Enamel

Апрель, 2014 Погода отвратительная. Дождь хлещет с самого утра, поливая город так усердно, словно предвещает Великий потоп. Возможно, Тэхен немного драматизирует. Возможно, расстроен, что выходные подошли к концу, и он возвращается обратно в пансион. Возможно, разочарован, что из-за чертова ливня сорвалась велосипедная прогулка за город, о которой дядя Гин жужжал по телефону всю прошлую неделю. Не то чтобы Тэхен мечтал покататься на велосипедах, но, возможно, ему нравятся импровизированные пикники, которые устраивает для них дядя, когда бывает в городе. Тот обязательно берет с собой мяч, ракетки для бадминтона или тренировочные мечи, потому что считает игры на свежем воздухе полезными, и забавно ворчит, когда Тэхен невозмутимо водружает на клетчатый плед шахматную доску. Ворчит, но никогда не отказывает ему в партии-другой. Возможно, Тэхен любит валяться на животе с бессмысленным романом или мангой, слушать шум деревьев и шутливые перепалки дяди и Чонгука, вдыхать аромат душистых трав и щуриться от яркого солнца, припекающего голову и спину. Возможно, он любит, когда большая теплая рука нахлобучивает ему на голову дурацкую панамку, тогда как вторая сует под нос стаканчик с холодным чаем. А возможно, Тэхена одинаково устраивают и беззаботные пикники, и дождливые вечера с просмотрами фильмов и уроками в магической мастерской, и он просто хочет проводить с дядей больше времени, пока того вновь не завалило работой и командировками. Возможно. Конечно, ни в чем из списка он никогда не признается. Машина останавливается перед коваными воротами пансиона; Тэхен мысленно вздыхает: выходить из теплого салона под дождь и ветер не хочется. Слева на сидении возится Чонгук, доставая большой зонт. Тэхен скомкано прощается с дядей Гином, сегодня выполняющим роль водителя, берет свой рюкзак и выходит из машины, чудом умудряясь не угодить ботинками в лужу. За шумом дождя и собственных чересчур громких мыслей он совсем пропускает момент, когда его сгребают в крепкие объятия. — Чего ты вылез? Промокнешь же, — нарочито ворчит он, неловко отводя взгляд. — Мы же под зонтом. Да и чего мне сделается, — дядя Гин треплет его по волосам, как какого-то маленького ребенка. — Попрощаться хотел нормально. — Вот и прощайся «нормально», нечего превращать мои волосы в гнездо. — Ты такой милый, когда смущаешься, — он щурится, глядя на Тэхена с высоты своих ста девяносто пяти, и широко улыбается, становясь похожим на добродушного медведя. Так и не скажешь, что, несмотря на габариты, более легкий и гибкий Тэхен уступает ему в скорости, раз за разом проигрывая в спаррингах. — Я улетаю в Италию на неделе, какое-то время буду без связи, но обещаю вернуться к субботе. Если что случится, звони Джеймсу. В любое время, не стесняйся, ладно? Я ему за это плачу. Так, что еще… А, веди себя хорошо и ни во что не вляпывайся. Но если кто-то обидит, разрешаю дать ему в нос. Защитный амулет надел? Если бы он узнал, во что Тэхен умудрился вляпаться несколько месяцев назад, наверное, сошел бы с ума от волнения. Жаль, духам и убийцам в нос не дашь. Иногда Тэхен думает: беспокоился бы дядя меньше, зная, что Чонгук защитит его лучше любого амулета? Или переживал бы еще сильнее, оттого что возле племянника постоянно маячит древний и жестокий демон? — Надел, надел. — Молодец. Подумайте с Чонгуком, куда хотите сходить в следующий раз. Может, в обсерваторию? Ты как-то говорил, что хотел бы там побывать. Тэхен и правда говорил, и от осознания, что дядя Гин об этом помнит, в груди теплеет. Совсем чуть-чуть. — Подумаем. Езжай уже давай, — сентиментальные прощания заставляют чувствовать себя неловко; он не ребенок, чтоб с ним сюсюкаться. — Не хочу потом видеть твои фотки с сопливым носом. Дядя Гин в ответ лишь поигрывает бровями и самодовольно хмыкает: — Я хорош в любом состоянии. Знал бы ты, сколько дамочек делают мне комплименты… — Уверен, они тебе льстят. — Жестоко! — посмеиваясь, дядя все же выпускает его из объятий и отстраняется. Тэхена обдает холодом, тут же норовящим пробраться под куртку, и он невольно ежится. Чонгук мгновенно оказывается рядом, чтобы поделиться зонтом. — Чонгук, доверяю этого зануду тебе, — торжественно произносит дядя Гин так, словно не говорит это каждую чертову неделю, и хлопает Чонгука по плечу. — Желаю много терпения и душевного здоровья, чтобы его выносить. Силы, заметь, не желаю… — Все, мы пошли! — не выдержав, Тэхен хватает Чонгука за рукав и под басистый смех дяди тянет его в сторону калитки. Позади хлопает дверца машины. Тэхен шагает стремительно и почти раздраженно, но, зайдя на территорию пансиона, оборачивается и долго наблюдает за отъезжающим автомобилем, покуда тот полностью не скрывается из виду. Чонгук эту досадную детскую слабость никак не комментирует, и Тэхен ему за это благодарен. — Твой дядя, как всегда, полон энергии, — говорит Чонгук, когда они, закрыв за собой надрывно скрипнувшую калитку, сквозь сад идут к общежитию. В ясные дни здесь красиво — особенно когда цветут высаженные вдоль дорожки высокие кусты белого шиповника, — но когда небо тяжелое, как сегодня, и словно готово обрушиться им на головы, а дождь шпарит так, что вот-вот прольет Землю насквозь, хочется лишь проклясть того умника, кто решил, будто пешая прогулка от ворот — это отличная идея. — Иногда он просто ужасен, — Тэхен борется с желанием закатить глаза. — Тебе его не хватает. Он смотрит вперед, на пустую гравиевую дорожку, потемневший, вымокший сад и серый силуэт старинного здания впереди. Кому угодно другому Тэхен бы сказал: «Не говори глупостей», — и фыркнул насмешливо вдобавок, чтобы показать, насколько это предположение смешно. К сожалению или к счастью, Чонгук — слишком умный, слишком древний — видит его насквозь. Тэхен не может ему солгать. Тэхен может ему не лгать. — Да, — озвучивает известную обоим истину, — это так. Он идет быстро, желая поскорее оказаться в их с Чонгуком комнате, переодеться и выпить горячего чаю. Непогода усиливается. Резкий порыв ветра выгибает зонт, нещадно треплет волосы и куртку, заставляя морщиться от ударивших в глаза холодных капель, срывает с кустов нежные цветочные лепестки. Крупный белый цветок проносится прямо перед тэхеновым лицом, неистово кружась, поднимается вверх, а после падает на гравий. Тэхен прослеживает взглядом его короткий путь и невольно останавливается. В саду они больше не одни. Впереди под большим черным зонтом стоит Чон Хосок. Тэхен подходит ближе, не зная, что в чужом облике выдает потустороннее больше: абсолютно сухой серый костюм, идеальная прическа, совершенно нетронутый ветром зонт или закрывающая глаз повязка, из-за которой Хосок походит то ли на спецагента из фильмов про супергероев, то ли на героя сенен-манги, к которой недавно пристрастился Чонгук. Вероятно, все сразу. — Доброго вечера, Тэхен, Чонгук, — на привлекательном лице располагающая улыбка офисного служащего. Тэхен и до его появления не считал вечер добрым, а теперь и подавно. Вероятность того, что служитель Департамента Немертвых спонтанно решил прогуляться до школы, где учится завербованный им маг, стремится даже не к нулю, а к минус бесконечности. И ничего «доброго» это точно не сулит. — И тебе хорошего вечера, Хосок, — прохладно здоровается Тэхен, возобновляя путь. До здания общежития остается всего пара десятков шагов. — А как же приятная беседа? — спрашивает тот, когда они с Чонгуком проходят мимо. Где-то совсем рядом гремит гром, а спустя несколько секунд небо расчерчивает яркая молния. В самый раз для «приятной беседы». — Разве ты здесь не для того, чтобы насладиться видами? «Мой «хороший вечер» твое присутствие не включает», — хочет добавить Тэхен, но решает, что Хосок достаточно сообразительный, чтобы понять очевидное без лишних слов. — Боюсь, прогулка — приятный, но все же бонус. Дело в том, что… — тот ловко выуживает из внутреннего кармана пиджака черный конверт с характерной серебряной печатью — Тэхену не нужно приглядываться, чтобы знать, что на ней изображено: меч, весы и бесконечность. Эмблема Департамента Немертвых. Он демонстративно поворачивает голову к Чонгуку: — Напомни-ка мне, обещал ли я работать на Департамент бесплатно? Тот кривит губы в понимающей усмешке: — Нет, милорд. Ты великодушно согласился помочь Департаменту с их работой в обмен на нужные нам сведения. — А сколько раз мы помогали Департаменту? — Уже дважды. — С нами рассчитались? — Нет, милорд. — Спасибо, Чонгук, — Тэхен благодарно кивает. — Вот и ответ, Хосок. Безупречная улыбка служащего меркнет, ей на смену приходит выражение «дорогой клиент, мы делаем все, что в наших силах, но…». — Не думай, что я забыл о твоей просьбе, — говорит он. — Но ты просишь сведения о душах, к которым у меня нет прямого доступа. Департамент — огромная структура, мне пришлось делать запросы в несколько отделов, а потом ждать ответ… К несчастью для Хосока, все, что будет сказано после «но», Тэхена совершенно не интересует. Поэтому он лишь приподнимает бровь: — Это каким-то образом похоже на мою проблему? Не можешь выполнить — не обещай. — Я бы не пришел сегодня, но дело и правда серьезное, — снова пробует Хосок. — По всему городу пропадают души, мы подозреваем низших бесов… — Нет оплаты — нет расследования. — Гибнут люди… — Чонгук, идем, — Тэхен машет рукой и, не глядя на Хосока, делает шаг в направлении общежития. — Какой трудный ребенок… — сокрушенно вздыхает тот. Чонгук насмешливо хмыкает: — А я имею с ним дело каждый день, — и в голосе его слышится странная нотка гордости. — Это еще что значит? — зыркает на него Тэхен. — Только то, что мой контрактор — очень неординарная персона. Решив, что с Чонгуком он разберется позже, Тэхен стреляет в Хосока холодным взглядом: — Если требовать обещанное — означает быть «трудным ребенком», то я согласен. Но тогда значит ли это, что Департамент обманывает «детей» и занимается эксплуатацией «детского» труда? Тебе должно быть стыдно, господин служитель. — Сомневаюсь, что слово «стыд» служителям известно, — замечает Чонгук. — Пойдем скорее внутрь, ты уже совсем продрог. Тэхен ежится от того, как капли дождя скатываются по шее за воротник; стоило сразу идти в общежитие, а не тратить время на бессмысленную болтовню. — Мне нужен горячий чай, — говорит он Чонгуку и, больше не глядя на Хосока, шагает вперед, изо всех сил стараясь сохранять прямую осанку и не горбиться в попытке согреться. — С лимоном и медом. Разумеется, — откликается тот. — Будет готов к моменту, как ты выйдешь из душа. — Тэхен, прости, — произносит Хосок ему в спину. — Мне не стоило тебя дразнить, — Тэхен не считает нужным отвечать, и тот продолжает: — Информация, о которой ты просил, у меня. Мне действительно потребовалось время, чтобы ее достать. Теперь ты меня выслушаешь? Тэхен переглядывается с Чонгуком — к счастью, тот понимает без слов, — а после выходит из-под бесполезного зонта, выгнутого очередным порывом ветра, и взбегает на каменное крыльцо. — Говорить здесь мы больше не будем, — слышится за спиной ровный голос Чонгука; ему вторит новый раскат грома. — Может быть, ты забыл, но человеческие дети — крайне хрупкие существа. Могут заболеть, если замерзнут под дождем. — Заботишься о контракторе? — спрашивает Хосок, явно забавляясь. — Если мой контрактор сляжет с температурой, служитель, лечить его придется мне. Это называется расчет. — Сотня лет в Нижнем мире пошла тебе на пользу, Чонгук, ты определенно стал интереснее. Или это влияние нового контракта? Чонгук насмешливо фыркает, и Тэхен с ним мысленно соглашается: как, по мнению Хосока, четырехлетний контракт может повлиять на демона, прожившего целые века? Он скрипит дверью общежития, скомкано здоровается с комендантом и ускоряет шаг. В иной раз он бы с удовольствием послушал, о чем говорят демон и служитель, но сейчас хочется лишь побыстрее подняться к себе, стянуть промокшие вещи, согреться под душем и выпить горячего чаю. Все остальное может подождать. Следующие минуты сливаются в одно большое пятно, и Тэхен обнаруживает себя уже стоящим посреди спальни в пижаме и с полотенцем на плечах. На письменном столе его ждут чайный сервиз и вазочка с печеньем, Чонгук у окна читает томик «Сокровища ангела» (взгляд невольно цепляется за нарисованные цепи на черном фоне и число «десять» на корешке), а Хосок вальяжно восседает на одном из стульев. За окном вновь гремит — Тэхен успевает заметить стрелу молнии, прежде чем Чонгук отточенным движением задвигает штору. — Что тебе удалось узнать? — спрашивает Тэхен, прежде чем Хосок открывает рот. — Не так много, как хотелось бы. Твои родители, а также все души, убитые вами в ночь ритуала, после суда ушли в круг перерождений. Никто из них не остался в Департаменте, поэтому пообщаться с ними лично мне не удалось, пришлось доставать протоколы заседаний. Среди того, что может тебя заинтересовать: вы избавили мир от чрезвычайно мерзких существ, на их счетах не одно растление и убийство. Тело пробивает мелкая, неконтролируемая дрожь. Словно он снова в темном саду, стоит на ледяном ветру под хлещущим за воротник дождем. Только от холода, пробирающегося сейчас под кожу, под горячим душем не согреться. Этот холод морозит внутренности. Тэхену он хорошо знаком. — Сколько? — с трудом выдавливает он, медленно шагая к столу. — Скольких они убили? — Суммарно сорок один человек. Сорок один человек. Колени позорно слабеют. Будет ложью сказать, что после заключения контракта Тэхен никогда не вспоминал о том, что происходило с ним в заключении. Напротив, он не раз мысленно воссоздавал в голове события, пытаясь вспомнить хоть что-то, что сможет дать какую-нибудь зацепку в поисках. Чонгук его потуг не одобрял, говоря, что они усиливают тэхеновы кошмары, дядя Гин и вовсе запрещал, аргументируя тем, что это усугубляет возникшие проблемы с эмоциями и снизившуюся чувствительность к боли. Возможно, планируй Тэхен прожить долгую жизнь, он бы согласился с их доводами и приложил все силы, чтобы вернуть себе полноценность. Но он не планирует. А потому считает эти «особенности» скорее благословением, чем печалью. Но только сейчас понимает, что, прокручивая в голове ту ночь раз за разом, приучив себя думать, что ничего не чувствует, что ему больше не больно, что он победил, совершил страшную ошибку — переоценил себя. Потому что всего лишь пара брошенных Хосоком фраз, и плотные, неконтролируемые воспоминания захлестывают его. Перед глазами, как наяву, встает темная камера с покачивающейся тусклой лампочкой под потолком, тяжелое потное тело влажно дышит на ухо, шепчет мерзости, пока вдавливает в жесткую койку, разрывая изнутри, а после — холод алтаря, безумие в чужих глазах, густой запах крови и снова боль. Очень много боли. — Это были… дети? — М? — Хосок выхватывает из воздуха папку с документами и кладет ее на стол рядом с чайным блюдцем. Тэхен смотрит на нее, как на ядовитую змею. — Не только, но… в основном да. Сорок один человек, барабанит в мозгу. Я мог бы быть сорок вторым. Я стал сорок вторым. — Получается, ты сделал доброе дело, Чонгук, — Тэхен давит усмешку, стараясь не замечать, как дрожит его голос. — Моей заслуги в том нет, — спокойно откликается тот. — Это был твой приказ. — Верно, — бормочет он себе под нос, — верно. Ты прав, это был мой приказ — уничтожить их всех, всех до единого… Перед глазами калейдоскопом мелькают мерзкие, искаженные сумасшествием и похотью лица, а в ушах раздаются мерные песнопения на древнем языке, взывающие к демону. Пляшущее пламя свечей, боль, отчаяние. И Тьма. «Дитя, есть что-либо, чего ты хочешь прямо сейчас?» Всепроникающая, беспощадная, спасительная. «Убей их всех». — Всех до единого, — едва слышно повторяет он, — чтобы никого не осталось. — Милорд? Тэхен делает судорожный вдох, будто вынырнув из-под толщи мутной воды, и вскидывает на Чонгука воспаленный воспоминаниями взгляд. — Все хорошо? — Да, я в порядке, — лжет он и заставляет себя сосредоточиться на Хосоке. — Эти… отродья были частью какого-то культа, тебе известно, что это за культ? — Они называют себя «Братством вечного рассвета». Небезызвестные товарищи в наших кругах. — Знакомое название, кажется, я читал о них… — Возможно, в книгах по истории магии. Культ не новый, основан около пятисот лет назад кучкой аристократов, увлекавшихся магией и алхимией. Тогда это было модно, ну, знаете, превращение камней в золото, поиски эликсира вечной жизни и все в таком духе. — Ясно. Типичная «кабинетная» магия», — Тэхен садится за стол и придвигает к себе чашку. Чонгук моментально оказывается рядом, чтобы налить ему чаю. — Сложные пыльные ритуалы, многосоставные формулы, и почти ничего рабочего. Истории об их «изысканиях» — все равно что сборник анекдотов. Не знал, что они существуют до сих пор. Разве их не вырезали сколько-то там лет назад? — Вырезали, — подтверждает Хосок, — а точнее, вырезал. Один из Высших, к слову. — Кто-то из твоих знакомых, Чонгук? — Возможно, — тот безразлично пожимает острым плечом. — В те времена кто-то постоянно кого-то резал. И прежде чем ты спросишь… когда, говоришь, это было — пятьсот лет назад? Хм, дайте-ка вспомнить… примерно тогда умер Леонардо, да? — подумав, Чонгук качает головой. — Нет, тогда я был занят португало-египетской войной и с культистами не развлекался. Осознавать, что выглядящий подростком Чонгук участвовал в исторических событиях, что произошли несколько сотен лет назад, по-прежнему сюрреалистично, но Тэхен лишь деловито кивает. Он решает рискнуть пригубить чай и надеется, что ни демон, ни служитель не замечают, как поднятая чашка дрожит в нетвердых пальцах. — Раз это Братство уничтожили в тысяча пятисотых годах, получается, кто-то его возродил? — Да, около двухсот лет назад, если мне память не изменяет. И многое указывает на то, что это снова был демон. — Зачем демону возрождать человеческий культ? — Тэхен вскидывает брови. — Вряд ли ему нужен эликсир вечной жизни. Хосок пожимает плечом: — Об этом наши архивы умалчивают. Его истинное имя я найти так и не смог, видимо, ни одной из почивших душ он его не сообщал. Есть лишь упоминания о том, что он как-то связан с князем Астаротом. — Это мало о чем говорит, у Астарота десятки тысяч подручных, — произносит Чонгук. — Тебе известно, чем сейчас занимается это Братство? — Лишь в общих чертах. Цели классические: всемогущество, богатство, вечная жизнь, как побочные эффекты — кровавые ритуалы и человеческие жертвоприношения, но вот идеология… тут все сложно. Пока я читал протоколы, у меня сложилось ощущение, что в зависимости от их положения в культе, членам сообщали разные вещи, и занимались они тоже разным. — Это типично для культов, — роняет Чонгук. — Что именно тебя напрягло? — Трудно сказать… младшие члены — типичные демонопоклонники: попытки призывов, красочные ритуалы, «о, великий, даруй нам силу» и все такое, — Тэхена передергивает. — Подавляющее большинство — просто куски мусора с деньгами, дающие волю своим извращенным наклонностям. Они даже не были магами, скорее, просто играли в них. — Однако те, кто похитил меня, демона призвать все же смогли. И, к тому же, Высшего. — Справедливости ради, милорд, меня призвали не они, — замечает Чонгук. — Да, но круг был нарисован верно. Откуда-то ведь они узнали, как его нарисовать? — Верно, и вот тут, скорее всего, постарался кто-то из более старших членов культа. Если верить более старым протоколам, среди верхушки маги все же есть и довольно сильные. Тэхен напрягается: — Тот демон, возродивший культ, он все еще управляет им? Хосок качает головой: — Этого я не знаю. Их глава называет себя «Мастер Аурум», но действительно ли он маг, или же под этой личиной скрывается демон — кто знает. — И нельзя забывать о том, что этот Мастер мог заключить контракт. Что ж. Выходит, кучка клоунов из прошлого стала сборищем опасных отбросов… очаровательно, — Тэхен сильнее сжимает чашку. — А что насчет тех, кто… попал к вам в августе две тысячи десятого? — Среди них не было того, кто убил твоих родителей, но об этом ты и сам знаешь, — Тэхен кивает: конечно, он знает. Будь это не так, контракт давно был бы исполнен. — Никто из тех душ не знал ничего ни о том, кто заказал убийство, ни о том, кто тебя похитил. Две души упоминали этого Мастера, мол, он бы оценил их успехи, но неясно, имел ли тот отношение к нападению, — Хосок качает головой. — Мне жаль, Тэхен. Это все, что я смог выяснить. Тэхен какое-то время молчит. Хосок рассказал не так уж мало, но все же этого катастрофически не хватает. У него по-прежнему нет ни одной идеи о том, кто мог напасть на его семью. Он не раз спрашивал дядю Гина, были ли у отца враги, на что всегда слышал, что тот был добрым человеком, и его все любили. Приятно для любящего сына, бесполезно для детектива. Тэхен почти ненавидит себя, но в последнее время все чаще задается вопросом: говорил ли дядя правду или просто щадил его чувства? Действительно ли отец был тем самым благородным магом, каким представал в рассказах? Для Тэхена он был лучшим, но что насчет мира за пределами их квартиры? Что он вообще знает о своем отце? Не так уж много, если разобраться. Мог ли тот связаться не с теми людьми? Перейти кому-то дорогу? Или… сам совершить что-то ужасное? Невозможность сказать «нет» терзает его наравне с ночными кошмарами. — Хосок, ты сказал, что большинство этих культистов — куски мусора с деньгами, — говорит он вслух. — Получается, среди них много богачей? В протоколах, что ты читал, была информация о том, как они попали в культ? — Ты умеешь задавать вопросы, Тэхен, это мне в тебе нравится, — Хосок едва заметно улыбается. — Каждого неофита должен рекомендовать кто-то из действующих членов культа, тут ничего необычного, все души попали в культ через личное знакомство. Есть ли иные способы, я не знаю. Что же касается их влияния… Ты прав, среди них есть как просто богатые люди, так и весьма влиятельные. В том числе и в полиции. — Ну разумеется, — раздраженно выдыхает Тэхен. — Как бы иначе они смогли безнаказанно убить столько людей? — он сжимает ручку чашки до побелевших костяшек. — Не знаю, связаны ли эти ублюдки с убийством моих родителей, но уверен, что кто-то из них подсуетился, чтобы дело о моем похищении замяли. Чонгук спалил двенадцать человек… — О, я в курсе, — хмыкает Хосок, за что зарабатывает недовольный взгляд, требующий не перебивать. — Это много. Если бы полицейские расследовали дело как следует, то наверняка вышли бы на Братство и на их преступления. А по итогу пожар объявили несчастным случаем на частной базе отдыха, и расследование стихло. Через год или около отправили нам какую-то официальную отписку, и все на этом. Дядя был в ярости, хотел подать на них в суд и добиться доследования, но я его отговорил. — Почему же? — Потому что это ничего бы не дало, очевидно. Мы бы просто потеряли время. И деньги на адвокатов. — Это не то, о чем обычно думают дети, — замечает Хосок. — Сколько тебе было, двенадцать? — Я умею выбирать контракторов, — самодовольно вклинивается Чонгук. — То, что мне было двенадцать, не означает, что я был тупым! — огрызается Тэхен. — Ладно, неважно. Суть в том, что похищение замяли, как и убийство родителей — его обозвали обычным вооруженным ограблением. И ни мне, ни Чонгуку ничего не удалось найти ни в полицейских архивах, ни в их базах данных. Теперь ясно, почему. — Вы залезали в полицейские архивы? — И в хранилище улик, — хмуро роняет Тэхен. — Я надеялся, что мы найдем орудие убийства и сможем вычислить убийцу по остаткам магической энергии, но там ничего не нашлось. И вот мы здесь. Совру, если скажу, что не разочарован. — Это лучше, чем ничего, милорд, — произносит Чонгук, кажется, пытаясь его приободрить. — По крайней мере, теперь мы знаем, что это Братство может иметь отношение к случившемуся. «Или тот, кто убил родителей, не смог закончить начатое и просто продал меня этим уродам», — безрадостно думает Тэхен. Чонгук прав: это зацепка, возможно, с ее помощью они смогут выйти на нужный след, но все же… от служителя Департамента он ожидал большего. — Нужно поискать в семейных архивах, возможно, у кого-то из моих предков были стычки с кем-то из культа, — говорит он вслух. — Не знаю насчет отца, но дед был человеком авторитетным, мог знать кого-то из них. Хотя это все еще вилами по воде… не могу представить, как они могли перейти дорогу этому Братству, особенно если там и магов-то почти нет. Семейный бизнес? Какие-то артефакты? Личные терки? Не представляю, — Тэхен трет переносицу. — Хорошая идея, — кивает Хосок, поднимаясь. — Освежи память в семейных архивах, когда проснешься, Тэхен. Я бы на твоем месте уделил особое внимание записям об артефактах. Братства, подобные этому, нередко ищут то, что подарит им могущество. — Да, но… подожди, «проснусь»? О чем это ты? Тэхен недоуменно моргает, а открыв глаза, вдруг вновь оказывается в саду под дождем — пижама мгновенно промокает насквозь, мелкий гравий впивается в босые ступни. Здесь бушует настоящая буря. — Какого дьявола происходит, Хосок?! — восклицает Тэхен, пытаясь перекричать ветер. — Не время для загадок! Тот в ответ раскрывает зонт и, улыбнувшись, машет рукой на прощанье: — Это всего лишь мое предположение. Но я уверен, оно недалеко от истины. Мне пора, дела не ждут, — он открывает портал, такой же, как и в реальности. — Надеюсь, мы успеем выпить чаю до того, как все закончится, Тэхен. — Эй, не смей уходить так просто! Слышишь?! А ну стой! — Тэхен начинает чертить в воздухе символы связывания, но неистовый порыв ветра едва не сбивает его с ног, не давая двинуть руками. — Не смей! Хосок пропадает в темноте мировой изнанки, портал за ним закрывается. Гравиевая дорожка под ногами Тэхена искажается; сад начинает размываться, захватывая и его самого, и вскоре исчезает в издевательском вихре ароматных цветов шиповника.

***

Апрель, 2023 Тэхен распахивает глаза. Над головой сереет знакомый потолок, под спиной мягкий матрац — он в своей спальне, хотя точно помнит, как читал одну из дедовских книг по толкованию рун в мастерской. За окном уже темно, сколько же он проспал? Тэхен прислушивается: громких звуков в квартире не слышно, кажется, все мирно — удивительно, если вспомнить, что в его доме находится три Высших демона и один ведьмак. Оценив обстановку, он переводит взгляд на сидящего рядом Чонгука, который увлеченно читает мангу (темнота ему никогда не мешала), оперевшись спиной об изголовье кровати. Готовый защищать Тэхена всегда, даже от его собственного разума. — Ты перенес меня сюда из мастерской? — скорее утверждение, чем вопрос. Чонгук согласно мычит и поворачивает к нему голову. — Решил избавить себя от твоих жалоб на затекшую шею. — Пф-ф, — фыркает Тэхен, не сдержавшись, и тянется к тумбочке, чтобы включить настольную лампу. — Когда это я жаловался? Щелчок, и по комнате разливается мягкий теплый свет. — Не вслух, конечно, но видел бы ты свое лицо при этом. И эти твои тяжелые вздохи… — Что делают остальные? — не отвечая на беззубую подначку, Тэхен медленно садится на постели. Чонгук на мгновение прислушивается к тишине: — Сокджин в гостиной, читает «Фауста» и опустошает наши запасы «эрл грея», Намджун по-прежнему играет в ручную болонку и сторожит своего ведьмака, пока тот изображает Белоснежку. — Чимин еще не очнулся? — Тэхен потирает глаза, прогоняя остатки сна. — Нет, но Сокджин заходил его проведать, сказал, что беспокоиться не о чем, он просто спит. Да и Намджун спокоен. Думаю, пара часов, и очухается, — Чонгук пожимает плечом, — а если нет, невелика потеря. Он откладывает мангу на покрывало и протягивает руку, чтобы пригладить тэхеновы волосы. — Выглядишь обеспокоенным. Что тебе снилось? — Ничего приятного, — Тэхен вновь позволяет чужой ладони задержаться у виска чуть дольше положенного и невольно думает о насмешливом подростке из сна-воспоминания — как тот отличается от Чонгука, кто сейчас деловито разбирается с гнездом на его голове. Вряд ли Тэхен сможет внятно описать, в чем именно разница: Чонгук всегда заботился, дразнил, насмешничал и был готов защитить от любой угрозы — и все-таки, все-таки… «Это влияние нового контракта?» — всплывают в голове слова Хосока, и Тэхен прикусывает изнутри щеку, не позволяя мыслям утечь в заведомо губительное русло. Точно, Хосок. — Мне снился Хосок, — говорит он вслух. Чонгук забавно кривится: — Тебе снился служитель, а не я? Нахожу это почти оскорбительным. — Ты тоже присутствовал, если это тебя успокоит. И прежде чем ты спросишь, — добавляет Тэхен, заметив заинтересованный взгляд, — ничего пикантного, кроме отвратительно дурной погоды. Мне снился тот вечер, когда он заявился в общежитие пансиона много лет назад. Мы возвращались с выходных, дядя Гин уезжал в Италию, была сильная гроза… мне было пятнадцать, кажется. — Апрель две тысячи четырнадцатого? Припоминаю. Он снова просил нас поработать бесплатно, хитрый старый лис, — Чонгук кивает. — Что-то о пропавших душах, да? Ты тогда насквозь промок под дождем и на утро свалился с температурой, а мне пришлось бегать по поручениям, изображать примерного ученика и вдобавок сражаться с тобой, чтобы заставить лечиться и смирно лежать в постели, пока меня нет, — он беззлобно хмыкает. — И должен сказать, что послушным мальчиком ты никогда не был. Тэхен согласно мычит. Верно, в реальности тем вечером он все же согласился расследовать исчезновение душ, и Хосок вводил их в курс дела до глубокой ночи, прежде чем, наконец, убраться восвояси. Но внезапная простуда уложила Тэхена в постель почти на неделю, поэтому искать истину пришлось прямо из спальни, в перерывах между приступами мигрени и приемом бесконечных лекарств, которыми усердно пичкал его Чонгук. Не самый приятный опыт, но за его девятилетнюю «карьеру», увы, не единственный. — Да. И тогда мы впервые узнали о Братстве, — Тэхен трет переносицу. — Такой реалистичный сон… до сих пор чувствую эту чертову сырость, холод и запах шиповника вокруг. — Душа моя, — голос Чонгука становится серьезным, — шиповник не цветет в апреле. Тэхен едва заметно вздрагивает. Ну разумеется. Даже самый реалистичный сон имеет искажения: что-то забывается и отбрасывается за ненадобностью, что-то, напротив, становится четким и выходит на передний план, а что-то обрастает новыми деталями и несуществующими подробностями, которые играючи подкидывает подсознание. Однако раз уж в его сон вмешался сам Чон Хосок, причем столь открыто, не может быть, чтобы брошенная под конец фраза оказалась единственной подсказкой. Проверить семейные архивы, чтобы найти сведения о могущественных артефактах? Да их сотни! И почти каждый будет полезен «магам, возжелавшим мирового господства». На то, чтобы составить список, проверить местонахождение каждого артефакта и причастность к нему Братства, уйдут недели, если не месяцы! Нет, Тэхен почти уверен, что Хосок наверняка оставил для него что-то еще — какой-то намек, чтобы сузить поиски. Но что именно? Он мысленно прокручивает события из сна еще раз: вот они с Чонгуком прощаются с дядей, идут по дорожке к общежитию и встречают Хосока. Могут ли дождь и ветер что-то значить? Нет, они были и в реальности. Что еще? Тэхен принимает душ, возвращается, Хосок сидит за столом, Чонгук читает мангу у окна, потом задергивает штору… Может, что-то в комнате? В обстановке? Или стоит искать в самом разговоре? Какой-то шифр? Тэхен переводит взгляд на томик манги, лежащий на покрывале рядом с чонгуковым бедром. — В тот вечер ты читал мангу… «Сокровище ангела», — медленно говорит он. — Ты помнишь, о чем она была? — Ты имеешь в виду «Обитель ангелов»? Забавная, но глупая вещица, — Чонгук пожимает плечом. — Бросил спустя пару томов. Ничего не имею против ангельских инцестов и реинкарнаций, но некоторые идеи… — Нет, — перебивает его Тэхен, — «Сокровище ангела». Десятый том. Черная обложка с крупными золотыми цепями. О чем была эта история? Рука в его волосах останавливается. — Тэхен, я никогда не читал такую мангу. Даже не знаю, существует ли она, — Чонгук заглядывает ему в глаза. — Тебе приснилось, как я ее читаю? — Да, и теперь думаю, что неспроста. Шестеренки в его мозгу начинают крутиться с удвоенной силой. Почему Хосок не сказал прямо, что Тэхен должен найти в архивах — не захотел? Или же не смог? Идет ли речь о чем-то настолько запретном, что Хосок не может говорить об этом даже во сне? «Сокровище ангела», цепи, число «десять» определенно должны ему на что-то намекнуть, но на что именно? С сокровищем более-менее ясно — вероятно, речь идет об артефакте, важном для жителей Верхнего мира. Цепи, возможно, намекают на форму или его назначение. Но что означает «десять»? Десятая страница? Десятая книга? Десятая полка? Десятая заповедь? «Думай, Тэхен, думай». — Ты пялишься в стену. Он поднимает на Чонгука взгляд: — Ты знаешь какой-нибудь артефакт, который подходит под описание «сокровище ангела»? — Любой, способный ослабить или уничтожить демона, — Чонгук пожимает плечом. — Навскидку могу припомнить около пятидесяти, включая Цепи Астарота, которыми владеет Сокджин. — Разве Цепи Астарота не созданы демоном? Мне казалось, происхождение «сокровища» должно играть для «светлых» важную роль. Они наверняка сочли бы демонический артефакт скверной или чем-то вроде того. Чонгук улыбается с оттенком снисхождения: — Ты слишком хорошо думаешь об этих тварях, душа моя. Они ухватятся за любой шанс уничтожить мою расу и будут по-прежнему сиять своей мнимой праведностью. Значит, происхождение роли не играет… жаль, это значительно бы сузило поиск. За сотни лет маги создали множество артефактов, предназначенных для ослабления или контроля демонов, вот только действительно стоящие можно пересчитать по пальцам. Тэхен вздыхает: ничего удивительного; никто не уничтожает демонов больше и успешнее них самих. Но поиску это знание совершенно не помогает. — Что ж, хорошо. Пойду поищу в своих сборниках. Если не найду ничего подходящего, наведаемся в библиотеку дяди Гина, — Тэхен соскальзывает с постели на пол. — А ты проверь, есть ли манга с таким названием. И если она существует, достань все выпущенные тома, — он оборачивается. — О, и сходи проведай Намджуна. Если Чимин не очнется через час, начнем без него. — Тэхен, я выполню любой твой приказ, но ты уверен, что это действительно стоящая подсказка? Хосок ведь даже не сказал тебе, связана она с текущим делом или с убийством твоей семьи, — Чонгук поднимается следом. — Не говоря уже о том, что с него станется просто пошутить. Он прав по всем фронтам, Тэхена гложут те же сомнения и вопросы, однако… — Я ни в чем не уверен, Чонгук, — честно говорит он, одергивая рубашку. — Но если есть шанс, что он оставил зацепку, я за него ухвачусь. Зайди в мастерскую, когда поговоришь с Намджуном — это просьба, а не приказ. — Принесу тебе горячего чаю. В квартире тепло, но выходя в коридор, Тэхен невольно ежится, словно наяву ощущая пробирающий до костей холод и яркий запах цветов шиповника. Что ж, по крайней мере, здесь гадать не приходится: шиповник — символ любви, отмеченной страданием, неразделенным чувством и непреодолимой преградой. Чертов Чон Хосок.

***

Когда Чонгук заходит в гостевую спальню, сидящий у постели Намджун даже не оборачивается, абсолютно недвижимый и безразличный ко всему, кроме человека перед ним. Чонгук не уверен, менял ли он позу хотя бы раз. — Воистину дьявольский пес, — хмыкает он негромко, зная, что непременно будет услышан. — Пришел по делу или поболтать? — спокойно отзывается Намджун. Чонгук подходит ближе. — Милорд просил передать, что подождет еще час, — он встает рядом и безразличным взглядом скользит по телу Пак Чимина. — Если твой ведьмак не очнется, он продолжит расследование без него. — Уверен, ты не расстроишься. — Я — нет, но по какой-то причине милорд считает, что Пак Чимин может быть полезен расследованию. — Тебе никогда не нравились ведьмы, да? — Намджун, наконец, поворачивает голову; его глаза напоминают Чонгуку черные воды моря Мертвых на границе Нижнего мира — такие же глубокие и непоколебимые. — И сейчас не нравятся, — подтверждает он вслух. — Как и тебе, разве не так? Намджун хмыкает: — Ты прав, — он распрямляет спину. — Терпеть не могу ведьм. — И все же ты здесь, — замечает Чонгук. — В должниках у ведьмака. — У ведьмы, — поправляет Намджун и добавляет: — Чимин мне не заемщик, он — предмет контракта. — Что? Но… — Чонгук осекается на полуслове. Верно, если подумать, тот никогда не утверждал, что должен именно Чимину: сказал лишь, что связан контрактом и оплачивает долг, а дальше они сами сделали вывод, показавшийся наиболее очевидным. Чонгук мысленно усмехается: искусство удобных формулировок истинно демоническое — приятно, что в этом Намджун своей сути не растерял. — Тогда кому ты должен? — спрашивает он вслух. — И что конкретно это за долг? — Одной ушлой и чертовски сильной ведьме, которая была неожиданно близка к тому, чтобы я назвал ее другом, — хмыкает Намджун. — Ее звали Пак Дасом. Коварная, как змея, свирепая, как тысяча гарпий. Иногда мне казалось, что она больший демон, чем я, настолько она порой была жестокой. — Редко услышишь от тебя столько комплиментов, — Чонгук не скрывает удивления. — Как вы познакомились? — Это было больше трехсот лет назад. Возможно, ты помнишь, тогда одна из жен губернатора Осе поссорилась с сыном герцога Зепара, и они устроили бойню на тысячу кровавых лун? Чонгук коротко кивает: вряд ли найдется хоть один демон старше трехсот, кто не слышал об этом. Несмотря на строгую иерархию и стремление к порядку, стычки в Нижнем мире происходят постоянно (иногда к неудовольствию высших чинов, а иногда и с легкой руки кого-то из герцогов или королей), но среди всех бессмысленных побоищ битва Тысячи лун известна как самое масштабное. Начавшись как типичная мелкая склока, виной которой послужила то ли неудачная шутка, то ли дурной комплимент, она каким-то образом умудрилась затронуть интересы многих демонических фракций, что в конечном итоге вылилось в практически легендарное сражение. Сам Чонгук в бой не вступал, поскольку получил прямой запрет от господина своей фракции, решившего сохранить нейтралитет (сиречь развлекаться, глядя, как идиоты рвут друг другу глотки), а вскоре и вовсе благополучно свалил в Срединный мир, откликнувшись на призыв очередного контрактора, и развязку не застал — лишь слышал, что сам фельдмаршал Небирос был вынужден вмешаться, чтобы наконец урегулировать конфликт. — Тогда я бился в составе одного из миротворческих отрядов короля Баэля, — продолжает Намджун, и Чонгук мысленно усмехается, верно расшифровывая «миротворческий» как «уничтожить всех несогласных», — и в процессе порешал парочку братьев любовника одного из южных графов. Любовничек затаил обиду, и я решил переждать лет двадцать в Срединном мире, пока тот не успокоится. Откликнулся на призыв и угодил в капкан — какой-то чокнутый пернатый надоумил таких же чокнутых святош намалевать в лесу круг и призвать демона, чтобы совершить благое дело во славу Господа — то есть расчленить меня и убить. Я их, конечно, всех до единого прикончил, а пернатого заставил сожрать свои крылышки, но они успели меня хорошо потрепать да так, что я чуть не сдох. — Тогда ты и встретил Пак Дасом? — Да. Эта фурия ворожила на соседней опушке и примчалась на крики. Увидела полумертвого меня, притащила к себе в дом и выходила. Так и сошлись, — на чужом лице появляется намек на улыбку. — Она была совсем девчонкой тогда. Юная, смешная и такая шумная, от ее криков у меня всегда уши вяли, а как заладит что-нибудь про травы, созвездия или зелья, так хоть на стену лезь. Но песни пела очень славно: звонко, напевно — красивее, чем многие менестрели, коих мне доводилось слышать на королевских пирах. До сих пор помню пару мотивов. Говоря о ней, Намджун выглядит поразительно одухотворенным — Чонгук никогда прежде не видел его таким вне пыла битв. Внутри ворочается неприятно-тоскливое чувство. Будет ли он сам выглядеть также через несколько лет? Обречен ли он вспоминать, после того как… нет, он не станет думать об этом. — Долг жизни, — медленно произносит Чонгук, — самый серьезный среди всех возможных. Даже мы не можем игнорировать его. Что именно ты пообещал ей за спасение твоей жизни? — Один приказ. Он не верит своим ушам. — Что? — Я пообещал Дасом, что если однажды ей понадобится моя помощь, я приду и исполню один-единственный приказ. — Глупец! — Чонгук невольно сжимает ладонь в кулак. — Ты осознаешь, что своими руками дал ей карт-бланш буквально на все, что угодно?! Она же ведьма! Она могла приказать тебе служить ей до скончания век… ах, подождите, ведь именно это она тебе и приказала! Какого ангела, Намджун? Тот переводит на него взгляд, в котором понимание мешается с долей снисходительности, словно он знает нечто, чего пока не осознает Чонгук. — Я прожил рядом с ней десятки лет, Чонгук, я прекрасно знал, что она за человек, — говорит он. — Разумеется, я осознавал все риски. Но она спасла мою жизнь, выхаживала меня вопреки заветам своей семьи, помогала мне набрать силу. Я умею быть благодарным. — И куда завела тебя твоя благодарность. Крутишься возле мальчишки, как ручная болонка! — Чонгук толкает языком щеку. — Пак Чимин — ее сын? — Внук. — Еще лучше, — он борется с желанием закатить глаза аж до соседнего города, раздраженный чужим идиотизмом, как вдруг застывает. — Подожди, это как-то странно. Она могла приказать тебе что угодно, почему предмет контракта — именно внук? Не сын или дочь, не она сама в конце концов? — Вероятно, потому что в момент, когда Дасом призвала меня, больше никого не осталось, а сама она была уже при смерти и с трудом могла говорить, — Чонгук смотрит вопросительно, побуждая продолжать, и Намджун поясняет: — Той ночью на ее семью напали. Несколько обученных магов и два десятка призванных бесов — шансов не было. Возможно, Дасом продержалась бы дольше, но она до последнего удерживала морок, чтобы спрятать Чимина, и не могла сражаться в полную силу. Чонгук мысленно присвистывает: чтобы контролировать двадцать бесов, нужно обладать колоссальной силой и ресурсами. Будь семья Пак трижды талантлива, она была обречена. — Так значит, за неимением других вариантов, она приказала тебе служить ее внуку? Намджун качает головой: — Нет, она приказала мне уничтожить тех, кто на них напал. А что касается Чимина, — он невесело хмыкает, — перед смертью Дасом заключила со мной контракт. В обмен на ее бессмертную душу я обязан защищать Пак Чимина до конца его текущей жизни. Чонгук смотрит на него неверящим взглядом. — Гребаная сумасшедшая, — выдыхает он. — Она не подумала о том, каково будет ее внуку всю жизнь жить под защитой демона, который сожрал душу его бабки? Даже я понимаю, что ты для него — не самая приятная компания. Пожалуй, он недооценил эту ведьму. Намджун прав: из нее вышла бы отменная демоница. — Дасом хотела защитить Чимина во что бы то ни стало, — тот в ответ лишь пожимает плечом. — Она знала, что приказ при желании можно обойти, но нарушить контракт я не смогу. Он был единственной гарантией того, что Чимин проживет столько, сколько ему отмерено. Что до его чувств… вряд ли Дасом вообще о них задумывалась. Она умела быть поразительно жестокой, особенно к тем, кого любила, — его лицо приобретает мягкое выражение, заставляя Чонгука задуматься о том, о чем думать ему совершенно не хочется. — Эту черту Чимин унаследовал от нее. Что ж, теперь картина становится яснее и, к чести Намджуна, куда логичнее. Чонгук не спрашивает, почему тот заключил контракт с поехавшей ведьмой: никто не откажется от вкусного обеда, который преподносят на золотом блюде. Сильная душа в обмен на пару сотен лет рядом с мальчишкой — мелочь, особенно вкупе с возможностью легально жить в Срединном мире. Для демона предложение весьма достойное. Не для Пак Чимина, конечно. Кто знает, действительно ли он рад тому, что выжил? Забавно, думает Чонгук, ранее он полагал, что это Намджун невольно связан со взбалмошным ведьмаком, но оказывается, что единственный, кто по-настоящему связан — сам Чимин. Впрочем, если чему-то и учишься, проводя свою вечность, так это тому, что в мире нет полностью черного или белого. Трагедия Тэхена, сломавшая несколько жизней, свела их вместе и обеспечила Чонгуку тринадцать славных лет в Срединном мире и контракт с яркой и сильной душой, позволила найти человека, достойного зваться его господином, и быть рядом с ним. Хорошо это или плохо? Контракт, который связал их, подарит Тэхену возмездие и долгожданный покой и одновременно заберет его у Чонгука, лишив того покоя навечно. Хорошо это или плохо? Тэхен бы подобные размышления точно не одобрил. Возможно, разозлился бы и приказал что-то заведомо глупое, как делает всегда, когда сталкивается с чем-то, что заставляет его думать о своих чувствах, говорить о них или просто чувствовать. Чонгук находит эту его черту очаровательной и, если быть до конца честным, разве он сам не такой же? Отличие меж ними лишь в том, что Тэхен не хочет чувствовать, а Чонгук до недавнего времени даже не подозревал, что на это способен. — Намджун, я должен спросить. Пак Дасом была… — произносить это отчего-то трудно, и Чонгук раздражается сам на себя, — она была твоим шансом? — Что? Нет, — Намджун качает головой. — Никогда. Я всегда буду помнить о ней и, наверное, мог бы назвать ее своим другом, но… нет. Нет? Но ведь… его рассказ о ней, нежность в голосе и во взгляде, десятки лет рядом, согласие защищать ее внука — все симптомы совпадают! Однако не успевает Чонгук задать новый вопрос, как Намджун продолжает: — Если бы я рассматривал ее как свою спутницу, то никогда бы не позволил ей умереть, — он улыбается краем губ. — Я ведь дьявольский пес, Чонгук. Я никогда не отпускаю свою жертву. И я сделал бы все, чтобы она осталась в живых, если бы действительно этого хотел. Поэтому нет, Пак Дасом не была моим шансом. Чимин — мой шанс. Хотя я думал, это и так очевидно. Чонгук невольно сглатывает. — Ты не спас ее из-за него? Это началось уже тогда? — Нет, — легко откликается тот, — она хотела мести и защитить внука, а я мог дать ей и то, и другое. Ее жизнь была для меня ценна, но не настолько, чтобы идти против ее желаний. Что до Чимина… я знал его с младенчества, но это произошло многим позже. И знаешь, Дасом была плоха в предсказаниях, но порой мне кажется, что именно на такой исход она и рассчитывала. — Если она знала хоть что-то о демонической любви, вряд ли пожелала бы ее кому-то из близких, — сомневается Чонгук. — Впрочем, как знать, порой мне трудно постичь людские мотивы, — он вновь смотрит на Чимина, скользя по его фигуре долгим, оценивающим взглядом. Стройная фигура, острая ключица, виднеющаяся в вырезе свободной рубашки, полные губы, серебристые волосы, сияющие в свете лампы блестки на светлой коже — красота хрупкая и одновременно чувственная. С таких пишут на полотнах юных искусителей, что вводят честных мужей во грех. Привлекательный, этого не отнять, однако к внешности прилагается характер, а тот у Чимина отвратительный. Что в нем такого, чтобы пленить дьявольского пса? Чонгук не понимает. Он не озвучивает свои мысли, уверенный, что Намджун и так догадывается, о чем он думает. Спрашивает о другом, более насущном: — Что ты планируешь делать дальше? С ним, с вами. Сейчас ты связан с ним контрактом, и он никуда от тебя не денется, но его жизнь не бесконечна. Намджун поводит плечом, будто Чонгук говорит о чем-то незначительном, но его фигура становится напряженнее, а взгляд темнеет. — Я уже говорил, Чонгук: я никогда не отпускаю свою жертву. И если мы с Чимином связаны до конца его жизни, значит, мне нужно сделать так, чтобы его жизнь не закончилась. Все просто. Чонгук смотрит на него, как на сумасшедшего. — Ты… собираешься сделать его бессмертным? — выдавливает он. — Как? Ты ведь не планируешь… — Эликсир бессмертия, — Чонгук хочет рассмеяться ему в лицо, но Намджун выглядит пугающе серьезным. — Ты ведь знаешь о Юнги, верно? Об одном из приближенных герцога Астарота? — О том, что он работал над эликсиром во время одного из контрактов? Слышал, — он складывает руки на груди. — Кажется, все закончилось стандартно для тех лет: кучей смертей и жертвоприношением, а эликсир в итоге так и не создали. Намджун коротко кивает: — В целом верно, но мало кто знает, что формула была завершена и, более того, что она работает. — Откуда такие сведения? — От самого Юнги. Он рассказал об этом еще лет триста назад, но тогда мне было плевать на бессмертие, и я не расспросил подробно. Когда понадобилось, я уже не мог покинуть Срединный мир, и вызвать его сюда отчего-то тоже не вышло, поэтому пришлось искать второго создателя эликсира. Тот, кстати, сейчас сидит в соседней комнате. Чонгук широко распахивает глаза — Намджун сегодня бьет все рекорды по количеству неожиданных новостей. — Сокджин…?! — снова кивок. — Но… — Помнишь, он сказал вам, что знаком со мной? Вот главная причина. Хотя признаюсь честно, мне просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте, иначе я бы не смог его найти — Цепи Астарота полностью глушат демоническую силу. — Что он попросил за эликсир? — любопытствует Чонгук. — Ничего. Он мне отказал, — Намджун невесело усмехается. — И в формуле, и в самом эликсире. Болтал что-то о том, что не собирается нарушать чужую свободу воли. Сказал прийти к нему как-нибудь вместе с Чимином и исчез. До вчерашнего дня я его больше не видел. Чонгук приподнимает бровь: — А почему ты сразу не пришел… — ответ приходит в голову еще до того, как он заканчивает вопрос. — Михаилов меч тебе в зад, Намджун! Ведьмак до сих пор не знает? Ты вообще планируешь оповестить его о том, что, на минуточку, решил сделать его бессмертным? А если он не хочет бессмертия? Намджун одаривает его внимательным взглядом с ярким оттенком удивления, словно поражен самим фактом вопроса. Словно Чонгук вдруг спросил нечто, выходящее за рамки разумного. — Даже если так, — аккуратно отвечает тот, — что это изменит? В каком смысле «что», хочет спросить Чонгук и уже открывает рот, как вдруг понимает, что Намджун абсолютно прав. Если Чимин узнает о его плане и согласится с ним, то ничего не изменится, а если не согласится, то может стать непредсказуемым и даже попытаться в саботаж, что в конечном счете на исполнение плана не повлияет, но доставит лишних проблем. Поставить его перед фактом — куда логичнее и безопаснее. Позиция Намджуна понятна: он уже обречен на Чимина — если тот умрет, Намджуна ждет вечность, полная боли и страданий — никто не пожелает себе такой судьбы. А что касается желаний самого Чимина… когда демоны заботились о чужих желаниях? — Ничего, но раз уж мы говорим о романтике… тебя не смущает, что он может тебя возненавидеть? — Может? Он определенно меня возненавидит, — Намджун предвкушающе улыбается. — Жду не дождусь, когда увижу его ярость, Чимин прекрасен, когда буйствует. Уверен, он ни одной целой кости в моем теле не оставит, — он с нежностью гладит того по щеке. — Будет больно, но нет ничего, что я не смог бы принять из его рук. — И тебя устроит его ненависть? — Злость и ярость проходят, — отзывается беспечно. — Люди сжигают мосты из-за обид, потому что их век короток. Но что значат обиды перед лицом вечности? Она растворяет целые цивилизации. Пройдет всего лет сто или двести, и Чимин успокоится. К тому же, в том, что касается любви, он до смешного похож на нас, — Намджун беззлобно усмехается. — Даже сейчас он так жесток ко мне лишь потому, что думает, будто я с ним лишь из-за навязанной связи. — Ты мог давно развеять его заблуждения. — Мог, но его страдания так красивы, — и снова улыбка. — Зачем лишать себя удовольствия? Впрочем, я никогда не скрывал свои чувства намеренно, просто Чимину никогда не приходило в голову спросить о них прямо. Чонгук сухо сглатывает. О любви среди демонов говорят редко и всегда с опаской. Кто-то втайне о ней мечтает, но большинство страшится сильнее смерти. Демонические ученые до сих ведут споры, о том, что есть для их рода любовь: естественное свойство, рудимент, доставшийся от неких далеких предков, дар — так называемая «последняя милость» — или же хитрое проклятье. Чонгук — не ученый и о подобных материях задумывается редко, но знает одно: демоническая любовь не похожа на ту, что тысячелетиями воспевают люди. Она безумна, неистова, эгоистична и постоянна. Лишь кто-то достаточно сумасшедший способен ее вынести. — Что ж, я был не прав, посчитав оплату долга твоим бременем, — говорит Чонгук вслух. — Тебе ангельски повезло, Намджун. — Это так, — соглашается. — Чего нельзя сказать о тебе, — он поднимает голову, глядя Чонгуку прямо в глаза, — демон, влюбившийся в своего контрактора. Что ты планируешь делать, Чонгук? Тот мгновенно напрягается. «Ты всерьез решил, что Тэхен — мой шанс?» — хочет спросить он с привычной усмешкой. Хочет твердо сказать: «Ты ошибаешься». «Мне еще нужно выполнить задание, поговорим лет через сто», — и хлопнуть дверью. Но чужой пристальный взгляд вспарывает кожу, словно остро заточенный клинок, отсекая всякое желание играть в паяца. И лгать уже слишком поздно, понимает Чонгук. Прежде всего — самому себе. Он засовывает руки в карманы, сжимая их в кулаки, и придает лицу нарочито безразличный вид. — Что значит «что я планирую делать»? Контракт есть контракт, — небрежно бросает он, чувствуя накатывающую, как цунами, бессильную злость. Вопрос Намджуна — точно насмешка, унизительная пощечина победителя тому, кому повезло меньше. Контракт абсолютен. Никто не может его разорвать. Никто не может от него уклониться. Контрактор не может не заплатить назначенную цену, исполнитель не может отказаться от платы. Так как смеет Намджун спрашивать, заведомо зная, что Чонгук не может сделать ничего, кроме… — Я заберу его душу, — говорит он. — Хочу я того или нет. Чонгук едва сдерживается от желчного ответа, потому что в противном случае все закончится дракой, а разрушать дом Тэхена он совершенно не хочет. В конце концов здесь его редкие книги и любимая кофемашина. — Не пойми меня неправильно, Чонгук, — примирительно произносит Намджун, видимо, ощутив, как сгущается его аура. — Но смирение — не твоя черта. Мне неведомо, как именно сформулирован твой контракт, но хочу, чтобы ты знал. Если ты решишь искать выход, я окажу любую помощь, которая не подвергнет угрозе Чимина или меня самого. Это мое обещание. Очаровательно. Просто великолепно. Спешите видеть: любовь превратила древнего демона в неподражаемого альтруиста! Теперь он щедро сыплет соль на открытые раны и снимает с деревьев котят! Возможно, думает Чонгук, он должен быть благодарен Намджуну, но все, что он сейчас чувствует — желание разорвать его на части. — Ты и правда глупец, Намджун, — выплевывает он. — Глупый везучий пес. Комната вдруг кажется слишком маленькой и душной. Чонгук отступает назад и, развернувшись, идет к двери. Ему хочется выпрыгнуть в окно и мчаться по крышам до самого рассвета; может быть, заглянуть на одну из подпольных арен или нарваться на потасовку, но оставить Тэхена наедине с двумя Высшими демонами? Немыслимо. Он не выдержит и пары минут — сорвется обратно и, как теперь уже знает сам, далеко не из-за контракта. Что ж, ему все еще есть чем заняться. — Дай знать, если что-то решишь, — звучит ему в спину. Чонгук не отвечает. Молча выходит в коридор и, закрыв дверь до щелчка, застывает на несколько долгих мгновений. Рот искривляется в горькой усмешке. Даже если у Намджуна ничего не выйдет, у него есть еще, по крайней мере, двести лет. Счет Чонгука пошел на недели. Осознание этого заставляет жестокое демоническое сердце гореть огнем.