потертые фотографии и агония вечной жизни

«прошу, поговори со мной.»

— Ты ведь знаешь, что я хочу только лучшего для тебя, Хаохао?, — звучит тихий, успокаивающий голос Сокмина, пока Сю переживает свои эмоции в гордом молчаливом одиночестве, не подпуская никого, становясь ледяным, покрывая крошечное сердце тысячами слоями холодного снега. Минхао кивает, убирает книгу, на которую так пытался отвлечься и позволяет Ли лечь на него с широкими и домашними объятиями. Дикей прижимается левой щекой к животу Хао, а младший играется с рыжими кудряшками. С такими невинными и детскими кудряшками. — Прости меня, прошу. Мне так жаль, что я каждый раз пытаюсь утащить тебя из твоей комфортной вселенной. Я знал, что этот Джунхви это тот Джунхви. Я с первого взгляда понял это. Тебе больно, да? Извини, я не хотел. Я так люблю тебя, — Сю гладит рыжую макушку, слушает так внимательно, как только мог бы. Улыбается, любуется своим ангелом. Тяжело вздыхает, опрокидывая голову назад и устремляя уставший взгляд на больничный потолок. Так легко в нём потеряться, позабыв обо всём, что окружает. Сокмин вжимается в друга, словно это их последний день вместе. Не хочет потерять по своей же глупости, не хочет остаться один. — Всё в порядке, ты же знаешь. Я не злюсь на тебя, никогда не буду, — Сокмин шмыгает носом и утыкается им в чёрную толстовку друга, греющую тонкую кожу. Хао важнее спокойствие его самого близкого человека, чем собственные чувства. Но Ли никогда не сделает больно нарочно, а если случится так, то он будет на коленях вымаливать прощения, заливая всего Мёнхо колючими слезами. В прочем, Со довёл его до такого состояния лишь единожды, когда сам разрыдался от накопившейся боли. Докём часто наблюдает эмоциональные взрывы Диэйта, когда копилка разбивается, а осколки режут нежную плоть.

«Хочешь, мы будем страдать вместе?»

5-е декабря. Мёнхо сидит на последней парте возле окна. Солнце ещё долго не появится. На часах красуются пол седьмого утра, а класс пустует. Почти ни одной живой души. И это успокаивает, совсем не душит. Гладит по голове, шепчет на ухо. Тишина, только ты, твои громкие мысли и моросящий воздух. Сю так хочется оставаться в этой идиллии с самим собой, не ощущая ничего, кроме вселенского спокойствия. Так могло бы продолжаться всю вечность, пока в жизнь не ворвался улыбчивый юноша, перевернувший всё с ног на голову одним лишь своим тихим и сонным «привет». Сю всё ещё местами тяжело общаться на корейском, да особо то и не с кем, поэтому в своих знаниях он был до одури неуверен. Собственно, улыбашку он знает с момента, как перевёлся из Китая. Ребята до последнего пытались заговорить с Хао, но из-за языкового барьера попытки быстро иссякли, а новенький так и не нашёл того, кто преодолеет с ним это препятствие. Только Сокмин иногда подходил пообщаться, заполняя душевное одиночество своей лучезарной улыбкой и тёплыми ладошками. Навечно и навсегда мандариновые волосы, пахнущие цитрусами и завивающиеся каждое утро, создавая художественный бардак на голове мальчишки. Это всё придавало ему домашний вид, такой простой и обычный, но в то же время такой волшебный и неземной, что точно располагало к себе. Ли всегда казался глупеньким, но каждый раз, когда он садился рядом, Хао убеждался в обратном. Быстро решённые задания, ухватывание знаний на лету и какие никакие навыки перевода. Сю знал, что Докём старается учить китайский, чтобы Мёнхо было проще и комфортнее общаться на своём родном языке хоть с кем-то. Ли так старался для просто одноклассника, для знакомого, который неловко и крошечно улыбается. И Дикей понимает эту мимику без слов. Отвод взгляд и натянутая улыбка значат, что Хао не совсем понял сказанное. Это так умиляет и мотивирует к тому, чтобы стать тем, с кем юноша будет искренне улыбаться и понимать абсолютно всё, что ему говорят. Каждый раз хочется стать тем, кто станет ему опорой, поддержкой, домом. Сокмин хихикает и переводит на корявый китайский. Но Хао понимает. Понимает даже его тихие попытки запомнить слово или выражение. Смеётся, корректирует. Общается, привыкает. Учит и учиться. Минхао снова заплачет в мягкую белую подушку от нахлынувших лавиной эмоций, что так душат, колют, режут и бьют. Длинные ресницы утонут в хрустальных ручьях, а глаза нездорово покраснеют. Так тяжело находиться в дали от дома, не ощущая никого рядом с собой. Так тяжело глотать свои эмоции, чувства, закидывая себя самыми отвратительными мыслями, которые только могут быть, чтобы добить себя. Глухой кашель, отдающийся в ноющие лёгкие, и пальцы, что до покраснения сжимают тонкую ткань простыни, впиваясь ногтями в нежную кожу. Сердце рвётся на куски, а предметы кругом расплываются. «Я так устал.» для самого себя. Истощение, взгляд, устремлённый в потолок. Снова Сю избавляется от груза и скопившихся эмоций путём бесконечных слёз, трясущегося тела и искусанными губами. Была бы его воля, он бы истошно закричал во всю мощь, а не в пережившую всё подушку, на которой противно спать. Ткань впитывает в себя все переживания, всю агрессию, все страхи, всё лишнее и так нужное. Очередная беспокойная ночь и будущая спокойная неделя, в которой Хао будет учиться чувствовать снова и опять в гордом коконе холодного юноши и усталого взгляда, словно он живёт свою не первую лёгкую жизнь, а девятую тяжёлую. Иногда хочется не замечать, как идут года за годами, а просто лежать в тёплой кровати, зевая и сонно смотря в телефон, не ощущая ничего, кроме вечного спокойствия. Мёнхо устал от этого манящего желания, но так устал от всего, что происходит вокруг. Ничего не радует, всё только раздражает и злит. Но всё же, умирать вообще не хочется. Хочется проживать даже эту жизнь. Хочется видеть Сокмина каждый день, будь он будний или выходной. До одури хочется, чтобы он чаще оставался на ночёвки, чаще садился рядом и чаще болтал с Хао. Ли успел стать человеком, которого страшно потерять и для которого хочется свернуть все существующие горы, переплыть все океаны, моря, реки и озёра. Стал самым настоящим близким другом, которого чётко и уверенно назовёшь членом своей маленькой семьи, своим домом, где тебе хорошо, безопасно и уютно. Сокмин чувствует тоже самое. Они так не похожи, но одновременно проживают одни и те же моменты, чувства и эмоции. Ли учил Хао чувствовать, словно только родившегося ребёнка. Минхао так старался показывать их, выражать здесь и сейчас, но сердце кричало об обратном. Улыбка сползёт с лица, а носик перестанет морщиться. Никакое лицо, никакое состояние. Снова тысячи бушующих эмоций внутри. Докём видит проблему, переживает её вместе с Хао, старается не давить лишний раз. Сидит рядом, гладит по спине, когда младший выпускает все эмоции наружу в плечо плотной кофты, впитывающей их совместную боль. Ли никогда не чувствовал вину за это, он всегда понимал, что это обязательная процедура для своего друга и ему, как никогда, нужна поддержка и человек рядом, что помолчит и прошепчет на ухо, как он тобой гордиться и что тебе не нужно стыдиться своих чувств. Сокмин ненавидел ссориться, потому что прекрасно понимал, что ощущает Минхао и как тяжело ему будет это перенести одному, так ещё и пережить надо агрессию на своего самого близкого и агрессию от самого близкого. Пережить момент разлуки, когда кажется, что твой член семьи тебя просто ненавидит. Поэтому они стараются не ругаться, чтобы не сделать плохо друг другу. Докём тоже тяжело переживает это всё, хотя иногда кажется, что ему чуть-чуть легче, чем его другу. Только Минхао стал тем, кого действительно можно не бояться и тем, перед кем ты показываешь настоящего себя. Ли не страшно выражаться, он не боится, что его осудят, высмеют, опозорят и пристыдят. Дикей был уверен в Диэйте. Он точно такого никогда не сделает. Он улыбнётся так ярко, как только может, добавит свою глупость и даст понять, что он всегда будет на твоей стороне, что бы не случилось. Будешь ты прав или нет, будешь глуп или умён, будешь растрёпанным или уложенным. Хао всегда будет за Сокмина, ничего дороже у него нет. Никого лучше никогда не было. Ли никогда не пытался, но он всегда видит, когда Хао вот-вот сорвётся, но это прошло через сотню взрывов, слёз и мокрых кофт. Одиннадцать переломных моментов. Сокмин записывает каждый в свою книжечку «Что делает больно?», описывая свои эмоции и столько ненависти, сколько пролил Минхао. Они ругались лишь дважды. И лишь единожды чуть не потеряли друг друга. 27-е марта, когда нервы сдали у обоих. Повышенный серьёзный голос Докёма, проходящий самым острым ножом по хрупкому телу, что оно начинает дрожать, к горлу подступать ком, а к глазам слёзы.

«друзья тоже могут разбить твоё сердце».

— Что ты делаешь для того, чтобы не впитывать в себя постоянно шквал эмоций и потом не вываливать их все разом? Что ты делаешь для того, чтобы свободно чувствовать, не учась этому заново каждую неделю? Ты думаешь мне приятно смотреть, как мой самый близкий друг рыдает мне в плечо, тресясь и задыхаясь? Ты ничего не делаешь для того, чтобы перестать бояться своих эмоций. Я устал от этого, Минхао. Я устал с отвращением смотреть на свою толстовку, пропитанную твоими слезами. Я постоянно разделяю с тобой одну и ту же боль, но ты когда-нибудь думал о том, как плохо потом мне? Ты чертов эгоист, Мëнхо. Это то, чего Сю максимально не хотел – ругаться с Сокмином. То, что ранит однажды и навсегда так глубоко, что рану не зашьет ни самая острая игла с самыми крепкими нитями. И сколько бы слабые ладони не держали гордость, трясясь от хрусталя, падающего с глаз и режущего лёгкие, поток эмоций и самых грязных мыслей в голове всё никак не мог успокоиться. Словно этот взрыв в миг обратился копьём, что Ли кинул куда глаза глядели и попал прямо в душу Сю, что вот-вот будет готов раствориться в истошном крике к другу и начать молить прощения на коленях, покрытых садинами. Одно простое, еле сказанное, «прости», заставившее прийти в себя и осознать, что ты натворил. Минхао закрывает лицо руками, зарываясь в помятую толстовку, а Сокмин открывает рот в попытках извиниться, но это оказалось намного труднее, чем казалось. Слова не шли, голос не хотел прорезаться через туман, ударивший по груди. Руки хотели бы вот-вот загрести друга в объятия, но что-то словно не позволяло подойти к Хао ближе. Комната наполнилась всхлипами, немой ссорой и поражённым доверием, ослабшей любовью и ржавчиной замка, что повешен на душе Сю с тех пор. Ли берёт себя в руки вместе с вялым, словно листик, Минхао. Обнимает так крепко, как только мог бы. Заливается слезами, извиняясь, пока язык не онемеет, а вина горой на душе не растворится в нежном шёпоте друга, обнимающего в ответ и вытирающего слезы об свою толстовку, улыбаясь так ярко, как только мог бы, заменяя собой солнце. Красные, опухшие глаза, смотрящие в душу, греющие и уничтожающие изнутри. Сокмин не видит ничего, кроме размытого изображения Сю, а Мëнхо видит всё насквозь. Он вырыдал всё, что мог бы. Настала его очередь впитывать в себя слезы лучшего друга.

«я прощаю тебя.»

смешавшееся с

«я так люблю тебя.»