The Lonliest

      – Дамы и господа, прошу вашего внимания, – громом разнесся по большому бальному залу голос конферансье, – давайте встретим громкими овациями главную фигуру сегодняшнего вечера, нашу именинницу, леди Элизабет.              Гомон, наполнявший стены дворца, тут же стих, а взоры всех присутствующих устремились вслед за световой пушкой, которая была направлена на украшенную цветами зону второго этажа перед тянущейся вниз лестницей. Зазвучала нежная мелодия в исполнении симфонического оркестра (1), а сердце Элизабет начало биться быстрее. Аранжировка была ей незнакома, но даже так она точно знала, чья эта музыка, а когда все пространство бального зала заполнил уверенный вокал исполнителя, у нее не осталось сомнений:              – Бо-о-оже! – на выдохе прошептала девушка и сделала пару шагов, чтобы оказаться в пятне света.              Медленно спускаясь по широкой лестнице, обрамленной по обе стороны живыми цветами и гирляндами, Элизабет улавливала краем уха восторженные комплименты стоящих у подножия гостей. Но ее мало интересовало то, что они говорили, все ее внимание было приковано к стоящему в дальнем конца зала прямо перед симфоническим оркестром у стойки с микрофоном мужчине, который пел своим ангельским голосом знакомую Элизабет песню. Загадочный артист, облаченный в белоснежный костюм, был похож на принца из сказки. Верхнюю половину его лица скрывала витиеватая маска, будто сотканная из тонкого серебра. Элизабет не могла рассмотреть с такого расстояния наверняка, да и световая пушка, что до сих пор была направлена на девушку, слепила ее до такой степени, что она с трудом могла распахнуть глаза, те неумолимо щипало и на сетчатке будто отпечатались яркие разноцветные круги. Но Элизабет была уверена, что тот, кто прямо сейчас пел перед публикой в сопровождении оркестра, был ей знаком: одних жестов молодого человека во время исполнения, его голоса, пускающего мурашки по коже, было более чем достаточно. Именинница хотела было направиться прямиком туда, к нему, чтобы поприветствовать неожиданного гостя, но музыка уже успела стихнуть, а гости стали окружать девушку плотным кольцом со всех сторон, чтобы лично выразить Элизабет свои поздравления. Девушка отвлеклась буквально на минуту, чтобы принять теплые слова от премьер-министра Южной Кореи, а когда ее взгляд вернулся к стойке с микрофоном, мужчины в белом там уже не было. Элизабет не смогла скрыть тяжелый вздох разочарования, который не остался незамеченным:              – Элизабет, дорогая, – на спину девушки опустилась тяжелая, уверенная рука отца, – ты не рада моему подарку?              Элизабет широко распахнула свои глаза и удивленно взглянула на господина Ли:              – Отец, – протянула она, – неужели мне не привиделось?              – Обижаешь, милая, – господин Ли добродушно усмехнулся, – ты же знаешь, что для тебя я и звезду с неба достану. К моему счастью, за этой, – он поднял вверх указательный палец, – мне даже не пришлось обращаться в KARI, – и, довольный своей шуткой, громко рассмеялся.              – Я же смогу с ним побеседовать после мероприятия? Хотя бы несколько минут? – голос Элизабет наполнился надеждой, за всю жизнь ей не хотелось чего-то настолько сильно.              – Разумеется, дорогая, – уверенно произнес господин Ли, – господин Чон не покинет наше поместье, пока моя личная Вселенная, – он многозначительно посмотрел в глаза дочери, намекая на то, что это обращение относится именно к ней, – не насытится светом этой звезды.              После этих слов Элизабет будто выпала из реальности. Весь вечер для нее слился в одну сумбурную картину, где она знакомилась с новыми важными персонами, получала от них комплименты, успевала глотнуть немного шампанского, а затем очередной гость утягивал девушку на танцпол на очередной медленный танец, во время которого она не сводила глаз с Чонгука. Для сегодняшнего вечера он выбрал (или это было прихотью ее отца?) исключительно спокойные, нежные композиции, которые как нельзя лучше раскрывали весь его талант, по мнению Элизабет. Она просто таяла от высоких нот, которые тот с легкостью брал, и плавилась, как масло на солнце, от проникновенного тембра его голоса в целом. Если рай и существовал, то для Элизабет он выглядел именно так. Девушка не могла дождаться момента, когда ей дадут возможность остаться с Чонгуком наедине. Или не наедине – Элизабет понимала, что певец, будучи звездой такого уровня, вряд ли бывал где-то без охраны – пусть в присутствии личного телохранителя, ей было не важно. Для Элизабет было главным, чтобы с Чонгуком можно было познакомиться хотя бы немного поближе, сделать лишь одно фото на память и напитаться всей той энергетикой, исходящей от артиста, которая бы позволила девушке выживать дальше.       – Ну что, Лиззи, чудесный праздник получился, – раздался прямо над ухом знакомый визгливый голос.              Элизабет сидела за одним из столиков в абсолютном одиночестве (впервые за ближайшие несколько часов ей всё-таки удалось улучшить минутку, чтобы передохнуть), наслаждаясь бокалом прохладного шампанского. Ее ноги гудели, а лицо буквально горело от повышенного внимания к ее персоне. Только оказавшись в относительном уединении (которое ей было более свойственно и к которому она привыкла с детства), Элизабет поняла, насколько сильно она утомилась от общества посторонних ей людей, но в силу своего воспитания продолжала держать лицо и тепло улыбаться каждому, кто к ней обращался. Этот раз не стал исключением, девушка пальчиками ноги на ощупь отыскала под столом свои классические серебристые лодочки на невероятно высоком каблуке от Джимми Чу, которые скинула несколькими минутами ранее (скатерти в пол на столах оказались настоящим спасением), поднялась из-за стола и обернулась, чтобы одарить свою родственницу дружелюбной улыбкой:              – Спасибо за комплимент, тетушка, – девушка нехотя сделала небольшой поклон одной лишь головой в знак признательности, – и если вас не затруднит, называйте меня Элизабет.              Родная сестра господина Ли всегда питала особую неприязнь к молодой дочери своего брата. Элизабет никогда не могла понять, чем заслужила такое отношение. Но всякий раз, когда госпожа Ли бывала в их имении, то находила тысяча и один способ задеть племянницу. Сегодня, например, она решила исковеркать красивое имя девушки, к счастью, это была мелочь по сравнению с тем, на что та была способна. Но, видимо, в честь знаменательной даты своей родственницы та решила не заходить слишком далеко в своих играх, ограничившись только нелюбимым Элизабет обращением. Госпожа Ли прекрасно знала, что ее племяннице это приторно-сладкое “Лиззи”, было как кость поперек горла. Но девушка никогда не переходила в открытую агрессию, лишь просила избегать этой формы ее имени. Но когда тетя ее слушала?              – Лиззи, – с нажимом повторила госпожа Ли, будто то, о чем только что ее попросила Элизабет, было пустым звуком (очевидно же, что так и было), – ты не видела своего отца? Как думаешь, он до сих пор беседует с этим богоподобным певцом? Последний раз я видела своего брата, когда он покидал зал в компании молодого человека в белоснежном костюме, – и перехватив полный бокал игристого с подноса у мимо проходящего официанта, взмахнула рукой, приветствуя кого-то, и, вульгарно виляя широкими бедрами, направилась куда-то к другому столику, где якобы высмотрела какую-то новую жертву для своих сплетен.              Элизабет прекрасно понимала, что тетушка не просто так подняла эту тему. Госпожа Ли никогда не бросала слов впустую, всегда преследуя таким образом какие-то свои цели. Что конкретно та хотела сказать этим своим наблюдением прямо сейчас, Элизабет пока не понимала, но особо беспокоиться тоже не стала. Мало ли по какому поводу отец решил уединиться с Чонгуком, с учетом того, что тот оказался на мероприятии исключительно по работе, все деловые вопросы, разумеется, удобнее было обсуждать за пределами шумного бального зала.              – Можно пригласить вас на медленный танец? – раздался приятный мужской голос из-за спины Элизабет.              Элизабет прикрыла веки и тяжело вздохнула, этим вечером ей не было никакого покоя. Но она не имела права отказывать гостям, это бы было невежливо с ее стороны. Девушка развернулась всем корпусом к своему кавалеру, склонив голову на несколько секунд, чтобы поправить шлейф своего платья. А когда выпрямилась и, наконец, разглядела своего партнера по танцу, то не удержалась от короткого “ох”, осевшего у нее на приоткрытых устах. Белый костюм, серебристая маска, угольно черные волосы, аккуратно уложенные на одну сторону. Протянутая к ней в приглашающем жесте рука со знакомыми тату на тыльной стороне смугловатой кожи. Это было похоже на сон.              Не проронив ни слова, Элизабет протянула свою бледную тонкую кисть к такому желанному кавалеру и вложила ладонь в теплые пальцы мужчины. Как завороженная девушка шла за Чонгуком, не сводя с того своих голубых глаз. Когда они оказались в самом центре бального зала, Чонгук опустил ее левую руку себе на плечо, и притянул именинницу за талию к себе поближе. Мечтала ли Элизабет о том, что когда-нибудь окажется в объятиях своего кумира? Это было просто невероятно: она чувствовала исходящее от Чонгука тепло, вдыхала легкий, свежий аромат его духов и не могла отвести взгляда от его темно-карих глаз. Она воочию видела его крохотную родинку под нижней губой, пирсинг здесь же, чуть левее (фанаты все гадали, решится ли он на повторный прокол после армии, из которой вернулся буквально пару месяцев назад; оказалось, что решился, и Элизабет с трудом сдерживала свой восторг от того, что узнала об этом одной из первых).              Отойдя от первой волны эйфории, Элизабет взяла себя в руки и с большим усилием заставила своего внутреннего ребенка, визжащего от восторга, отвести взгляд от партнера по танцу. Хотя смысла особого скрывать степень своего воодушевления уже не было. Она пялилась на Чонгука так долго, что это было сложно не заметить. И Чонгук видел, с каким трепетом Элизабет блуждала глазами по его лицу. К тому же, в течение нескольких секунд они смотрели друг другу прямо в глаза, но никто из них не предпринимал попыток заговорить: Элизабет была слишком поражена происходящим, чтобы выдавить из себя хоть слово, а Чонгук… Чонгук казался каким-то холодным и беспристрастным. Его взгляд был пустым и безучастным. Элизабет заметила бы это, если бы присмотрелась, но она была в состоянии, когда душа хотела покинуть тело, настолько сильными были переполнявшие ее эмоции. Магию момента создавала еще и музыка, во время танца звучала одна из любимых ее песен с тех самых пор, как девушка впервые ее услышала. Она была пропитана всей той болью, с которой девушка шла по жизни последние годы, и хранила в себе грустные воспоминания. Трек назывался “Самая одинокая” (2). Симфонический оркестр поработал на славу, аранжировка получилась очень трогательная, и, хотя исполнитель был не оригинальный (хотя пригласить на день рождения известную группу не было бы для семьи Ли проблемой), в определенный момент в сердце у девушки что-то ёкнуло, а по ее щеке неожиданно покатилась слеза.              – Я чем-то вас обидел? – вырвал из собственных мыслей Элизабет мужской голос, а рука обладателя этого чарующего тембра скользнула к лицу девушки, чтобы убрать влагу с бархатной кожи. Прикосновение опалило. И тут же отрезвило Элизабет. Девушка, до этого смотревшая куда-то в пустоту расфокусированным взглядом, обратила внимание на Чонгука.              – Нет, что вы, – девушка накрыла мужскую ладонь, которая все еще покоилась на ее щеке, своей и прикрыла веки, отрицательно помотав головой, – вы здесь ни при чем.              – Тогда почему вы плачете? – лицо Чонгука потеряло всю свою былую холодность, молодой человек пытался проявить свою обеспокоенность.              – The loneliest, – одними губами нараспев произнесла Элизабет, вторя вокалу выступающего сейчас подле симфонического оркестра певца.              Элизабет всего на долю секунды показалось, что этот танец длился вечность, и в то же время, когда прозвучал последний аккорд, а Чонгук вежливо поклонившись, ушел к своему рабочему месту возле стойки с микрофоном, Элизабет, наконец, осознала, что происходящее было не более, чем мгновением.