В ореоле тьмы

Антонин

      Тьме нравилось то, что происходило вокруг. Беспорядочность, хаос, забирающий жизни. Удар, еще удар. Блок. Замарать руки порой просто необходимо. Пока магия в бесконтрольном смерче уничтожает все вокруг, пустить кровь руками бывает лучшим вариантом.       Мальчишка сам вылетел на него. Скрывшийся от Адского пламени, он увернулся и снова бросился к ним. Поздно! Ее нет.       Для них ее больше нет.       Они потеряли свою драгоценную грязнокровку, и он никогда не забудет боль, мелькнувшую на обожженном лице Уизли, когда он понял, что опоздал. Крик отчаяния, с которым тот бросился на него. И удивление, когда почувствовал загнанный нож себе в живот.        Что Антонин хорошо понимал, так это самоотверженность, с которой мальчишка продолжал ему противостоять. Отхаркивая кровь, злясь и ненавидя, но продолжая драться. Этого мальца тоже вела ненависть. Так чем он отличается от него?       Возрастом? Дети ли они? Да, он видел ребенка. Там, где-то глубоко внутри, видел дите, которое иногда пробивалось бесконтрольным страхом в глазах и наивной надеждой спасти подружку. Но они уже не были теми детьми, которых он встретил летом девяносто шестого. Те маленькие воины выросли в большую проблему, полноценных врагов, которых он должен уничтожить.       От жара адского пламени, охватившего весь дом, было больно дышать, легкие горели, губы пересыхали. Прямо рядом с ними упала охваченная огнем балка, едва не задев обоих. Надо кончать с ним. Антонин подставил нож к горлу Уизли.       — Зря ты пришел сюда, мальчик, — тихо проговорил Долохов, глядя, как струйка крови стекает изо рта по щеке к уху.       — Я пришел бы сюда снова, — выплюнул Рон хрипло и слабо, прижимая руку к животу, из которого Антонин не слишком аккуратно выдернул нож, и теперь сквозь пальцы пробивалась горячая темная кровь.       — Тони!       — Антонин!       Его звали друзья. Долохов прислушался, а затем зло хохотнул:       — Твои ушли без тебя.       — И я, черт возьми, безумно этому рад, — прохрипел Уизли.       Антонин убрал нож, утерев пот со лба, и вздохнул. Лучше доставить его Лорду. Еще один близкий друг Гарри Поттера, пойманный им, вознесет Долохова до небес. Если не сдохнет раньше.       — Никто не оценит твоей самоотверженности, — выплюнул Тони, перехватывая руку Уизли, который воспользовался отсутствием прямой угрозы жизни и дернулся, желая уйти из-под контроля Пожирателя.       Рон сдавленно промычал и выдавил:       — Ты думаешь, это все ради оценки? Трофеев? Перелома в войне? Бред.       — Тогда?..       — Ради нее, черт подери! Ради той, кого ты сейчас обрек на смерть, как и мою сестру, — повисло молчание. Рон закашлялся кровью, но хрипло продолжил: — Ее будут оплакивать. Меня будут оплакивать. Вы сломите нашей смертью их дух. Но ненадолго. Им есть ради кого сражаться. А вот у тебя это есть?       Зеленые глаза холодно впились в искаженное болью лицо, изувеченное магическим ожогом с левой стороны. Захотелось прямо сейчас свернуть ублюдку шею. Вот поэтому он обычно никогда не болтает во время боя. Сверху угрожающе заскрипела балка, соревнуясь с ревущим пламенем в громкости. Но тихие слова мальчишки он услышал отчетливо.       — Кто тебя будет оплакивать? Чей дух подкосит твоя смерть…       Уизли прикрыл глаза, слабея. Пламя вокруг пожирало остатки дерева, рушило кровлю. Балка над ними с жалобным треском надломилась, искры полетели во все стороны, а огромные куски дерева начали рушиться прямо на них. Антонин выпустил Уизли и успел увернуться, перекатился, сгруппировавшись, чтобы избежать ожогов. Поднял голову, чтобы убедиться, что пламя пожирает тело пленника, но там уже никого не было.       — Да блядь, — простонал он себе под нос, сжимая зубы, но времени на досаду не было, потолок продолжал обрушаться огненным дождем. Нужно выбираться.       Его друзья напряженно выдохнули, когда он вышел из объятого огнем и дымом дома. Три темные фигуры стояли поодаль, под деревом, наблюдая за бушующим пламенем. Маски они сняли, ждали его, не бросаясь в огонь бездумно, как и положено, Лестрейндж-младший и Селвин прикуривали сигареты.       — Взяли кого-нибудь? — вдохнув свежего воздуха, спросил Тони, хотя уже знал ответ.       — Все ушли. Девчонка? — Руди стоял, привалившись к дереву. Судя по его позе, он был ранен, лицо искаженно и напряженно.       — Уже у Лорда.       Долохов почти почувствовал, что все чуть выдохнули и расслабились. Если бы она погибла или сбежала, пострадал бы не только он. Антонин наклонился и уперся руками в колени, чувствуя тошноту оттого, что наглотался дыма. Легкие горели.       — Нам надо к Хозяину сейчас же, — взгляд Селвина был неспокоен, и его сложно было винить в этом. Они облажались. Их нашли. И пленных нет.       Фениксы еще никогда не подрывали авторитет старой гвардии Пожирателей так, как в последние пару недель. И что-то подсказывало Антонину, что плен девчонки будет только раскручивать этот неконтролируемый снежный ком.       — Сначала нужно понять, что ему сказать, — Рабастан многозначительно взглянул на товарищей.       — Кто. За этим. Стоит, — медленно, с расстановкой, озвучил мысли собравшихся Селвин. Антонин выпрямился и поморщился от боли внутри — с темной магией он лишканул.       — Предатель либо среди самых близких, либо это все же…       — Все же, думаешь, женушка права? — усмехнулся Руди и тут же снова поморщился.       — Снейп, — протянул Рабастан в отвращении, а потом затянулся.       — Покончим с этим выродком сегодня, — Селвин поднял на товарищей решительный взгляд.       Антонин кивнул, понимая, что покончить со Снейпом будет непросто, и уж точно они не сделают это сегодня. Но если в этом замешан он, то его смертный приговор только что вступил в силу. Он, чуть прищурившись, осмотрел боевых товарищей — пусть это лучше будет Снейп, чем кто-то из них. Убивать вернейших друзей, с которыми сражался бок о бок не один десяток лет, он бы не хотел. Гораздо легче убить двуликого змея, который никогда не был ему близок.       Пламя ревело, небеса разверзлись мелким дождем, которому не под силу было потушить пожар. Антонин поднял голову, подставляя влаге лицо, а внутри расползалась такая досада, что захотелось напиться. Но утопить все неудачи в водке он сможет позже. Сейчас нужно пережить аудиенцию у Риддла.

***

Гермиона

      

      Она вывалилась на ледяной каменный пол, тяжело дыша от бушующих внутри эмоций. Шум битвы, рев огня — все стихло.       Рон. Душа обливалась кровавыми слезами. Не хотелось верить в то, что его поглотило адское пламя. Нет, только не так просто, не так глупо.       Лежа лицом в пол, Гермиона зажмурилась, отгоняя плохие мысли, беря под контроль эмоции, обращаясь к окклюменции. Нужно прийти в себя. Она знала, куда ее отправили, где затаилось главное зло. Послышалось шуршание мантии вдали, приятно потрескивал камин, перемешиваясь с тяжелым дыханием Гермионы. Поднявшись так резко, как только смогла со связанным телом, она быстро осмотрелась и сразу встретилась взглядом с красными холодными глазами. Волдеморт, сидевший за длинным столом, стоящим посреди комнаты, смотрел на нее, немного склонив голову. Гермиона видела его вживую впервые за два года, с момента битвы за Хогвартс. Она замерла, не в силах отвести взгляд.       Здесь не было никого кроме них — ни охраны, ни приближенных. Не будь она связана, то бросилась бы на него с голыми руками, лишь бы использовать эту попытку убить его. Прекратить эту войну. Вряд ли бы у нее хоть что-то вышло. Но шансы выжить у нее в любом случае никакие. Она понимала, что сейчас ее ждет. Смотрела в эти горящие ненавистью алые глаза и видела свое будущее.       Кровь. Пытки. Смерть.       А потом Волдеморт вдруг опустил голову, потеряв к ней интерес и снова вернувшись к пергаменту, что был у него в руках. Словно она не стоила его внимания, словно ее не существовало для него.       Какой бы знающей обо всех последствиях Гермиона ни была, сколько бы ни готовилась вместе с остальными к таким ситуациям, сейчас она просто пыталась справиться с паникой внутри. Со страхом. С навалившейся на нее ответственностью.       Волдеморт был устрашающим. Не только своим человекоподобным образом. Он был самой тьмой, холодом, пропастью. Только глядя на него вот так в упор, будучи близко к нему, можно было ощутить это необычное чувство, знание и уверенность, что он нечто большее чем человек, волшебник. Это сложно было описать, но от него фонило магией и силой, противной Гермионе, другой. Оливандер говорил, что Волдеморт творил великие дела, ужасные, но великие. Только сейчас Гермиона ясно поняла, что Волдеморт раздвинул любые границы применения магии, стерев все правила к чертям, и это неимоверно пугало.       Поэтому, с благодарностью принимая эти спокойные несколько минут, Гермиона с силой сжала кулаки, собирая волю в кулак и дыша через нос. Ну что ж, чему быть, того не миновать. Она знает, как справиться с этим, как обвести их вокруг пальца. Свою последнюю роль она отыграет на славу.       К тому моменту, как где-то вдалеке стукнули массивные двери, послышались шаги, нарастающие отрывистые мужские голоса, Гермиона уже полностью совладала со всеми эмоциями и просто ждала. В тишине, в которой находились они с Волдемортом, было хорошо слышно, как те спорили, кто-то злился, повышая голос, но слов было не разобрать из-за эха.       Двери с грохотом стукнулись о стену, и в залу вошли четверо мужчин во главе с Долоховым. Оба Лестрейнджа и Селвин. Они, все еще свободно переговариваясь, подошли к Волдеморту и, замолкнув, поклонились. Антонин провел рукой по лицу, измазанному кровью, и тяжело вздохнул, глядя на своего Лорда.       — За ней пришли.       — Сколько?       — Семь человек.       — Взяли кого-то?       Долохов поджал губы и резко мотнул головой.       — Сразу ушли, как только ее отправил сюда, не пытались продолжать битву.       Внимание мужчин немедленно обратилось к Гермионе. Она не отвела взгляда, всматривалась в каждого. Ей было интересно, как строится их общение с Волдемортом.       — Жертвы?       Мужчины переглянулись.       — Нет, милорд.       Темный Лорд встал, обходя стол, и двинулся в сторону Гермионы. Он намеренно не смотрел на своих подданных.       — То есть банда предателей крови напала на моих лучших людей и осталась целой?       Тишина, нарушаемая лишь треском камина, казалась тяжелой и вязкой.       — Да, милорд, — склонил голову Селвин.       — Мы думали, у нас есть время. Были осторожными. Среди них был Бруствер, мы не хотели его убивать, чтобы доставить вам…       — Но не доставили! — рявкнул Темный Лорд, не давая Лестрейнджу закончить.       В это время он медленно приблизился к Гермионе и остановился буквально в шаге от нее, что его длинная мантия касалась ее босых ног. Он возвышался над ней и смотрел как на противное насекомое.       — Может, мы потому до сих пор не перебили их, словно крыс, потому что мои люди растеряли всякую хватку?       Его глаза загорелись еще более алым цветом, а губы побледнели. Его злость проявлялась отовсюду. Потянуло холодом, хотя раньше в комнате было так тепло, что Гермиона согрелась впервые за эти дни, из углов поползла тьма, воздух словно сгустился.       — Я подвел вас, милорд. И приму наказание.       Долохов шагнул вперед, оставляя своих товарищей позади, и опустился на колени.       — Вы все подвели меня, Антонин. Вы все…       Он обернулся и посмотрел на своих Пожирателей. Потом выплюнул:       — Вызывайте ближний круг. И юных Пожирателей. Может, от них будет больше проку, чем от вас.       Гермиона неотрывно следила за тем, как Антонин немедленно задрал рукав и прикоснулся к метке, чернеющей на его предплечье. Знак сразу взвился и зашевелился под кожей. Она не успела удивиться, что Долохову позволено вызывать через метку последователей Лорда, как вдруг почувствовала хватку в своих волосах и красные глаза напротив, в которых тут же растворилось ее сознание.       Их магия, совершенно противоположная по своей сути, столкнулась и взорвалась внутри ослепительным светом и звоном в ушах. Глаза защипало, Гермиона старалась собраться, не отвлекаться на странные ощущения, которые испытывала от соприкосновения с силой Волдеморта.       «Темный Лорд не различает светлые эмоции. Он действительно недооценивает и высмеивает любовь, потому что не знает, что это. Он не может ее распознать, и она становится невидимой. Он не понимает, какой силой может обладать это чувство. Используй это знание, чтобы защитить их, Гермиона».       Она знала, как ей нужно действовать, но ни разу, сколько бы тренировок с Северусом не пережила, ей не было настолько больно. Волдеморт врывался, безжалостно сметая на своем пути все, даже несмотря на то, что она даже не пыталась удержать щиты. Что бы с ней было, вздумай она просто противостоять ему, страшно было представить. Перед его силой, что подавляла сознание, воспоминания, защиту и саму магию, таяло все. Только сейчас она поняла, про что говорили Гарри и Северус, когда описывали, каково это — чувствовать его в своей голове. Он был как бурильная машина, крушащая своим натиском любые породы. Никакие окклюментные стены не справятся с таким натиском.       Кажется, Гермиона кричала. Истошно и громко. Но не была уверена, в своей голове или по-настоящему. Давление усиливалось, ей казалось, что еще немного и ее голова взорвется. Особенно невыносимо становилось, когда он начинал злиться еще сильнее. Его было слишком много, он распирал ее изнутри.       Но она знала, что у него ничего не получается. Что сколько бы он ни терзал ее воспоминания, ему не удавалось ни за что зацепиться. В любом важном воспоминании, которое ему удавалось захватить, Гермиона зацеплялась за самого дорогого человека и вереницей воспоминаний показывала ему совсем другое. Объятия, смех, посиделки, она не давала Волдеморту пробиться к важному, при этом даже не закрывая воспоминания. Она просто уводила важное, прятала, убирала подальше, за самые светлые и лучшие воспоминания. Зацикливалась на них и снова и снова приводила к тому, что было дорого. К людям, но не информации. Она защищалась любовью, словно щитом, горько усмехаясь от мысли, что Дамблдор был бы ею доволен.       «Твоя магия, Гермиона, уникальна. Ты каким-то образом умеешь открывать в себе истинную, изначальную, древнюю магию, которая была давно позабыта, потому что люди не могли ее использовать так, как им хотелось. Ее великая сила направлена не на разрушение или подавление, а на защиту. Именно поэтому у тебя так развиты защитные заклинания, именно это ты можешь использовать и закрыться от Волдеморта, закрыть свои воспоминания и ценную информацию за тяжелой дверью, к которой он никогда не сможет подобрать ключ, ведь он даже не догадывается о том, что такое может существовать, ему недоступна такая магия. Большинство мест, где останавливается Волдеморт, стоят на таких источниках магии, Малфой-мэнор или поместье Лестрейджей. Он чувствует эту силу, но не может к ней прикоснуться, а ты можешь... используй это».       Неожиданно все прекратилось. Гермиона увидела очертания комнаты, темнота отступала, рябью прошлось пространство и все кончилось. Глаза болели, голова раскалывалась, казалось, что ее что-то разрывает изнутри. На губах чувствовался привкус крови и слез, но могло быть и хуже. Она, по крайней мере, еще не пускает слюни. Волдеморт стоял рядом с ней на одном колене, все еще сжимая в руках ее волосы. Она не чувствовала боли от натяжения, потому что внутри все взрывалось невыносимой мукой.       Ему тоже было плохо, она видела это и, несмотря на свое состояние, не могла отвести от него взгляда. Наблюдала за мощью, которую он олицетворял, и не верила, что у нее получилось. Гермиона едва сдержалась от зловещей ухмылки — не стоит дразнить зверя понапрасну. Она смотрела, как струйка почти черной крови медленно стекает по его бледным губам, его глаза были прикрыты, он словно оглушенный, еще пару мгновений стоял, не двигаясь. Потом его глаза распахнулись, впиваясь в Гермиону, и она приготовилась к следующему сеансу вскрытия мозгов, но он лишь выдохнул и, отпустив ее, встал на ноги, едва заметно качнувшись.       — Где Северус?       — Милорд… — вдруг осмелился заговорить Селвин. — Мы думаем, что это Снейп привел Фениксов. Больше некому.       — Некому? — Волдеморт повторил так тихо, что можно было подумать, что им кажется. — Антонин?       — Вы знаете о моих подозрениях, милорд.       Гермиона почувствовала, что ей нужно прилечь. Она медленно опустилась на пол, чем привлекла внимание Долохова. Их взгляды встретились. И вот ему она позволила себе подарить скверную усмешку, дающую понять, что ничего у их Лорда не вышло. Глаза недруга сузились.       — Снейп не выпрашивал у меня место, где находится твое убежище, мой старый друг. Это я его отправил туда.       — Мы понимаем, милорд, но вы знаете… — начал было Рудольфус, но его перебило яростное шипение.       — Молчать. Дождемся всех. Выслушаем Северуса, а пока… Приведите предательницу крови.       Гермиона затуманившимся взором смотрела, как Волдеморт садится в свое огромное кресло во главе стола, заметила дрожь его рук, проследила взглядом, как удаляются двое мужчин, исполняя приказ, как отводят глаза оставшиеся, стараясь не замечать слабость Хозяина. Она медленно прикрыла глаза в ожидании пытки куда более страшной, чем все что можно было сделать с ее телом. Она приготовилась увидеть Джинни.       

      ***

             Гермиона чувствовала, как голова готова расколоться на части, она горела в лихорадке. Но упрямо сжимала зубы, наблюдала за Пожирателями и их Хозяином. Они… не боялись его, точнее, не так… Они благоговели перед ним, уважали его. Может, любили? Они не кидали на Волдеморта испуганные взгляды украдкой, в глазах не таилась злость. Эти мужчины были расстроены, злы, раздражены, но готовы к наказаниям, принимали его гнев. Гермиона едва не застонала. Они безнадежны.       Долохов сидел по левую сторону от Темного Лорда, что-то говорил ему тихо, склонившись. Риддл поджимал губы, смотрел вдаль, но слушал. Он казался рассерженным и устрашающим, но это словно было направлено на весь мир вокруг, но не на Долохова в текущий момент.       Гермиона с отрешенным удивлением отметила, как менялось лицо Антонина, когда он говорил с Лордом, в нем появлялась какая-то необъяснимая мягкость. Подкатывала тошнота. Зрение фокусировать становилось все труднее. Как же она ненавидела легилименцию как вид магии.       Еще из коридора она услышала плач и, превозмогая боль, поднялась, опираясь руками о холодный пол. Она все еще была неудобно связана.       Это была не Джинни. Нет. Не могли они ее сломать за пару недель… Горло онемело, не в силах кричать, говорить, плакать. Она с ужасом смотрела на девушку перед собой и не верила в реальность того, что видит. Не человек, лишь оболочка, которая каким-то чудом держится за жизнь.       — Джинни, — сдавленно вымолвила Гермиона, наблюдая, как бесконтрольные паника и страх заполняют взгляд Уизли. Никогда она не видела такого взгляда, такого выражения. Никогда не видела ее такой израненной. Все ее лицо было в крови, изувечено и искажено отеками и гематомами. Она попыталась что-то сказать, мотая головой и мыча, и Гермиона поняла, что у нее отрезан язык.       Холод растекся по внутренностям, приводя в исступление. Хотелось кричать, рыдать от несправедливости и количества боли. Она приподнялась, собираясь подползти к ней, но вдруг кто-то преградил ей путь. И Гермиона вдруг вспомнила, где она. Подняла красные от полопавшихся капилляров глаза, обрамленные мокрыми ресницами, и наткнулась на бесстрастное лицо Долохова, который теперь, оказывается, возвышался на ней, отрезая путь к Джинни.       Чары, связывающие ее, спали, пуская по телу болезненные покалывающие спазмы. Антонин присел перед Гермионой на корточки, медленно обвел взглядом ее лицо и четко произнес:       — У нас есть два варианта развития событий. Ты сотрудничаешь, и она умирает быстро. Откажешься, и это будет очень медленно и мучительно, а следом и тебя ждет та же участь. Поняла меня, детка?       Гермиона исподлобья глянула на ненавистного Пожирателя и скривилась:       — Иди к черту.       Он улыбнулся. Так, что по спине прошел холодок плохого предчувствия.       — Только после твоей подружки, — тихо произнес Антонин, подавая рукой какой-то неопределенный знак, и кто-то за ним твердо произнес:       — Круцио.       Нечеловеческий вопль ударил по перепонкам, глаза заволокло слезами, Гермиона задыхалась от беспомощности. Мир темнел. Долохов все еще сидел прямо перед ней на корточках, наблюдая за ее реакцией. Она смотрела в его холодные, равнодушные глаза, не отводя взгляда. Фокусируясь только на темной зелени его радужек. Вдруг он качнулся, приблизившись, его дыхание опалило щеку.       — Где Поттер? Где Штабы? Где Бруствер?       Его голос лишь на секунду заглушил крики, которые то превращались в хрипы, то в бульканья, рыдания и снова визг. Гермиона даже не представляла, что Джинни может так кричать. Долохов посмотрел на нее сверху вниз, а она лишь вздернула подбородок. По ее лицу градом текли слезы, но она смотрела исподлобья, враждебно, с ненавистью и молчала. Антонин вдруг схватил ее за волосы и потянул вперед, ближе к извивающейся фигуре, которую пытал Селвин. Рыдание вырвалось у нее из груди, она опустила голову, но Долохов обхватил ее подбородок одной рукой, второй зафиксировал волосы и заставил смотреть на извивающееся тело.       — Где Бруствер? Где Поттер?       Гермиона заставила себя слушать только его голос, чтобы не сойти с ума прямо в эту минуту.       — Ты ничего не услышишь от меня, — прорычала она, поворачивая лицо к Долохову, делая вид, что хочет посмотреть на него, пока говорит, но на самом деле, ей просто нужно было отвернуться. Их носы почти соприкоснулись, холод в его взгляде пронзил Гермиону. Как можно быть таким спокойным в эту минуту?       — Дай мне что-нибудь, чтобы я остановил его, — попросил Антонин так, что Гермионе на одно мгновение показалось, что он действительно этого хочет — остановить Селвина.       — Нам обеим все равно конец, — проговорила, всматриваясь в зеленые радужки цвета хвои.       — Но ты сама можешь выбрать свой, — его голос звучал убедительно, мягко, резонируя с жестким лицом.       — Я ничего из этого не выбирала, не выбирала оказаться здесь, — Гермиона говорила надрывно, задыхаясь от давящего на нервы крика. Она вцепилась в руку Долохова, словно он был ее якорем в этой реальности.       — Ты можешь остановить ее муки… — напомнил он мягко.       — И ты можешь, но никто из нас этого не делает, — горько сказала она, а затем, словно вспомнив, кто перед ней, Гермиона подалась вперед: — Хочешь убить ее или меня, Антонин Долохов? Сделай это. Так, как твоей черной душе больше понравится. Но ты никогда не узнаешь от меня, где Гарри.       Долохов не успел ответить, его отвлек Селвин, который опустил палочку, прекратив пытку. Антонин бросил на него вопросительный взгляд, потом опустил на девушку у его ног и поморщился. Это было слишком даже для него, на ней не было живого места, обычно до такого пленников доводили либо оборотни, либо парочка его товарищей, особенно ценивших жестокость. На этом этапе жертвы Долохова уже не дышали. Он показал Селвину два пальца, что, вероятно, означало двухминутную передышку.       Склонился к Гермионе, дернул ее за волосы, заставив тоже смотреть на Джинни Уизли, и поинтересовался с такой издевкой, что она подивилась, как могла думать еще несколько минут назад, что ему тоже может не нравиться происходящее.       — Тебе нравится, милая? Подумай, что у нее самое лишнее, через две минуты она этого лишится. Язык ей кто-то уже подправил. Что теперь? Может, руки?       Гермиона вывернулась из хватки и оттолкнулась от Долохова, упав на спину и ударившись копчиком. Он засмеялся ей в лицо и вдруг послышались еще смешки. Гермиона испуганно посмотрела вбок и поняла, что в зал прибыло уже больше десятка пожирателей. Конечно, ублюдки не могли пропустить такое зрелище.       Гермиона крепко зажмурилась и захватила верхней губой нижнюю, сильно прикусывая и не ощущая боли. Ее крупно трясло. Сколько она еще выдержит? Сколько еще будет длиться этот ужас, прежде чем Джинни запытают у нее на глазах?       Ей было бы легче, если бы в ней еще осталось хоть что-то от Джинни. Где ее несгибаемый дух? Ее Джинни сейчас бы моргнула ей, давая понять, что готова ко всему. Так, как могла только она. Они много говорили об этом, готовились к подобным ситуациям, Джинни говорила, что они всегда должны оставаться верными Ордену. Знала ли та храбрая девушка, которая убеждала ее не поддаваться на манипуляции, и обещавшая выдержать все, что выпадет на ее долю, что будет сломленная, спустя две недели плена лежать в собственных испражнениях, даже отдаленно не напоминая себя.       Гермиона потянулась к ней, и Антонин не остановил ее, вероятно, полагая, что это может усилить давление. Пока он не передумал, она подползла к Джинни, опустила голову, прижавшись лбом к ее лбу. Зашлась рыданиями, так, что показалось, в голове разорвутся сосуды.       — Джинни, прости… Прости…       Джинни открыла глаза и вперила дезориентированный взгляд в Гермиону, что-то промычала и покачала головой. Ее тело снова сотрясла неконтролируемая судорога, ее вырвало, но у девушки даже не было сил перекатиться, чтобы не захлебнуться. Гермиона быстро помогла ей перевернуться на бок и вдруг заметила за поясом металлический блеск.       Мгновение мозг обрабатывал увиденное, не в силах поверить, следующее мгновение разрезали шаги за спиной и холодный смешок. Время словно замерло, растянулось, как в замедленной съемке. Гермиона смотрела на кинжал.       Убить себя, чтобы обезопасить всех. Убить Долохова, просто чтобы увидеть, как этот ублюдок схватится за перерезанное горло, глядя на нее в неверии. Убить Джинни, чтобы избавить ее от предсмертных мук.       Два взволнованных удара сердца. Выдох. Быстрое движение руки.       Замах.       И четкий удар прямо в сердце.       Мир зашумел, завертелся. Послышались голоса. Долохов ударил ее, выбивая нож, а потом отшвырнул от себя, и Гермиона упала, но не оторвала стеклянного взгляда от девушки, под которой медленно расползалась кровавая лужа.       Это была не Джинни.