Perfect

Рюджин Шестью годами ранее В правило номер один – не обниматься, когда родители дома, – внесена поправка. Теперь обниматься можно, но только за закрытой дверью. Правило номер два, к сожалению, осталось без изменений. Никакого секса. А недавно было введено еще и правило номер три: не бегать друг к другу с наступлением темноты. Бывает, что Лиса до сих пор заглядывает к Черён среди ночи. Все правильно – она мать. Но мне все равно это не нравится. Мы прожили в одном доме почти месяц. Мы не говорим о том, что нам осталось чуть больше пяти. Не говорим о том, что будет, когда мой отец женится на ее матери. О том, что после их свадьбы мы окажемся связаны не на полгода, а на гораздо больший срок. Праздники. Выходные. Семейные встречи. Нам обоим придется посещать каждое важное событие, и мы будем присутствовать на них как родственники. Мы это не обсуждаем, ибо чувствуем: то, что мы делаем, нехорошо. А еще потому, что трудно говорить об этом. Когда я думаю о том дне, когда Черён уедет в Мичиган, а я останусь в Сан-Франциско, я не вижу впереди ничего. Ничего, кроме одного: Черён уже не будет для меня всем. – Вернемся в воскресенье, – сообщает папа. – Дом в полном твоем распоряжении. Черён будет у подруги, так что можешь пригласить Чана. – Уже, – вру я. Черён тоже соврала: она остается дома на все выходные. Мы не хотим давать родителям повода для подозрений. Мне и так тяжело не обращать на нее внимания в их присутствии. Трудно изображать, будто между нами ничего нет, хотя на самом деле мне хочется улыбаться всему, что она говорит. Восхищаться всем, что она делает. Хвастать перед папой ее умом, отметками, добротой, находчивостью. Сказать ему, что у меня потрясающая девушка, я непременно их познакомлю и он сразу ее полюбит. Папа уже ее любит – просто не так, как мне хотелось бы. Я бы предпочла, чтобы он любил ее ради меня. Мы прощаемся с родителями. Лиса велит Черён вести себя хорошо. На самом деле она за нее спокойна. Лиса знает: Черён – послушная девочка. Черён всегда ведет себя хорошо. Черён не нарушает правил. Если не считать правила номер три. В эти выходные Черён обязательно нарушит правило номер три. Мы играем в семью. Черён делает вид, будто кухня принадлежит нам, и готовит для меня. Я делаю вид, будто Черён принадлежит мне: хожу за ней по пятам, прикасаюсь, целую в шею. Постоянно отвлекаю от готовки, чтобы прижать к себе. Ей приятно, хоть она и прикидывается недовольной. После еды Черён садится рядом со мной на диван. Мы включаем фильм, но на экран не смотрим. Все время целуемся и никак не можем остановиться. Целуемся так долго, что губы болят, руки болят, животы болят, потому что нашим телам отчаянно хочется нарушить правило номер два. Похоже, выходные будут длинными. Мне срочно надо в душ, иначе придется умолять об отмене второго правила. Я принимаю душ в ванной у Черён. Мне нравится эта ванная. Гораздо больше, чем когда она принадлежала только мне. Приятно, что повсюду вещи Черён. Приятно смотреть на бритву и представлять, как выглядит Черён, когда ею пользуется. Разглядывать бутылочки с шампунями и воображать, как она стоит под струей воды, запрокинув голову, и смывает пену с волос. Я рада, что моя ванная теперь и ее тоже. – Рюджин… Черён стучится, хотя уже вошла. Вода горячая, но от ее голоса она становится еще горячее. Я отодвигаю штору. Возможно, слишком резко – в надежде, что Черён захочет нарушить правило номер два. Она делает медленный вдох и смотрит именно туда, куда я и рассчитывала. – Черён, – говорю я. Ее смущение вызывает у меня улыбку. Черён заглядывает мне в глаза. Ей хочется принять душ вместе со мной – она просто стесняется об этом сказать. – Присоединяйся. Голос у меня делается хриплым, как от крика. А ведь еще пять секунд назад звучал нормально. Я задергиваю штору, чтобы Черён не видела, как ее присутствие на меня действует. А еще чтобы она могла спокойно раздеться. Я не видела Черён без одежды, но мои руки уже знают, что под ней скрывается. Внезапно я начинаю нервничать. Черён гасит свет. – Ничего? – робко спрашивает она. Говорю, что ничего, а сама хочу, чтобы она вела себя раскованней. Нужно помочь ей раскрепоститься. Черён отодвигает штору. Я вижу ее ногу и нервно сглатываю, когда вслед за ножкой появляется и все остальное. К счастью, ночник отбрасывает достаточно света, чтобы я могла ее всю разглядеть. Я вижу хорошо. Вижу прекрасно. Черён вновь смотрит мне в глаза и придвигается ближе. Интересно, она уже принимала когда-нибудь душ вместе с девушкой? Но я не спрашиваю – просто делаю шаг ей навстречу. Кажется, ей страшно. А я не хочу, чтобы ей было страшно. Мне самой страшно… Я аккуратно беру Черён за плечи и завожу под струю воды. Не прижимаюсь к ней, хотя отчаянно этого хочу. Держу дистанцию. Так надо. Соприкасаются только наши рты. Я нежно целую Черён, едва дотрагиваясь до ее губ, но мне больно. Гораздо больнее, чем от всех прочих поцелуев. Поцелуев, во время которых наши губы вжаты друг в друга, а зубы бьются о зубы. Неистовых поцелуев – поспешных до неряшливости. Поцелуев, которые всегда заканчиваются тем, что я прикусываю ей губу или она мне. Ни один из тех поцелуев не причинял столько боли, сколько этот, и я не могу понять почему. Приходится отстраниться. Попросить Черён подождать немного. Она кивает и прижимается щекой к моей груди. Не открывая глаз, я прислоняюсь к стене и притягиваю к себе Черён. Слова хотят проломить ту преграду, которую я выстроила. Каждый раз, когда я с Черён, они рвутся наружу, но я упрямо укрепляю окружающую их стену. Черён не должна их услышать. Я не должна их произносить. Однако слова пробивать барьер. Они рвутся наружу так сильно, что все наши поцелуи кончаются одинаково: я прошу Черён подождать немного, и она послушно ждет. Но сейчас они вырываются настойчивее обычного. Им нужен воздух. Они требуют, чтобы их услышали. Рано или поздно стена рухнет. Рано или поздно слова хлынут через край, просочатся сквозь щели, поднимутся в моей груди, и я прижму ладони к ее щекам, загляну ей в глаза и позволю им смести все преграды, стоящие между неизбежной болью и нами. И они вырываются наружу… – Я ничего не вижу. Черён не понимает, что я имею в виду. Я не хочу объяснять, но остановиться не могу. Я уже не власти над своими словами. – Когда ты уедешь в Мичиган, а я – в Сан-Франциско… дальше этого я ничего не вижу. Раньше я видела все что хотела, любое будущее, а теперь – ничего. Я целую слезу, которая катится по ее щеке. – Мне этого не вынести. Ты – единственное, что я хочу знать. Без тебя ничто не стоит усилий. Рядом с тобой все становится прекраснее. Абсолютно все. Я страстно целую Черён, и теперь, когда слова наконец-то вырвались на свободу, поцелуй больше не приносит мне боли. – Я люблю тебя, – говорю я, окончательно освобождаясь от гнета. Я снова целую Черён – даже не даю ей ответить. Не хочу, чтобы она отвечала, пока сама не будет готова. А еще – не хочу услышать, что я не должна ее любить. Черён притягивает меня ближе. Ее ноги обвиваются вокруг моих, как будто она хочет в меня врасти. Уже вросла. Мы целуемся неистово, нетерпеливо, ударяясь зубами, прикусывая губы, тяжело дыша и неистово лаская друг друга. Черён стонет и хочет высвободиться, но я держу ее за затылок и с безумной силой припадаю к ее губам, надеясь, что она никогда не отстранится. Черён отталкивает меня. Я прислоняюсь лбом к ее лбу. Пробую отдышаться и не позволить эмоциям хлынуть через край. – Рюджин, – произносит Черён. – Рюджин, я люблю тебя. Мне так страшно… Не хочу, чтобы все кончилось. Ты любишь меня, Черён… Я заглядываю ей в глаза. Она плачет. Я не хочу, чтобы Черён боялась. Обещаю, что все будет в порядке. Мы подождем, пока не окончим колледж, и тогда уже скажем родителям. Им волей-неволей придется это принять. Когда мы уедем из дома, все изменится. Все будет хорошо. Мы справимся. - Да, мы справимся, – повторяет она мои мысли. Я снова прижимаюсь к ее лбу. – Мы справимся, Черён. – Я не расстанусь с тобой. Ни за что на свете. Она обхватывает мое лицо руками и целует. Ты влюбилась в меня, Черён… Ее поцелуй снял с меня тяжкий груз, и мне чудится, что я парю, и она летит вместе со мной. Я ставлю Черён спиной к стене. Завожу ей руки за голову и прижимаю их к кафельной плитке. Мы смотрим друг другу в глаза… и нарушаем правило номер два.