потертые фотографии и агония вечной жизни

птицы не поют, ты знал?

Ынчэ сидела на своей кровати, облокотившись на стену и закрыв тяжёлые веки. Хотелось не видеть весь этот мир, наполненный несправедливостью по самые края. Не хотелось знать, что там потом, в будущем. Было ужасно больно видеть улыбающегося Джонхана, при этом зная, что будет с ним в конце лета. Было так радостно от того, что петлю можно перезапустить. Юнджин молчит, покусывая внутреннюю сторону щëк, смотря то на Вернона, что нервно тряс ногой, то на двух японок, боявшихся сказать что-то не так из-за неуверенности в знание языка. Сакура что-то шептала Казухе, на что Накамура лишь кивала, смотря в никуда. Им всем сейчас тяжело, но лишь Джонхан ничего не знает. От него скрыли видение Хон, предвещающее явное изменение событий. Вечная гармония постепенно нарушается. Рушится выстроенная по полочкам вселенная, где они все счастливы и несчастливы одновременно. Яркие улыбки уже с трудом натягиваются на всё ещё больные лица, ведь абсолютно всё новое так или иначе изменит судьбу, чего сделать категорически нельзя. Порвётся хоть одна ниточка и всё придётся бережно шить заново, обкалывая руки тонкой иглой, впивающейся в кожу, от чего зубы больно стискиваются, а губы истекают тёплой кровью, когда с уст падает ещё один оторванный кусок кожи. Красная жидкость течёт по подбородку, падает на белую футболку, льëтся по ногам, заливает всё в этом крошечном мире, заставляя бедных страдающих детей тонуть в море собственных страданий. Вечная агония, идущая по пятам за бесконечным летом, что добродушно выкопало ей дорожку. Прицеп, не дающий в полной мере наслаждаться жарой, солнцем, гулянками и собой. А они ведь действительно ещё самые настоящие дети, которые не были готовы к тому, что произошло в их жизни. Ынчэ не была готова к тому, что в один момент ей доведётся слышать чужие мысли, воспоминания, копаться в головах совершенно незнакомых людей и страдать вместе с ними, если не за них. Она не была готова, что станет проводником заблудших душ. Не была подготовлена к дню, когда все давно забытые будут жалобно летать над ней, крича в один голос, сливаясь в безумствие, больно давящее на молодую голову. Тонкая детская рука была так добро протянута к каждому, словно мама детей доведя до лёгкой и свободной жизни, впустив их в райские двери, но не войдя туда самой. Крошечные ноги неслись обратно к проходу в человеческий мир, чтобы никто вдруг не подумал, что малышка Чэ скончалась во сне. Так не хотелось проснуться в холодной земле, лёжа в своей самой красивой одежде на колющем дереве. Так не хотелось стать душой, что будет блуждать в тёмных джунглях, ища свой покой. Так хотелось спать, так не хотелось знать, что будет с твоими близкими. А Юн лежит на процедуре, смотря в стену, пока на лицо падали черномазые локоны. Аппарат гудел, по хрупкому телу пускали неприятные вибрации, колющие и режущие изнутри. Джонхан терпит, не в первой. Молчит, иногда шикает, постанывает в кушетку. Мысли путаются, но всё сходится к одному человеку. К Джису, которого так хотелось увидеть. Сжать его ладони в своих, посмотреть в его карие глаза, увидеть его нежную улыбку. Неземной юноша, любовь к которому не остывает с каждой новой петлёй. Каждый раз он лучше и лучше, словно ничего не меняется, кроме самого Джошуа. Постоянно новый, пугающе непредсказуемый. Но любовь не может угаснуть, пока Джонхан замкнут в одном времени, где появляется всё один и тот же образ, влюбляющий в себя всё больше и больше, не давая уйти, убежать, как самый настоящий трус. Юноша, держащий за самое сердце, сам того не зная, сжимая его каждый раз, а потом оставляя на пульсирующей груди нежные и мокрые поцелуи, что успокаивали сонную голову, позволяя мыслям наконец разлететься в разные уголки вселенной, а тяжёлым векам опустить гири и наконец закрыться. Закрыться, защищая пейзажи в глазах Юна, словно зеницу ока, накрывая их, как белая ткань незаконченные картины уставшего художника с больной спиной и худыми руками, что потерял всякое вдохновение и решил забросить ещё одно неудавшееся творение. Угасающие шедевры, томно льющиеся в оках одного лишь Джонхана, который так бережно хранит каждый листочек в левом глазу и каждую капельку в правом. А Джошуа сидит, пялится на бумажку, пока внутри целый вулкан из горящих эмоций, сжигающих всё на своём пути. Руки приятно дрожжат, вызывая мурашки по всему телу, бегающие, словно мелкие букашки, вот-вот готовые укусить и рассмеяться жужжанием стеклянных крыльев, оставив на белоснежном полотне пятна и бугорки, помечая, где они уже проскакивали, чтобы прибежать на новую точку. Джису дёргается, жмурит глаза, а потом наконец спускается с облаков. Плавно, не как обычно. Чаще всего его выдергивают резко, словно он переживает сон, где ты падаешь и просыпаешься, оказавшись почти на холодной земле. А сейчас так непривычно спокойно. Ему дали спуститься самому, медленно пройдясь с небесных одеял к щекочущей ноги траве, а потом уже почувствовать запах медикаментов, духов Дино и гигиенической помады Докëма, что слабо отдавала сладкими персиками среди вишнёвого сада Хона, что скоро станет зависим от ягоды, так напоминающей о ком-то таком родном, но в то же время таком ранюющем, остром. — Я так люблю тебя.

— Прости?

— Нет, ничего, извини.

— Безнадёжный.

— Какой есть.

они всего-лишь падают с неба.

— Иногда мне кажется, что Джошуа просто рушит эту петлю каждым своим приходом. Он постоянно разный, постоянно новый. Его действия никогда нельзя было предугадать. Джису рвёт вселенную, построенную нами, на мелкие части, а вместе с ней и Джонхана. Я так боюсь его потерять. Он значит слишком много для меня., – Юнджин рассматривала свой маникюр, пока Ынчэ и Вернон внимательно её слушали, не перебивая. Хо была готова расплакаться, если бы не её сдержанность. Голос местами подрагивал, но девушка держалась сильно. Спокойный тон, слочно она говорит о чём-то обыденном, а не о потере своей главной поддержки и самой большой дружбы. Потерять Джонхана означало умереть самому. — Юнджин., – шëпот, заставляющий леденеть всё, что находилось рядом, своей серьёзностью, строгостью, в кой не проскакивало ни малейшей доли такой обыкновенный нежности и тепла. Хо пришлось откликнуться на источник звука. Голос не был таким родным, таким домашним. Юнджин не могла узнать его, не могла понять, узнать, кто это, будь то пустая комната или целый стадион с тысячами, миллионами. Губы невольно задрожали, а глаза захотели зажмуриться до боли, чтобы не видеть, кто так откликнул девушку. Хо сидела бы так вечность, если бы в напряжённом воздухе не возникло «Хо Юнджин», словно молния ударив по голове. Джин глянула на Ынчэ, что сжимала в руках одеяло своей койки, смотря куда-то вниз, словно пытаясь что-то выискать на полу. Малышка прожигала в плитке дыру, пытаясь найти клад, способный успокоить её. Голоса в её голове утихомирились, холодный зов распугал их всех. Они боятся, Чэ боится. Вернон спокоен, как никогда. Смотрит прямо на источник звука, прямо на айсберг, готовый вот-вот потопить ещё один огромный корабль одним лишь своим существованием. Юнджин чувствовала себя Титаником, что не подозревал о предстоящей гибели. Хансоль встретился с подругой взглядами, поддерживающе ей кивнув и указав газами, чтобы та повернулась. Хо не могла ему перечить, будь то словесно или мысленно, Вернон всегда был в этом плане сильнее, он всегда был прав, хотя проникновение в будущее не его специализация. Джин наконец обернулась на звук. На койке рядом сидели японки, что до этого молчали и иногда поддерживали диалог, кидаясь неуверенными маленькими фразами, на родном языке спрашивая друг у друга, не ошиблись ли они в произношении. Всем казалось, что они просто стеснительные или, на худой конец, девушки просто не желают общаться со своими сополатницами и их другом. Холодный голос принадлежал Казухе. Девушке, что занималась балетом половину своей жизни. Лебедю в человеческом обличие, грациозности и элегантности которому хватало по горло. Плавная походка, утончённые движения, нежная внешность. Всё это смешанно с её пугающе низким и холодным голосом. Накамура поймала взгляд Юнджин на себе, поэтому продолжила говорить с мелкими паузами, осмысливая, что она хочет сказать и как ей нужно будет это сделать. Корейский давался ей не так просто, как хотелось бы. — Я понимаю, что ты волнуешься. Знаю, как много для тебя значит Джонхан и я вижу, что ты готова говорить о нём днями. Но ты уделяешь недели беспокойству о нём. Каждую новую петлю ты начинаешь одинаково, это то, что действительно неизменно. Мы не сможем спасти его от судьбы, никогда. Сколько бы петля не перезапускалась, смерть настигнет его тогда, когда ей это нужно будет., – Накамура говорила серьёзно, пожирая бездонным взглядом бедную Джин, что молчала и была не в силах что-либо сказать. Казуха права, до одури права. Хо хотела было что-то сказать, но звонкий голос Мияваки тоже вмешался в диалог. — Возможно, смерть пришла в образе Джошуа. Но, вы ведь можете впустить его в петлю, как сделали это с нами. Так ведь?, – Сакура сделала паузу, дав троице подумать, а потом продолжила., – Он же не сможет изменяться, когда будет осознанно находится в вечном лете. Он будет чувствовать, как август снова и снова меняется на июнь. Джошуа не будет меняться, он будет жить в вечном лете вместе с нами всеми, а там гляди и с Джонханом сойдутся., – японки подали свой голос, при том сделали это действительно красиво. Правда, один момент Сакура не учла. События в петле нельзя менять. За этим стоят последствия. Смерти не избежать? — Джошуджи, пожалуйста.

— Хочешь я отдам тебе своё сердце,

чтобы оно билось в твоей груди?

— Я хочу, чтобы ты жил.

— Я не смогу без тебя, Ханни.

— А если он узнает про петлю? Узнает, что попал на семь лет назад? Что тогда?, – Сакура легонько ударила Казуху, задавшую эти вопросы, на что Накамура лишь отмахнулась, продолжив ледяным взглядом смотреть прямо на Хо, иногда перескакивая на Вернона, что головой указывал на Ынчэ. Она точно знает, она это создала. — Как узнает, так и уйдёт. Спятит потом, будет всем твердить, что попал в прошлое. А позже узнает, что люди, которых он видел, давно не живы. Вот и всё., – Ынчэ жгло сердце, пока уста тихо произносили предполагаемое будущее Джошуа. Бледные детские ручки мяли одеяло, всячески искривляя его, щекоча кожу. Она была подготовлена к таким вопросам, так что они ничуть её не напугали. Напугало её лишь «давно не живы». Тяжело осознавать, что в будущем ты лежишь бездыханным телом в деревянной коробке где-то в глубине земли, а на поверхности стоит каменный пьедестал, где написано твоё имя и даты твоего рождения и смерти. Тяжело знать о том, что не один ты проведëшь своё последнее лето. Вместе с тобой будут лежать твои друзья. Самые близкие, самые родные. Вы будете держаться за руки, пока ваши сердца будут переставать биться один за одним. От одной гибели идёт следующая. От второй третья. Так от них останутся лишь сломанные косточки, засохшая в жилах кровь, закрытые веки и застывшая жизнь. Они знают об этом. И Джонхан, и Ынчэ, и Юнджин, и Вернон, и Казуха, и Сакура. Тема была трусливо закрыта, никому не хотелось идти в это дальше, углубляться в историю своей гибели, вечной агонии и чьей-то любви, готовой пойти на любые поступки, будь это убийство или что ещё хлеще. Уши лучше бы свернулись в трубочку, чем пропустили через себя ещё один вещий сон Ынчэ. Накамура тяжело вздохнула, тряхнув своей карточкой у носа Сакуры, заставив её опомниться. Японки ушли на процедуры. Троица остались одни в электрической тишине, нарушать которую совсем не хотелось. У всех был неприятный ком в горле, давящий и душащий, словно слова сейчас вовсе не кстати, но нельзя ведь так. Никто не соберётся с силами, чтобы вымолвить хоть слова. Они в один момент лишь разойдутся по процедурам, оклемаются там, а уже потом будут говорить, словно ничего и не было. Вернон не услышит зовущего его Сынквана, Ынчэ отмахнется от Дино, а Юнджин проигнорирует Джонхана. Они изменили судьбу, сами того не понимая. Или же? — Понимали?

— Знали.

— Спасибо.