Застывшая в мирах

Просыпаться было почему-то больно. Голова раскалывалась так, словно Бажена вчера не выпила повышенную дозу снотворного, а что-то значительно крепче. Тело как будто через мясорубку пропустили, настолько всё ныло. Запах спирта и больницы отчётливо бился в нос. Женщина сочетание всего этого терпеть не могла из-за детства и весёлой молодости, неотрывно связанной с медучреждением так или иначе. Она не сосчитает, сколько раз ходила в морг на опознание своих знакомых и приятелей, некоторым из которых помогала биться потому, что у них дрожали руки и не получалось попасть по вене. Где-то рядом зашуршала ткань. Слух возвращался медленно, из-за чего с огромным опозданием до Бони дошло, что люди в комнате говорили о чём-то, что очевидно касалось её самой. Кровать скрипнула. Тёплая, такая знакомая с детства рука коснулась лба, убирая волосы с лица, а позже сжала её ладонь в своей. Бо старалась не думать о том, почему же её рука стала казаться меньше. Вдруг это из-за той же передозировки снотворным? — Всё хорошо, малышка. Скоро тебе станет лучше. Голос отца был такой же, как в детстве. Ещё не огрубевший, молодой, но с уже проявляющимися строгими нотками из-за работы. Как никак, в то время Рихтер Вадим Владимирович был уже оперуполномоченным в одном из отделений милиции Ленинграда. Боня улыбнулась. Каким же он был молодым, и как время течёт между пальцев, изменяя черты лица, голоса и характеры людей. Её личный кошмар тоже изменился после смерти, и эти изменения мешали жить ей дальше. Она приоткрыла глаза, старательно игнорируя белый цвет, что был повсюду. Лицо отца разглядеть отчего-то было трудно, скорее всего, виной тому ещё не восстановившееся зрение. Бажена крепче сжала чужую руку, насколько позволяли силы. — Пап, я скучала. Хочу домой, — говорить было по странному тяжело, словно Бо не пила и не говорила много дней. — Забери меня, пожалуйста, хорошо? Нависшую тишину в палате прерывал только шум с коридора и дыхание всех присутствующих. — Пап? Теперь Бажене казалось подозрительным абсолютно всё. Где же писк приборов, или хотя бы какой никакой кондиционер, разгоняющий до противного затхлый воздух? Почему её руки, тело, голос ощущались до дрожи чужими? — Ярослава, всё будет хорошо. Скоро тебя выпишут, не переживай. Ярослава? Меня зовут Бажена, пап. Знакомое хихиканье донеслось с потолка. За столько лет Боня научилась определять настроение своего надсмотрщика не только по лицу, но и по другим звукам. И сейчас Рося веселилась. Тёмные волосы свисали сверху, закрывая обзор на всю палату для Бони. Лицо сестры расплылось в гримасе радости, предвкушения и ненависти. Бо дёрнулась, из-за чего отец Вадим убрал от неожиданности свою руку, в то время как ледяные ладони её личного кошмара легли женщине девочке на щёки. — Ты же хотела быть ближе, правда? Теперь у нас с тобой даже имя на двоих. Мы такие одинаковые! — Прекрати. Прошу. Умоляю. Отпусти меня. Хочу домой, к папе и маме. Отпусти, отпусти, отпусти, отпусти меня! Холодные пальцы до боли сжали щёки, удерживая. Боне казалось, что там останутся кровавые следы. — Яра, прошу, разожми руки. Ты пока не можешь вернуться домой, но... — Не трогай меня! Из-за истерики боль во всём теле стала только сильнее. Но Боня не видела перед собой ничего, кроме лица Роси (а теперь, возможно, и её собственного в будущем?). Кто-то, врач или отец (да отвыкай уже, дядя Вадик он теперь! - противно прошептали рядом с ухом) пытался отцепить её чужие ладони от лица, но почему-то безуспешно. Бо дёргалась, отмахиваясь от чужих рук, пыталась прижать колени к груди и перевернуться на бок, чтобы скрыться, исчезнуть, испариться.

Одна. Одна. Одна. Совершенно одна в этом чужом мире.

Может, стоит просто умереть?

Обманчиво теплые руки вновь взяли её за лицо. Рося усмехалась, словно наконец-то добилась желаемого. — Давай. В этот раз окончательно, давай? Чтобы уж наверняка. Нам чуть-чуть осталось, совсем капельку, и больше ничего не будет. Я же разбираюсь в этом, ты же знаешь, солнышко. Перед глазами всё начало расплываться. Девушка напротив начала истошно вопить и кричать на врача, а Бо постаралась запомнить единственную умную мысль за эти пару минут. А что, собственно, дальше то делать?

***

Пока что Боня решила жить. Как раньше, правда, у неё уже не получится, обстоятельства не те, но в этом были свои плюсы. Люди настоящего-будущего, – Бо нервно хихикает, ибо не знает, как это явление обозвать, – такие, как Князев, например, не будут цепляться с её помощью за пережитое, утягивая себя и окружающих непонятно куда. Бажена хочет и будет любить себя (даже несмотря на внутренних тараканов!), а это значит, что то прошлое-будущее (как-же это назвать, чёрт возьми?!) ей придётся отпустить, чтобы саму себя в пучину отчаяния и горя не утянуть. Больше она не увидит альбома, где сестра вместе с другом катает коляску вдвоём, где Боня и Рося задувают свечи вместе, где множество счастливых и грустных моментов настолько много, что взять и выкинуть в мусорку такой огромный кусок жизни просто кощунственно. (Краем мысли она задумывается, не найти ли снотворного побольше либо чего потяжелее, но пока держится.) На грани сознания послышался знакомый хмык. Свой кошмар Бо решила пока игнорировать. Сейчас ни таблеток, ни психотерапевта, ничего нет, чтобы избавиться от этой приставучей (любимой, забытой, талантливой, слишком доверчивой, иногда очень глупой, но такой прекрасной) пиявки. А жить хочется. Даже несмотря на то, что бесячие эпизоды придётся проходить снова. В общих чертах Боня знала о том, как Рося лишилась родителей и что было после. И про жизнь сестры чуть-чуть знала до того момента, пока она из дома не ушла. Но дальше – тьма, а с собой у неё не то что фонарика, даже свечки банальной нет, чтобы свой путь осветить. Аукнется, не аукнется ей то, что вести она себя будет иначе, настигнет ли девчушку пресловутый эффект бабочки? Если не вдаваться в подробности, то тучек с вопросами над головой становилось больше, а самой Бажене хотелось схватиться за волосы, вынужденно короткие после аварии, и заорать благим русским матом. Вадим (ну наконец-то) почти всегда находился где-то поблизости и вроде как даже поверил в трагикомедию в исполнении девочки, смысл которой "я плохо всё помню, мне так страшно и больно было!". Бо иногда им в открытую любовалась, когда он рядом находился и менял на своём посту стража бабушку – прекрасный мужчина же! А ещё даже в новом теле они были похожи. Темноволосые, кареглазые, с по аристократически белой кожей и длинными музыкальными пальцами. Даже купив квартиру в Купчино, Вадим не казался бедным и вынужденным съехать с центра куда-то в окраины. Умел преподнести себя, зараза, и Боня (привыкай к новому имени, зараза!) старалась этому качеству научиться по мере своих возможностей раньше, и будет учится снова. Видимо, будет пробовать свои навыки в новом детском коллективе. Вечером воскресенья на кухне их небольшой квартиры, в которой у Бони Яры каждый угол был знаком и навевал воспоминания, было спокойно. Вынужденный заботиться о племяннице Вадим не желал скидывать ребёнка на свою матушку, из-за чего в квартире работал за всех. Рося, если выдавалась минутка одиночества в квартире, старательно ему помогала, но было не совсем понятно, замечал ли такие признаки заботы мужчина или нет. — Завтра уже в школу пойдёшь, — дядя кашеварил на кухне сам, и не сказать, что получалось у него это плохо. Эталон. — Пропустила ты правда уже пару недель, но думаю, не страшно. Нагонишь. Первый класс как никак. Бажена Ярослава нерешительно кивнула, потягивая сладкий чай из самой большой кружки в квартире, которую уговорила купить, заприметив на рынке. Вместо того, чтобы стоять на первой в жизни линейке, бедный ребёнок отлёживался в больнице и приходил в себя. Хотя, если честно, учитывая количество похожих мероприятий впереди, ей было как-то абсолютно плевать. — Ты меня завтра проводишь? Тёплый взгляд с нотками вины, боли и отчаяния ответил сам за себя. Яра улыбнулась на это, чувствуя разливающееся внутри тепло не то от чая, не то от счастья снова быть ребёнком и получать такую заботу, и откусила от толстого бутерброда хороший такой кусман. — А в музыкалку когда? Мужчина рассмеялся на попытки говорить с набитым ртом, но ничего не сказал, хотя посмотрел строговато. И вот как у него получалось сочетать в себе несочетаемое! И выглядеть при этом естественно. — Через недельку. Прослушивание то ты уже проходила, первый шаг позади. Я договорился. Боня Яра пожала плечами. Она догадывалась, как произошло это "договорился", хотя до начала перестройки оставалось целых пять лет.

***

В школе было, ну. Обычно. И именно по этой атмосфере зубрежки, пионерских галстуков, накрахмаленных фартуков и всего, что с этим было связано, Бо Яра не скучала и скучать не планировала. Но реальность играла с ней какую-то несмешную шутку, и появляющееся на периферии хихиканье это подтверждало. Нужно было бы ещё для своей личной шизофрении новое имя или хотя бы кликуху подобрать, пускай та и отсвечивала очень редко. С первых дней одноклассники девочку как-то не взлюбили. То-ли всему виной её благополучное отсутствие на первой (для них, но ни как не для Роси) линейке, то-ли заучек, за которую Рихтер и приняли, никто не любил даже в начале восьмидесятых. Однокашники посчитали Яру слишком хмурой и умной, потому что по слогам и без них она читала довольно бегло, а считала ещё быстрее (и это учитывая, что у самого умного человечка в классе всё это занятие выходило несколько дольше). Складывалось, в общем, всё очень паршиво. (Свою лепту, похоже, привнёс и дядя, ибо стабильно с понедельника по пятницу племяшку он провожал, весело держа за ручку.) Подлянки не заставили себя долго ждать. Хотя Яра до последнего надеялась, что детишки продержаться ну хотя бы с месяцок. Пухленький мальчик, сидящий с Боней Росей за одной партой, иногда стал дёргать её за кое-как заплетенные косички и ленты бантов, старательно отвлекая от написания классной работы. Рося терпела. Когда она уходила к доске, то позже обнаруживала, как тот ручкой (ладно, если карандашом!) рисовал на полях чужой тетради кривые рожицы и странноватые рисунки. Довольно гыгыкая, маленький поганец в ответ получал только недовольный взгляд. Рося всё ещё терпела. Чувствовать себя Луной Лавгуд, по крайней мере, было странно (детям не повезло, Рося была с хребтом и после сеансов психотерапии не боялась дать сдачи), но ответку делать было нельзя ни в коем случае. Потому что если бы Яра взялась за это дело, то вышло бы всё очень жёстко и отнюдь не так невинно, как у маленьких детей. Но Ярославу, всё-таки, довели. Ни жвачкой в бантах, ни пропавшими вещами или сменной обувью. Распоясанные безнаказанностью, одноклассники спёрли подаренный любимым родителем книжку Волкова про “Волшебника Изумрудного города”. Откладывая с обедов, Яра вполне могла через месяц купить точно такую же, но сам факт того, что это был подарок сыграл свою роль. Зажимая книгу за спинами и не позволяя хозяйке до неё дотянуться, мальчишки перекидывали бедную книженцию между собой и смеялись над тем, как Яра бегала туда-сюда за ней. Рося помнила, что материться нельзя, но эти патлатые черти её достали до невозможности. — Ну, блин, довели, гадёныши, — выйдя из круга позора, пробубнила девчонка и, схватив с полки толстенный словарь по русскому языку, замахнулась им в сторону того, кто всё это начал. А был этим существом тот самый однокашник по парте, пухлый мальчуган с огромными голубыми глазищами. — Сумасшедшая! – крикнул он, откидывая книжку, и вцепился в банты с такой силой, что Ярославе показалось, что этот идиота кусок не то, что с короткой стрижкой, совсем лысой её оставит. Его приятели, впрочем, к драке не присоединились. Ожидаемо разняли их только тогда, когда в класс на вопли вбежала их классуха. Долго причитая, она вставила люлей всем присутствующим по поводу и без, на время рассадила драчунов (Ярослава, ну от тебя такого не ожидала! Ты же девочка!). Злющая Яра едва ли матом ругаться не стала, но сдержалась. Вадим за такое хамство по голове бы не погладил, даже несмотря на их особое родство душ. Позже, когда родителей в срочном порядке вызвали в школу, чтобы разобраться с бедствием и последствиями, всё выглядело ещё смешнее и походило на какой-то анекдот. Дядя Вадим влетел в класс при полном параде: в форме, с фуражечкой и толстой папкой. Бегло оглядел мальчишку, сощурившись на синяк под глазом и пару царапин на лице, а после всё внимание на племянницу перекинул. — Яр, скажи честно, ты победила или струсила? Классная и матушка мальчишки ахнули. На лице двух женщин отчётливо виднелось непонимание того, как девочку воспитывать можно вот так. Ярослава же улыбнулась, пускай у самой тоже синяк под глазом загорался лиловыми красками (вместе с пухляшом они были как Биба и Боба – у одной слева фингал, а у второго справа), и довольная такой поддержкой решила ломать трагикомедию, с которой вечером будет угарать вместе с дядей. — Дядь Вадик, да я первая начала, — невинно поступила глазки в пол девочка, а мальчишка рядом возмущённо воздухом подавился. — Он и компания книжку отобрали, я психанула и ну… Дядя, скрывая ухмылку, потрепал племяшку по кособокой причёске, которую утром так старательно заплетал. За короткое время нового знакомства для него она раскрывалась с новой стороны, словно после аварии что-то странное, взрослое проснулось, а невинно-розовое и детское исчезло в ночной тишине трассы. — Я думаю, что мы ничего не в силах сделать. Ярослава, у меня, девочка терпеливая, — какая гордость была в его голосе! — Но видимо пустила ситуацию на самотёк. Мне больше другое интересно. Как вы, Маргарита Степановна, упустили, что девочку травят, словно котёнка какая-то детвора во дворе? Тут уже скисла матушка мальчишки-задиры и опустила взгляд на такого же поникшего ребёнка. Ярослава покачала головой и подошла к соседу по парте с серьёзной миной. Тот весь сжался, явно боясь, что все его проказы выйдут наружу и дома его встретит не тёплый суп, а кожаный батин ремень. На удивление присутствующих, девочка терпеливо протянула руку вперёд и старательно улыбнулась. — Меня зовут Ярослава. Можно Рося или Яра. Давай жить мирно? Пухляш застыл, но, кажется, понял, что имела ввиду девчонка. После пары секунд заминки и он руку в ответ протянул и также робко улыбнулся. — Андрей, Андрей Князев. Давай дружить? В голове у девочки случилось короткое замыкание. Ну нихуя себе. Когда мы были в первом классе, Дюха меня защищал ото всех задир. Джентльмен! Ну, такой себе, как выяснилось. — Давай. На следующей день Андрей и Ярослава, на удивление других малышей, в школу притопали вместе.