника. Многолетний стаж курильщика и недавнее недомогание делают из него крайне хренового бегуна, так что сердце в груди заходится уже не от страха, а по вполне прозаичным причинам. Нет, в нормальное время тело Антона легко переносит любые физические нагрузки. Но сейчас он слишком слаб. Дверь Антон не открывает, а буквально влетает в неё всем телом, благо распахивается она вовнутрь. Спортзал встречает его пустотой и тишиной. По выкрашенному рыжей краской полу пляшут солнечные блики, преломляющиеся через старые стёкла. Воздух привычно чуть спёртый, сладковато отдающий пылью, которая, кажется, намертво въелась в помещение и не исчезает, несмотря на регулярные уборки. Никаких посторонних запахов тут нет, как будто с прошлой недели в зал никто и не заглядывал. Ничего в окружающей обстановке не указывает на чужое присутствие. В углу свалены маты, идеально ровно висит боксёрская груша. Всё находится на своих местах, никем не потревоженное. Возможно, Антон бы и пришёл к выводу, что до практической части аттестации Арсений и комиссия так и не добрались, но есть нюанс: в воздухе висит отголосок того, что Катя называет контагиозным излучением. Он ощущается слабо, почти фантомно, но Антон уверен, что именно здесь несколько минут назад был эпицентр. Какого хера здесь творится?! Он прекрасно осознаёт, что метаться по всей Конторе, выкрикивая имя Арсения, глупо и бесполезно. Было бы наивно полагать, что аттестация просто проходит в другом месте или уже окончилась. Настолько сильный всплеск способностей Арсения мог произойти лишь в случае серьёзной опасности. Он даже по наитию умудряется неплохо контролировать свои странные умения. Особенно хорош он стал в этом после того, как узнал о себе правду. Арсений отпускал себя в исключительных случаях, будучи уверенным, что никому не навредит. Его воздействие на Антона особенно ярко проявлялось во время секса и добавляло некоторой пикантности. Но в остальном он держал себя в руках вполне успешно. Всплеск такой силы однозначно говорит о том, что всё хуёво. И во всей Конторе есть лишь один человек, способный дать ответы. Антон решительно направляется в кабинет Паши, лихорадочно пытаясь придумать, как заставить его говорить. Очевидно, что Воля осведомлён о том, что произошло, будучи должностным лицом. Прочитанный в украденных документах рапорт дал понять, что он знает куда больше, чем говорит. И весь этот пиздец не мог произойти без его согласия. Но не менее очевидно, что он едва ли захочет с Антоном разговаривать. И как подполковник имеет на это право. В данных обстоятельствах Антон готов к тому, что не получит подробной информации о произошедшем. Единственное, что его интересует, — в порядке ли Арсений и где он сейчас. В кабинет начальства Антон влетает без стука. Паша сидит за столом, глядя в одну точку каким-то странным, нечитаемым взглядом. В руке у него зажата сигарета, но затягиваться Воля не думает, глубоко задумавшись, так что она лишь тлеет. Это тревожный сигнал, поскольку Паша вообще-то не курит. — Где он?! — Антон и сам пугается своего голоса, потому что предложение, не имеющее ни одной буквы «р», всё равно больше напоминает рык. Паша поднимает голову и смотрит на Антона с недоумением, словно не ожидал его здесь увидеть. Но в глубине его глаз виднеется что-то странное, пугающее, заставляющее Антона почувствовать леденящий ужас. — Кто? — спрашивает Воля удивлённо, но в голосе чувствуется скрытое напряжение. Антон не может понять, какую игру тот затеял, но едва не задыхается от ярости. Паша не просто должен понимать, о ком Антон спрашивает, он точно это знает. Антон ни в чём и никогда не был уверен настолько же сильно. — Где Арсений? — чуть более спокойно переспрашивает Антон, но теперь в интонации прорывается отчётливая, ничем не прикрытая ярость. Антон пересекает кабинет в пару шагов и останавливается перед Волей. Он нарушает все мыслимые и немыслимые правила, но ему абсолютно на это плевать. Если у Паши не хватит мужества и совести, чтобы ответить открыто, Антон эти ответы выбьет. И будь что будет. — Шастун, — начинает Воля осторожно, видимо, чувствуя напряжённость Антона и слегка её опасаясь. — Я не понимаю, о ком ты говоришь. Во рту мгновенно пересыхает. У Антона появляется пугающая догадка. Нет-нет-нет-нет. Это невозможно. Так не может быть. Так не должно быть. Они не могли забрать его! Контора в Грэсовске не слишком велика, но в штате числится примерно сто человек. Нельзя же выборочно удалить одного конкретного человека из воспоминаний. Нельзя ведь? — Арсений Сергеевич Попов, рядовой Федеральной службы по отлову существ, — чеканит Антон, глядя Воле прямо в глаза. Ни тени узнавания и понимания там нет. Лишь через пару секунд после этой фразы Паша надевает маску беспокойства. Это очень хорошая маска, Воля лжёт умело. Он кажется искренне встревоженным и смотрит на Антона с какой-то почти отеческой заботой. Паша притворяется настолько талантливо, что на этот крючок хочется попасться. Но Воля не учёл одного: пределы способностей Антона оказались чуть шире, чем предполагал даже он сам. Оказывается, в критической ситуации Антон способен ощущать чужие эмоции, несмотря на то что человек попытался отгородиться. Не слишком хорошо, без нюансов и полутонов. Но этого достаточно, чтобы Антон отчётливо понимал, что Воля лжёт. — Антош, — в голосе Паши звучит какое-то неясное сочувствие. — У нас никогда не было сотрудника с таким именем. Воля не выдерживает пристального взгляда Антона и слегка отворачивается влево. Всего на секунду, но этого достаточно, чтобы Антон едва уловимо отступает правой ногой назад, слегка подвернув её, чтобы послать с помощью толчка массу тела на левую ногу. И размашисто, идеально выверенным свингом бьёт Пашу в челюсть. Воля отлетает назад вместе со стулом, на котором сидел. И весь как-то обмякает. Антон почти сразу понял, что говорить Паша не будет вообще ничего, поэтому ударил так, чтобы отправить начальника в нокаут. — Блядь, Шаст, какого хуя ты вообще творишь?! — за спиной раздаётся возмущенный голос Позова. Сложно сказать, шёл он в кабинет Воли целенаправленно или решил заглянуть на шум. — Дим, — Антон разворачивается почти спокойно, выдавив горькую улыбку. Его ждёт карцер, в лучшем случае. Но Антону плевать, поскольку едва ли найдётся что-то, способное причинить ему больше боли, чем он испытывает сейчас. — Если ты тоже скажешь, что не знаешь никакого Арсения, я въебу и тебе. Это не угроза. Просто Позова Антон тоже читает сейчас как открытую книгу. И отчётливо понимает, что Дима не забывал о существовании Арсения. Вопрос лишь в том, успели ли ему приказать молчать. — О боже, — панически выдыхает Позов, а его глаза становятся круглыми от ужаса. — Мне так жаль...