Прогнать нельзя влюбиться

      С последними лучами солнца краснолюды устроились под своим навесом, а Геральт ушёл куда-то побродить. Лютик улёгся неподалёку от дотлевающего костра, обняв лютню. Краснолюды уже считали его почти за своего, поэтому выделили ему одну рогожку, чтобы не пришлось спать на голых камнях. Как только Лютик лёг, усталость немедленно накрыла его непроницаемым пологом сна. Лишь когда вечерняя заря потускнела, и небо сделалось чёрным, поэт очнулся, приподнял голову, огляделся вокруг мутным взором и, поняв, что Геральт не придёт, в полусне завернулся в расстеленную для друга вторую половину рогожки.       

***

      Побродив, Геральт решился зайти в палатку чародейки, установленную в отдалении, защищённую скалистым уступом от горных ветров и лишних любопытных взглядов.       Йен не прогнала с порога. Войдя, ведьмак огляделся и, увидев размеры палатки изнутри, которые значительно превосходили её внешний вид, отметил:       — Так… просто.       — Тебе нравится? — спросила Йен, сочтя удивление похвалой.       Геральт уже хорошо представлял, на что она способна, как чародейка, но такого ещё никогда не видел.       Йеннифер помолчала, а потом вдруг подошла и поцеловала его.       — Ты здесь не за этим? — отстранилась она, и прозвучало это, как будто только за мимолётным постельным удовольствием он и пришёл к ней сейчас.       — Я пришёл за тобой, — проговорил он. И вроде бы она правильно поняла его мысль, потому что ответила, разрешая себе пробный шаг и немного приоткрывая, что у неё на душе.       — Я боялась, что горы отберут тебя у меня. Но теперь боюсь, что они отняли твои чувства.       — Только мою глупость.       — Мне нравятся твои глупости.       — Этот запах… — Геральт прикрыл глаза, вдыхая. — Каждый раз, когда ты уходишь, я с ужасом жду момента, когда он развеется. Тогда ты уходишь взаправду.       За несколько дней, пока они, скрываясь от разгневанных властей Ринды, проводили ночи в окрестностях города в придорожных тавернах, она уходила несколько раз. И каждый раз Геральт думал, что она ушла насовсем, потому что она не прощалась и ничего не объясняла. Но она возвращалась, она словно чувствовала потребность вернуться. И при этом как будто бы злилась на себя, что не может от этой потребности избавиться.       Геральт уверял её, что не связал бы её судьбу со своею с помощью магии джинна. Не мог бы он так поступить без её разрешения! Но она не верила. Ведь смог же ведьмак решить за неё, что джинн слишком опасен, чтобы она его покоряла.       Поэтому Геральт и не признался, что он загадал на самом деле, ведь это желание показывало его эгоизм во всей красе.       После нескольких встреч, полных чудесных любовных утех и, казалось, истинной близости, Йеннифер ушла насовсем.       Сейчас же она вспомнила о другом:       — Ты ушёл первым. В Ринде. Я очнулась в разрушенном доме, а тебя не было.       Геральт сожалел об этом. Да, проснувшись тогда среди развалин первым, он не решился разбудить Йен. Но ему нужно было подняться, немедленно пойти и убедиться, что правители города, оскорблённые бессовестной ведьмой и буйными выходками ведьмака, увидев, что смерч над домом прекратился, не выдвинулись со своими стражниками, чтобы арестовать обоих.       Но сейчас говорить об этом ведьме было не к месту.       — Прости меня, — ответил он ей, не вдаваясь в подробности.       И они утонули в нежном, мягком и чувственном поцелуе. Усталость как рукой сняло. И Геральт догадывался, чья рука смахнула его усталость. Их любовь снова была прекрасна, полна, взаимна. Они переместились на широкую кровать, созданную чародейкой, они снова завладели друг другом, пили ощущения от тел друг друга, как будто нектар, наслаждались удовольствием друг друга. Это был редкий дар, особенно для таких скитальцев, как они. Такое следовало ценить. Такое хотелось уберечь.       После всего, что они подарили друг другу в этот вечер, они немного отдохнули. Йеннифер, лёжа рядом, спросила осторожно:       — Тебе больно? Не в физическом плане, — тут же пояснила она. — Говорят, ведьмакам неведомы людские эмоции.       — Люди говорят то, что оправдывает их презрение к нам.       Она чутко уловила горечь в этом ответе.       — Ты сожалеешь? Что стал ведьмаком.       Геральт ненадолго задумался.       — Трудно жалеть о том, чего не выбирал.       — А если бы мог выбирать, как бы ты поступил тогда? Стал бы фермером? — заулыбалась она, — Конюхом?       — Лошади — хорошая компания. — Геральт тоже мягко улыбнулся. Давно с ним такого не было, чтобы лежать с любимой бок о бок и чувствовать тихое взаимопонимание. — Но если я о чём-то и мечтал, стать кем-то другим… То это было так давно, что уже и не помню. А ты мечтала стать чародейкой?       — У меня тоже не было особо выбора, — ответила она, и Геральт как будто всегда знал, что так и было. Что их обоих выковал одного сорта огонь.       — Ты всегда хотела стать матерью? — произнёс он, и в тон закралось сожаление, что днём они спорили об этом, что он всё время выступает в роли помехи её мечте.       — Я мечтала стать важной для кого-то. Когда-нибудь.       Геральту до сих пор удивительно было, что эта могущественная женщина способна с кем-то поделиться своим невыполнимым желанием. Вся её жизнь, её задача, её защита и безопасность — это постоянная демонстрация силы. Он не смог бы выразить словами благодарность, что она открывает перед ним что-то столь сокровенное.       — М, — согласно сказал он, не размыкая губ, и закрыл глаза.       — Тебе что, скучно? — она улыбнулась немного растерянно.       — Вовсе нет, — открывая глаза, ответил он без нажима. Знал, что она и так поверит. — До нашей встречи я жил спокойно, но не мог уснуть ночами. Но теперь для меня важна ты.       И пусть это всего лишь слова, но иногда человеку необходимо их услышать. Он их сказал. Она услышала.       Засыпая, он чувствовал, что Йеннифер приподнялась на локте и погладила его пальцами по лицу.       

***

      Когда взошла луна, Лютик заворочался, проснулся и некоторое время сидел, уставясь на окрестные тёмные горы и звёзды над ними. Потом решительно встал и, прихватив лютню, пошёл в сторону от лагеря. Он решил дописать песню.       Отойдя достаточно далеко, заодно отлив по пути, музыкант скрылся за одним из скалистых уступов с подветренной стороны ото всех, чтобы никого не разбудить звуками. Он стянул чехол с лютни, достал из-за пазухи записную книжку, но не открыл её, а задумался.       Вспоминал, как покинув окрестности Ринды, они с Геральтом отправились дальше. Лютик спросил Геральта через пару дней, в какой момент ведьмак понял, что загадывать желания джинну должен он, а не Лютик. Ведь не знал же он об этом сначала, раз тащил барда в город! Если бы Геральт догадался сразу, он бы смог сразу вылечить Лютика, вторым желанием, да ещё и третье желание осталось бы на его долю.       Геральт рассказал, как в тюрьме Ринды сволочь-охранник избивал его. Геральт выкрикнул, чтобы у него «голова лопнула», а она взяла и лопнула.       — А как ты в тюрьме оказался? — спросил его Лютик. — Эх, как же это я всё проспал?       — Хиреадан сказал, что я избил городского судью, причём на глазах у всех, а потом отхлестал главу городского совета по жопе розгой.       — Постой, как это так — «Хиреадан рассказал»? А ты не в курсе был, что ли?       — Да. Я не в себе был.       На молчаливый вопрос, стоящий в любопытных глазах Лютика, Геральт, вздохнув, ответил:       — Это Йеннифер вздумалось так пошутить надо мной. Она натравила меня на тех, кто ей не давал зарабатывать. Хиреадан пытался меня остановить, ну и отхватил за компанию.       Лютик аж дар речи потерял на минуту.       — И после этого ты ещё бросился её спасать от джинна? — спросил он наконец.       Геральт шевельнул бровью, мол, тебе не понять, и всё же ответил.       — У неё были на то причины.       Лютик тогда только головой покачал.       И вот теперь Геральт с ведьмой вместе, спят в её палатке и, наверное, счастливы. Надолго ли? Как скоро Геральт поймёт, кто она и на что способна, когда идёт к цели?       Но поэт готов был смириться с этим выбором Геральта, лишь бы ведьмак не погружался в тоску и не становился обречённо-монотонным, таща на себе груз Предназначения и отказываясь признавать, как это его выматывает.       Пусть его, раз эта женщина придаёт смысл его жизни! Может быть, до того, как у них с чародейкой всё рухнет, и Геральт отхватит свою краюху счастья с обеденного стола Жизни. Кто ещё и заслуживает, как не он?!       Наконец Лютик глубоко вздохнул и раскрыл записную книжку на странице с набросками строчек, освежил в памяти варианты, вспомнил, что хотел подправить. Начал подыгрывать себе и мурлыкать обрывки фраз.       Через некоторое время он пропел себе под нос доработанный вариант с начала до конца, тихонько перебирая струны, и остался доволен. Песня наконец получилась такой, как он изначально задумал.       ~♪~       Считаем мы женщин слабее,       Но жульничать — подлый приём.       Мне логику путает, цели и смыслы,       Всего-то лишь образ её.       Бушует сердечная буря       И похоть томит естество.       Опять мы с тобой       проиграли друг другу,       ответь мне,       ответь мне, любовь, отчего?       ~♪~ ~♪~ ~♪~       Вот о чём я пою —       ведь она разрушает, целуя.       Вот о чём я пою —       разрушает, целуя.       Целуя…       ~♪~       К ней тянет тебя, как зарядом,       В течении жарком топя.       Алеет заря: убирайся, безумец!       Прицел наведён на тебя.       Любовь моя, слаб я и жажду!       Согласен, пусть тащит меня.       Виновен, и твой приговор принимаю,       Гаррота моя, мой судья.       ~♪~ ~♪~ ~♪~       Вот о чем я пою —       ведь она разрушает, целуя.       Вот о чем я пою —       разрушает, целуя. Целуя…       Обычные слушатели решат, что исполнитель этой песни то обращается к любимой напрямую, то упоминает о ней, называя её «любовь моя». Для Геральта же это прозвучит совсем иначе. Он со всей очевидностью поймёт, что в третьем лице Лютик говорит о чародейке, а прямо обращается в конце каждого куплета именно к нему.       Настолько откровенного признания Лютик в свои песни до этого никогда не закладывал. Обычно только восхищение героизмом ведьмака. И сочинив именно такую двусмысленную песню, он милосердно оставлял Геральту возможность притвориться, что тот не понял, не услышал в этом особого, очень личного смысла. Но при этом Геральт мог хотя бы учесть заложенное в текст предостережение, если бы захотел.       Это была такая песня, которую можно было спеть при Геральте и быть почти уверенным, что он понял. Геральт умён, Геральт не может не понять. Но эта песня не вынуждала ведьмака отвечать, если он не захочет. Идеально. Надо спеть.       

***

      В эту ночь Йеннифер и Геральт спали на редкость сладко в её палатке. Чародейка проснулась поутру первой. Повернув голову в его сторону, она увидела его рядом. Это так умиротворяло. Он открыл глаза, взглянул мягко:       — Доброе утро.       Собираться обоим было недолго. Они оделись и вышли из палатки. Геральт зашёл за скалистый утёс помочиться, а Йен пошла вперёд.       Если она и нуждалась в подобных прозаических отлучках, то сделала это ночью, когда тихая музыка разбудила её незадолго до рассвета. Она вышла на воздух, бесшумно пробралась по тропе, ярко освещённой луной, и, никем не замеченная, слушала пение Лютика, пока он не устал и не вернулся в лагерь.       Слова его песни были ей хорошо слышны. То, что песня эта задумана как попытка отвадить Геральта от одной красивой, но опасной ведьмы, Йеннифер поняла сразу. Но было в этой песне что-то ещё, что от неё ускользало.       Ведьме не привыкать было сталкиваться с мужской злобой, это случалось тогда, когда мужчины хотели её, но не могли получить. Здесь же явно крылось что-то другое. Ведь Лютик её не хотел, не стремился отобрать у Геральта. Можно было допустить, что поэт просто невзлюбил её и пытался защитить друга, очарованного ею и потерявшего способность ясно мыслить. Но «похоть томит естество»? Но «слаб я и жажду»? Что это было, Лютик, дорогой, виверна тебя раздери?       Йеннифер ведь уловила, что эти строчки не о чувствах ведьмака. Они также не могли означать и страсть барда к ней самой. Такое она давно бы заметила. Быть может, он и сам когда-то пострадал, влюбившись в какую-нибудь властную женщину, а теперь хотел уберечь друга от такой же ошибки. Но то, как он упорно заигрывал с неприступными воительницами… Перебирая догадки, она вернулась в шатёр-палатку досыпа́ть.       Сейчас они с Геральтом вдвоём поднялись на ближайший уступ осмотреться.       — Быстрым темпом мы дойдём до трактира «Под Задумчивым Драконом» до завтра, — деловито сказал Геральт, щурясь от лучей поднимающегося солнца.       — О чём ты говоришь? — Йеннифер резко обернулась к нему, готовая возмущаться. — Мы же почти на вершине. Я не просто так пришла сюда, Геральт. Я не уйду, пока не убью этого дракона.       Геральт сжал губы, досадуя, что снова нужно спорить:       — Йен. Нет! Это ничего не решит, — сказал он.       — Это решит всё! — сверкнула глазами чародейка.       И тут она бросила взгляд с их уступа вниз, на лагерь.       — Постой… А краснолюды где, мать их?!       Геральт шагнул к краю и тоже взглянул. Действительно, только Лютик один спал на рогожке как убитый. Нет, конечно, вовсе не убитый. Геральт заметил, как поднимается его грудь от дыхания, и даже расслышал сквозь шорох ветра, как он едва слышно ритмично сопит.       Но стоило ведьмаку отвлечься от разговора с ведьмой…       — Йен!       Она только что стояла рядом, но уже куда-то ушла.       Геральт побежал за ней, и ему даже несколько минут казалось, что он чувствует запах сирени и крыжовника там, где она только что прошла. Но, видно, он всё-таки потерял её, потому что догнать не смог. Видимо, она ушла другой тропинкой.       Тем временем Йеннифер двигалась очень быстрым шагом и догнала краснолюдов. Кратким чародейским приказом она навела чары неподвижности на всю их группу разом. Все они действительно были почти рядом с целью похода, даже не представляли, насколько близко.       Не прошло и получаса, как она взбежала на очередной уступ, открывающий вид на широкий вход в пещеру. Настороженно осматриваясь, ведьма достала кинжал из ножен на поясе. Чары были при ней, но решающий смертельный удар придётся сделать собственной рукой. Пройдя в глубь просторной пещеры, она увидела громадного зелёного дракона, лежащего у стены неподвижно. Мускулистые ноги, согнутые в коленях, возвышались над телом, неожиданно напоминая силуэт замершего гигантского кузнечика. Крылья были сложены.       Йеннифер вся подобралась и хотела начать подкрадываться, чтобы убить раненного дракона спящим. Но перед его мордой высилось драконье яйцо, вкопанное в песок и щебень. Оно таинственно переливалось чёрно-золотым, и Йен на секунду залюбовалась.       Вдруг из глубины пещеры навстречу вышли обе воительницы-зерриканки, немедленно загородив от неё тушу дракона и выставив обнажённые мечи:       — Не подходи!       — Какого хера? — поразилась ведьма. Не погибли, значит!       — Отой-ди на-зад! — раздельно и с угрозой приказали они.       — Лучше бы вы сдохли! — выпалила Йеннифер, уже предвкушавшая, как добудет драгоценное сердце дракона.       И тут вбежал Геральт с криком:       — Стойте! — И уставился на зерриканок, поражённый. — Как?..       Весь этот шум не разбудил дракона.       — Он мёртв? — спросила Йеннифер.       — Она мертва! — со слезами в голосе ответила одна из защитниц.       Оказывается, девушкам и пол этого дракона был известен. Как давно они здесь, как выжили, как попали сюда первыми и почему защищают дракона?       В дальней части пещеры сверху шёл дневной свет, и вдруг отверстие чем-то затемнилось. Из верхнего хода в пещеру явился ослепительный в солнечных лучах золотой дракон.       Упираясь мощными сложенными крыльями в стены, он спрыгнул на пол пещеры и отошёл из-под прямых лучей солнца. Золотая чешуя перестала слепить сотнями искр.       Этот был просто гигантский! Ростом больше любой сухопутной зверюги или любой известной людям твари. Но он был весь худой и поджарый, ведь эту массу должны были поднимать в воздух его крылья. Сложенные кожистые крылья отливали бордово-красным, а сгибы каждого крыла венчал крючковатый коготь. Длинная морда-клюв напоминала птичий, но близко посаженные глаза светились умом, напоминая человечьи. Дракон приближался. Бежать не имело смысла, он был уже рядом, возвышаясь над погибшей зелёной драконессой.       — Сэр ведьмак и его чародейка, — раскатисто произнёс дракон сверху голосом Борха. — Здравствуйте снова.       — Невозможно… — выдохнул Геральт, разом отзываясь и о золотом цвете дракона, и о том, что драконом оказался тот, кого они знали как спутника и соратника в этом походе.       Теперь было очевидно, чьи мудрые и приветливые глаза смотрели на Геральта с этого золотого лица, блестящего мелкой змеиной чешуёй.       — Когда драконессу ранили, — произнесла зерриканка, — её крик услышал Виллентретенмерт.       Так вот как на самом деле зовут того, кто представился Борхом Три Галки.       — Но яйцо нельзя перемещать, или жизнь в нём погибнет, — подхватила вторая девушка.       — Поэтому дракон напал на них, — понял Геральт. Зелёный дракон не мог покинуть это место даже под угрозой смерти. Не могла.       — Она защищала своё дитя… — потрясённо вымолвила Йеннифер и выронила из пальцев кинжал. Она не стала бы убивать мать, тем более такую же самоотверженную мать, какой мечтала стать сама.       — Когда мы узнали о королевской охоте, то поняли, что врага нужно держать близко, — сказала Тэя.       — И я нашёл тебя, Беловласый ведьмак, — добавил дракон. — Рыцаря, которого учили спасать драконов, а не убивать их.       В это время за спиной Геральта в пещеру заглянули несколько разбойников. Повезло, что они не бросились в атаку сразу, а в нерешительности поджидали остальную ганзу. Подошёл Богольт, увидел в пещере всю компанию и двух драконов.       — Похоже, нам выпало замочить целое семейство. Убейте дракона, — приказал он.       Тэя, Вэя и Геральт выставили перед собой оружие.       — Убейте их! — выкрикнул Богольт своим.       Первые нападающие сшиблись с защитниками. Йеннифер подхватила с земли свой кинжал и тоже ввязалась в битву.       Боевые заклинания мелкими не бывают, а крупные она пока приберегала. Она лишь добавила себе физической силы, но сражалась как все, и успешно.       — Богольт мой, — крикнула она.       С поддержкой воительниц и ведьмака они вчетвером с боем продвигалась к выходу из пещеры, а Веллентреттенмерт остался рядом с драгоценным яйцом.       На защитников снаружи бросились сразу ещё несколько разбойников. Йеннифер пронзив своего противника кинжалом, повернулась к ведьмаку, кинулась к нему, подсказывая:       — Геральт, «аард»!       И он отшвырнул всю группу нападающих воздушным ведьмачьим знаком, как ураганом.       Йен и так бежала к нему, а теперь использовала момент, чтобы вцепиться в него и вдохновенно поцеловать, закрутив их обоих по инерции.       Выбравшись из пещеры, они с зерриканками, все четверо, продолжили бой. И вот уже разбойников осталось мало.       В пещере полыхнуло огнём. Это золотой дракон сжёг волной пламени одного из раненых, который очухался и попытался незаметно подобраться к яйцу.       Последним в драку вступил Богольт. Он напал на Геральта, уже уставшего, и, провернув удачную атаку, направил клинок ведьмаку в шею. Но разбойник задержал удар, чтобы насладиться мигом триумфа, а Йеннифер подскочила к нему со спины и перерезала ему горло. Как и хотела.       Геральт опустил меч и оглянулся. Тэя и Вэя как раз разобрались с оставшимся противником. Тогда он вытер меч и убрал его в ножны.