В ореоле тьмы

      Гермиона

      В глазах заплясали искры, а голову ультразвуком прострелила боль, когда ее затылок соприкоснулся с начищенным паркетом. Гермиона тут же сгруппировалась, защищая жизненно важные участки от ожидаемых ударов. Но все было не зря — она заметила, как Элис скрылась за дверью. Если ей удалось сегодня предотвратить одну смерть или уберечь от изувечивания душу, то она победила.       А ее очередная боль — справится.       Всегда справляется.       — Лим! — взревел над ней Долохов. — Не трогать!       — Сука! — плевался Селвин, склонившись над Гермионой, но приказа Антонина не ослушался. Хотя именно от его удара сейчас вся правая сторона щеки горела огнем, а где-то сзади расцветал новый синяк. — Ахриневшая грязь!       Она слышала веселые реплики Руди об этой ситуации, задыхающийся кашель Рабастана, возмущенные ее поступком маты Селвина, но не поднимала головы, опасаясь провоцировать их дальше.       Неожиданно ее подняли на ноги, резко дернув за воротник платья. Ткань жалобно затрещала, перекосившись и неудобно врезаясь под мышками. Часть груди оголилась. Антонин сильно встряхнул ее, как нашкодившего котенка, и Гермиона встретилась с его озлобленным холодным взглядом. А затем Долохов потащил ее за собой, под свист и улюлюканье своих поганых дружков. Похабные вещи летели им в спину и выводили Гермиону из себя — они вели себя на уровне неотесанных мужланов… а может, они такими и были, аристократы Волдеморта?       Она попыталась вернуть себе контроль над телом, но Долохов продолжал широко и быстро шагать, волоча ее за собой, будто она ничего не весила. Гермиона обхватила его запястье, пытаясь вывернуться. После очередной ее попытки он остановился и, в очередной раз встряхнув девушку, заставил посмотреть на себя.       — Тебе жить надоело, грязнокровка? — его глаза сверкнули стальным зеленым отблеском, когда он обвел ее лицо презрительным взглядом и остановился на красной от удара Селвина щеке. — Хочешь сдохнуть? Или хочешь, чтобы из-за тебя сдохли все вокруг?       Глаза снова поднялись к ее радужкам, заметив в них упрямый, прямо-таки упертый и мятежный взгляд, который сложно было спрятать за кротостью, когда ты чертов воин. И от его сдержанности ничего не осталось. Словно его настолько выбесила ее реакция, что это сорвало крышу. Это случилось в один момент, будто сгорел внутренний предохранитель, который сдерживал его эмоции, и теперь они неожиданно проявились, словно напоминая, что все время были здесь.       Все еще не отпуская ее, Антонин сделал два шага вперед, оттеснив Гермиону к стене, и ее лопатки больно соприкоснулись с барельефной картинной рамой, а за спиной завозмущался какой-то мужчина с полотна. Пальцы Антонина угрожающе сжались на ее горле, тело вдавило ее фигуру, а второй рукой он намотал ее косу на руку и дернул сильнее, чтобы она запрокинула голову и смотрела только ему в глаза.       — Думаешь, ты незаменима? — угрожающе зашипел он, склонившись к ведьме. — Неуязвима? — он дернул ее, несильно стукнув затылком о картину, отчего мужчина на ней начал выдавать русские маты, которые Гермиона уже успела подучить. Долохов рявкнул на него: — Заткнись! — снова опустил взгляд на Грейнджер. — Настолько ценна, что можешь позволить себе творить безумные вещи?       Еще один удар. Она зашипела от боли.       Его губы почти касались ее лица, когда Долохов задавал вкрадчивые вопросы. От него пахло сигаретами и вином, сквозь которые пробивались терпкие нотки парфюма. Гермиона не отводила взгляд, словно боялась, что если отведет, то проиграет.       — Я могу разорвать тебя прямо здесь, сделать с тобой что угодно, и никакая твоя ценность меня не остановит. Ты жива только по причине, что мне пока не хочется тебя убивать, — противореча своим словам, Антонин сжал ее горло так, что ей стало трудно дышать. — Темный Лорд расстроится, но его расстройство и мое наказание не будет стоять и рядом с тем удовольствием, что я получу, пока буду наблюдать, как этот ебаный свет в твоих глазах тухнет.       Ее глаза почти закатились от удушения, когда он с силой ударил ее о замолкшую картину и отпустил, шагнув назад. Гермиона с жадностью сделала вдох, одновременно пытаясь удержать равновесие, схватилась за какую-то тумбу, с которой тут же полетела ваза и разбилась на осколки дорогого стекла.       Едва она начала заваливаться набок, не успев выровнять корпус, как его руки обхватили ее плечи и зафиксировали, заставив смотреть на себя. Она тяжело дышала, но твердо встретила взгляд Долохова.       — Не боишься меня, — не спрашивал, а утверждал он, вдруг внимательнее взглянув на нее, а ведьма увидела в нем привычное безэмоциональное болото. — Возможно, поэтому так много тебе сходит с рук…       Гермиона не ответила, лишь сглотнула болезненным горлом. Это привлекло его внимание, он опустил взгляд на сдвинувшееся платье, открывающее часть груди, а большой палец Долохова вдруг прошелся по ее яремной вене, заставив девушку вздрогнуть. Она сжала кулаки, сдерживая себя от того, чтобы оттолкнуть его и начать брыкаться.       — Но меня это не устраивает, Грейнджер, — почти ласково продолжал Антонин, поглаживая кожу девушки, затем его рука снова обхватила шею, он навис над ней, сдавливая шею и приближая ее к себе. Его горячее дыхание зашевелило волосы на виске, когда он выдал ей обещание, ухнувшее холодным комом в живот: — Ты будешь бояться…       Не успела она отреагировать на его слова, как он снова поволок ее дальше по коридору, а затем по лестнице на второй этаж и в сторону ее комнат. Когда она уже было подумала, что сейчас случится страшное, к ее удивлению, они прошли мимо ее покоев, и через несколько метров Антонин толкнул изящную, неплотно прикрытую дверь, и они вошли в чью-то небольшую, но уютную спальню, на манер такой, какая была у нее. Антонин отпустил Гермиону, чуть толкнув и замер, глядя на нее в ожидании реакции. Она осторожно взглянула ему в глаза, отметила выжидающий победный блеск, прищурилась, а потом перевела взгляд на лежащего на кровати человека…       Все ухнуло вниз.       Нет!       — Лаванда… — неверящим хриплым шепотом произнесла Гермиона и бросилась к девушке, закутанной по самый подбородок в одеяло. Ведьма присела к ней и склонилась, пытаясь понять, что с ней произошло. Обернулась на Долохова, гневно сверкнув янтарным взглядом: — Что ты с ней сделал?       Антонин неспешно подошел к ним, нависнув над Гермионой.       — Пока ничего.       Простая фраза прозвучала многозначительно. И тайной, и угрозой, и черт знает чем еще. Гермиона посмотрела на Лаванду, протянула руку и погладила ту по щеке. Она была ледяной, такой, какой после трансформации Браун никогда не была. От нее всегда веяло жаром, а теперь на какой-то момент ей показалось, что она мертва.       Они никогда не были подругами, они даже не были близки так, как с Джинни, но Лаванда никогда не была совсем чужой — они шесть лет спали в одной спальне, а потом еще почти два года жили в одном убежище. Она точно не желала ей зла и не готова была переживать еще одну демонстрацию показательных пыток.       При воспоминаниях об этом и только от одного предположения Гермиону едва заметно затрясло — намек Долохова вдруг стал таким ясным.       Ты будешь бояться…       Кажется, он нашел и вскрыл одно из ее слабых мест. Видит Мерлин, у нее их было немного, но работали они безошибочно. Гермиона зажмурилась, глубоко дыша, а потом взглянула в малахитовые ледяные глаза, светящиеся триумфом. Чертов ублюдок!       Не отрывая от Гермионы взгляда, он протянул руку к Лаванде. Грейнджер дернулась, проследив за ним, как в замедленной съемке, и, прежде чем его костяшки пальцев коснулись бледной щеки Браун, Гермиона перехватила его запястье, оттолкнула, враждебно глядя на мужчину и вставая между ним и Лавандой.       Антонин издал издевательский смешок и покачал головой. Гермиона впервые видела неприкрытое веселье в его взгляде. А в следующий миг в его руках оказалась палочка, острие которой он направил в Гермиону.       — Как удачно, что Селвин сегодня здесь, — протянул Долохов, — я могу разбудить твою подружку, и мы отлично развлечемся, как неделю назад, — злой блеск засверкал в его темных глазах, когда он заметил, как кровь отхлынула от лица Гермионы. — Я даже позволю тебе снова сделать последний удар. Хочешь?       Гермионе казалось, еще немного и она начнет его умолять, такой ужас она испытала в моменте, когда представила, что ей снова придется наблюдать за чьими-то пытками. За пытками того, кого она знает. А потом снова убивать, чтобы избавить от них. Да, она не любила Браун так, как Джинни, но сомневалась, что сможет спокойно слушать ее крики и мучения. Глаза зажгло от подступивших, гневных от бессилия слез, уголки губ опустились, взгляд карих глаз метал молнии, но знатно присмирел. Если еще минуту назад она была готова броситься в бой, то сейчас, ее тело словно окаменело.       — Или… — протянул Антонин, делая шаг к ней и палочкой убирая с лица выбившуюся прядь волос, — я позволю ей поправиться и вернуться в стаю, — Гермиона нахмурилась, не понимая, о чем речь, — а ты будешь послушной и прилежной пленницей, чтобы у меня перестало возникать желание свернуть тебе шею…       

Антонин

             Уже очень давно он не испытывал такого удовлетворения. От вдруг свалившейся на голову еще одной обузы, он в один момент понял, что может быть польза. Как еще успокоить эту бешенную фурию, если чертовка не боялась смерти и возможных пыток? Вариант был один — грязный. Сделать так больно, чтобы начала бояться. Но на это нужно было время и сосредоточенность, чтобы не перестараться.       А потом вдруг возник второй — из неприятной ситуации он извлек идеальный вариант, который решал очень много будущих проблем, так или иначе связанных с Грейнджер — манипуляция.       И пусть волчица у него ненадолго, — либо она умрет, либо ему нужно будет вернуть ее Грейбеку, — он знал, как использовать ее время здесь в своих интересах.       Долохов обводил взглядом лицо Гермионы, наслаждаясь, наконец, отразившимся на нем страхом. Еще никогда чужой испуг не приносил столько удовольствия, еще никогда он не видел его в таком количестве в ее глазах. Он смотрел на побледневшие веснушки на носу, выбившиеся из косы локоны и яркие искрящиеся глаза, выражение которых постепенно из поистине прекрасного воинственного менялось на смиренное.       И кому он врал? Хотел ли он, чтобы его вечная соперница во Второй магической перестала быть такой, какая она есть? Чтобы стала одной из его безликих врагов, лиц которых он никогда бы не вспомнил, как бы ни старался… Стала обычной пленницей, коих через него прошло не сосчитать сколько?       Нет. И он знал, что она не станет. Но ему нравилось смотреть, как она старается. Как старалась сегодня быть прилежной, не привлекать ни его внимания, ни его друзей. Что, впрочем, ей ни черта не удавалось. Он каждую секунду ожидал от нее чего-то — очередного магического выброса, очередной тупости. И она его не разочаровала. Слабая попытка отвлечь внимание Лестрейнджа от сквиба привела к фееричной сцене. Хотя он бы предпочел, чтобы вино она плеснула в лицо Руди, раз уж на то пошло.       Он разгадывал каждое ее действие, понимал ее мотивы и, как ни странно, ждал их. Ужасно злился и приходил в ярость, одновременно испытывая какое-то извращенное удовольствие от этого.       И Антонин понял, что не может отвести от нее взгляда, впитывая в себя ее эмоции и осознавая, что только что и сам испытал в эту минуту целый их спектр. Давно ли такое было? Захотелось засмеяться, как всегда, понимающе и устало, но он не спешил прерывать их зрительный контакт, вызывающий в нем интерес и… желание.       Когда ему в последний раз хотелось трахнуть женщину? И тем более пленницу. Он даже не мог припомнить такого. Но, к слову сказать, ни одна пленница не вызывала в нем столько эмоций. Да и ни одна женщина вообще. Уже очень много лет.       Вся эта история между ними началась с игры в войнушку, он чувствовал себя котом, играющем с мышью. Именно так виделась их первая стычка в министерстве магии несколько лет назад.       Потом начало проскальзывать раздражение — она на пару с Поттером были знатной занозой в заднице, которую необходимо было устранить.       Гнев пришел позже — когда она стерла ему память. Тогда она это делала наспех и подчистила не только их последнюю встречу в кафе, но и много чего еще. Кое-что ему восстановить удалось, но не все. И его все эти годы терзало чувство ускользающих воспоминаний, дежавю. За это хотелось гадину прибить.       Потом примешалось отвращение. Постепенно дети росли и становились большей проблемой. Она была той воровкой магии, о которой твердил Том. У него насчет грязнокровок была своя теория, и Тони не хотел думать о том, что в ней есть противоречия. Он был праведным мечом Риддла, а не судьей. А когда они то и дело начали сталкиваться на поле боя, Грейнджер стала триггером, трансформировавшимся в цель — поймать мерзавку. Свести счеты, заставить пожалеть о содеянном, о том, что родилась на этот чертов свет, и просто вывернуть наизнанку грязнокровную дрянь, что раз за разом мешала достичь определенных целей.       Так в их странные взаимоотношения добавился еще и азарт с его стороны, потому что задача поймать Грейнджер становилась все невыполнимее.       И чуть позже незаметно подступило то, что Тони всеми силами отрицал — восхищение. Она была хороша. Хороша настолько, что он зациклился на поимке Грейнджер, и всеми силами желал сделать это самостоятельно, чтобы поднести ее Тому как главное блюдо.       Он это сделал. Галочка была поставлена и цель достигнута. И на этом их история должна была подойти к концу. Но самым удивительным образом эта история получила продолжение. И теперь Долохов с удивлением поймал себя на мысли, что в зависимости от собственного настроения иногда готов Грейнджер убить к херам, а иногда, вот как сейчас, хотелось залезть в ее голову. Ну и теперь под юбку тоже.       Древко Антонина замерло под подбородком девушки, уже успевшей взять себя руки. Теперь только бледность выдавала ее страх и больше ничего.       — От меня больше не будет проблем, — ровно сказала она и набрала в грудь воздуха, видимо, желая еще что-то сказать, но передумала и поджала губы. — Позволь остаться с ней сегодня.       Антонин убрал палочку, сделал шаг назад и склонил голову, словно давая себе время на раздумья. Конечно, он знал, что она попросит его об этом — слишком предсказуемо. Более того, он хотел, чтобы она его об этом попросила. На этот счет у него был свой план — постоянные уши в этих стенах, незаметные, но надежные. Вот только Грейнджер не должна думать, что ей это может легко достаться, чтобы не заподозрить лишнего.       Долохов развел руки, с вызовом глянув на ведьму:       — Если исправишь то, что натворила, — он многозначительно глянул на свою рубашку.       — Там почти и не видно ничего, — Гермиона всмотрелась в едва заметные пятна, потом охотно кивнула и протянула руку. — Давай. Я все исправлю. Завтра твоя рубашка будет как новая.       — Ну так сними ее.       Она дернулась, будто он ее ударил, по лицу прошла волна неверия. Он заметил уже такое привычное движение — упрямо вздернутый подбородок и зарождающийся мятежный блеск в только что присмиревшем взгляде.       Он выжидал, смотрел. Согласится или нет? Какие мысли сейчас роятся в ее голове? Думает ли она, что он заставит ее сейчас сделать что-то унизительное?       Антонин заметил ее взгляд, мечущийся от его глаз, к рубашке и так снова и снова, как маятник. В ее кудрявой голове сейчас развернулась целая битва, и участившееся дыхание свидетельствовало об этом.       Он понял, когда она приняла решение. Опустились окклюментные щиты, и Антонин снова с интересом наклонил голову, рассматривая словно мышь, которая не попалась в мышеловку. Взгляд опустел, потупился, дыхание выровнялось, она сделала шаг к нему.       Не-е-е-т, так дело не пойдет.       Долохов хрипло засмеялся, и она вскинула на него взгляд.       — Никакой окклюменции, Грейнджер. Убрала эти фокусы.       Гермиона замерла и прищурилась.       — Я сделаю все, что ты скажешь, — негромко произнесла она, — так какая разница каким образом…       Кривая усмешка исказила его губы. Она что, действительно не понимала?       — На выход, — приказал он, вдруг посерьезнев, и Гермиона подняла руки, сдаваясь, закрывая глаза и делая глубокий вдох. Опускать щиты было порой сложнее, чем возводить их. Она поняла, что играть в игры он сегодня не настроен, и предприняла последнюю попытку добиться своего.       Это было ему на руку. Антонин наблюдал, как задрожали ресницы, она подняла веки, и результат его устроил. Долохов кивнул, а ведьма вздохнула, поджала губы и неуверенно приблизилась. Облизнула пересохшие губы, отчего ему захотелось провести по ним пальцами, но большая вероятность того, что она их откусит, останавливала от опрометчивых поступков.       Ее руки слегка подрагивали, когда она протянула их к его груди, осторожно захватив верхнюю пуговицу. Ему нравилось видеть ее волнение. И то, как отводила взгляд, оказавшись в его подавляющем личном пространстве.       Антонин рассматривал симпатичное личико, отмечая про себя, что сломать эту ведьму будет интересно. В конце концов он никогда не развлекался с пленниками, такого желания просто не возникало раньше. Потому что ему обычно вообще ничего не хотелось. Его душа после пережитого в этом доме, затем за годы рядом с Риддлом, а потом в заточении атрофировалась. Все то немногое, что он хотел, он всегда мог получить. В доступе к женщинам проблем никогда не было, а трахать воющих баб его никогда не тянуло.       К этой могло потянуть потому, что он был уверен, выть она не будет точно.       Следующая пуговица и ее тяжелый вздох, затем еще одна. Грейнджер опустила взгляд, стараясь не смотреть на него, когда захватила ткань рубашки по краям, вытягивая ее из штанов… Неожиданно Долохов перехватил ее руки, и она вскинула голову. Оба замерли, глядя друг на друга. О чем думала она, догадаться было сложно, но его собственные мысли последних минут заставили его поморщиться.       Совсем мозгом повредился…       Вернулся в это проклятое место, где когда-то потерял все. А теперь… На полном серьезе размышлял о перспективе отыметь грязнокровку, которую Риддл приказал беречь как зеницу ока. Уже чуть разгадав ее характер, Тони понимал, что она будет сопротивляться так, что ее ненароком и убить можно. Но всего на мгновение представив эти сцены, он почувствовал, как пах наливается тяжестью.       Блядство!       Долохов оттолкнул ее, с презрением оглядев хрупкую фигуру, а потом угрожающе предупредил:       — Если она умрет от твоей руки, я не остановлюсь, пока не принесу головы всех фениксов и не размещу в твоих покоях. Они будут стоять там, сгнивая, до самой твоей смерти. Поняла?       Гермиона кивнула, непонимающе глядя на него огромными глазами. Одарив ведьму долгим пристальным взглядом напоследок, Тони сам выправил рубашку, снял ее и кинул к ногам грязнокровки.       Развернулся и вышел, защелкнув замок. Но словно уперся в невидимую стену, когда увидел, что перед ним оказался огромный рыжий кот, который спокойно оглядывал Долохова. Тони скривился:       — Я здесь хозяин, и ты будешь подчиняться, — с угрозой и холодной яростью процедил он коту, и тот мгновенно растворился в воздухе, а Антонин услышал тяжелый горестный вздох, такой, словно сам дом вздохнул. — За ваше с Милицей непослушание девчонка поплатится. И так будет каждый раз, когда вы будете делать что-то мне наперекор. Запомни это, Ипатий.       — Никто не хотел идти тебе наперекор, Антошка, — скрипучий старческий голос он услышал за мгновение до того, как из темноты коридора в освещенную зону выступила низенькая старенькая ведьма, которая, несмотря на свой рост, смотрела на Долохова с высоты своего возраста — снисходительно. Как он ненавидел этот взгляд, ее снисхождение к нему, вообще все это. — Мы не привыкли морить людей голодом и сводить их с ума в четырех стенах. Своими решениями лишь желали сохранить в тебе человека.       Он злостно оскалился, в раздражении мотнув головой и чувствуя, что ярость внутри готова выплеснуться наружу.       — Поздно, старуха, — выплюнул Тони и, больше не удостоив ее даже взглядом, отправился к друзьям.       Захотелось напиться до потери памяти.       

Гарри

      С тех пор как он скрылся из убежища в Эдинбурге, патронус Кингсли настигал его раз пять. И с каждым разом голос рыси становился все более угрожающим — Бруствер терял терпение. А еще контроль над ним. Собственно, этого Поттер и добивался.       Гарри понял, что ему надо остановиться. Скрыться и подумать. Возможно, пришло время снова действовать в одиночку, как раньше…       Но разве он когда-то был один? Если оглянуться и посмотреть — ответ очевиден. Рон и Гермиона всегда сопровождали его в этом нелегком пути, но теперь все изменилось. У них своя война, а у него своя.       Возможно пророчество не лгало — и он не может жить спокойно, пока Волдеморт жив. Но ни одно их действие за последние два с половиной года не приближало Орден к убийству чертова змея. Зато у них развернулась целая политическая кампания, и Гарри понимал головой, что это необходимо, что благодаря действиям Орденом уже спасено огромное количество людей. Но смятение в душе это не убавляло, покоя не приносило, а война без убийства главного врага казалась бесконечной.       Гарри хотел действовать и понимал, что возможно дальше придется это делать в одиночку. Не сказать, что он был к этому готов.       Сейчас он сидел в шикарной гостиной поместья Паркинсонов, такого пустого и тихого без нее. Уже давно наступил вечер, погрузив большую залу с изящной резной мебелью во мрак, но Пэнси так и не возвращалась домой, заставляя закручиваться в его груди узел тревожности. Как часто она не ночует дома? Чем занимается там, среди Пожирателей? Подружилась ли с кем-то? Приходится ли ей прикасаться к ним? Получает ли она от их общества удовольствие?       Едва тлеющее в камине пламя вдруг вспыхнуло зеленым светом, взбунтовалось и на ковер буквально вывалилась Паркинсон, с тихим стоном пытаясь подняться.       Гарри в тот же миг оказался рядом, она испуганно вздрогнула, когда его руки обхватили ее плечи, и вскинула голову, не веря своим глазам.       — Гарри! — в ужасе воскликнула она, сразу забыв о боли в теле. — Мерлин! В этом доме камин открыт для всех… — она с опаской оглянулась на обычное, снова продолжившее свое тление пламя будто ожидая, что прямо сейчас вслед за ней выйдет кто-то из Пожирателей.       Он ее не слушал, в свою очередь с ответным ужасом глядя на опухшую щеку, разбитую губу и бровь с запекшейся кровью, ее тушь размазалась, а отросшие чуть ниже плеч волосы находились в полнейшем беспорядке.       Поттер поднял руку, не замечая как та дрожит, и нежно убрал упавшую прядь с лица, оглядывая любимые черты снова и снова, впитывая каждую ее рану и каждый синяк, и его взгляд стекленел под гнетом проносящихся в голове мыслей.       — Гарри! — окликнула она снова, но, когда не добилась результата, нежно коснулась его щеки, погладив и ощутив под пальцами небольшую щетину, голос зазвучал нежно: — Гарри… можешь… унести меня отсюда в Охотничий дом?       Он наконец ее услышал и кивнул. Молча. Пэнси пугало его состояние. Он весь превратился в натянутую струну, готовую в любой момент лопнуть. Она закусила губу, когда Поттер поднял ее на руки, потому что движения болью отдались по всему телу, и шагнул к камину. Пару мгновений спустя они уже стояли в ее охотничьем домике, не протопленном и совсем холодном.       Пэнси тут же задрожала, и Гарри отнес ее на диван, укрыв пледом и наложив согревающие чары на девушку. Сам принялся подбрасывать в едва тлеющий, поддерживаемый магией для постоянного доступа огонь, заставляя того разгораться и активно отдавать тепло.       Эти несколько минут простых действий были ему необходимы, чтобы взять себя в руки и справиться с той взвившейся бессильной злостью внутри и желанием уничтожить каждого, кто это сделал. Ему еще предстояло узнать подробности, и он не хотел истерить, но сдерживать эмоции у него всегда получало хреново.       Гарри прошел на кухню, где целый ящик был отведен под зелья и мази, которые Пэнси хранила, чтобы латать его. Он никогда не думал, что ему когда-то придется делать то же самое в отношении нее. Черт!       Он вспомнил слова Пэнси, сказанные в этом же доме ранее: «что может со мной случиться?».       Например, это, блять!       Флакон с восстанавливающим зельем в его руках треснул, и Гарри сделал долгий вдох, понимая, что не может унять злость, распространившуюся по венам, словно яд. Он резко обернулся, встречаясь с такими понимающими любимыми глазами. Пэнси сидела, замотанная в плед, и не отрываясь следила за ним. Молчала. Не знала, что сказать. Глаза блестели от сдерживаемых слез.       И это его немного отрезвило. Он взял флакончики с восстанавливающим зельем, животворящим эликсиром, настойку растопырника и заживляющую мазь и со всем этим набором прошел к Пэнси. Сел рядом и тяжело вздохнул, оглядывая родное лицо.       — Что случилось? — как можно спокойнее спросил он, словно между делом, пока откупоривал каждый флакончик и ставил на столик рядом с Пэнси.       — Сегодня была тренировка, — она старалась звучать как можно безмятежнее, но сдавленный голос выдавал ее с потрохами.       Быстро заморгав, чтобы не разрыдаться, она потянулась к зельям и выпила сразу две порции подряд, закашлявшись от терпкого и горького вкуса. Ком в горле начинал душить, Пэнси схватила третий флакон, но Гарри поймал ее за руку, забрал его и порывисто притянул ее к себе, заставив ту охнуть от боли в ребрах. Он хотел сжать ее крепко, так, чтобы слиться с ней, но не мог.       — Сейчас тебе не нужно быть сильной, — отчаянно зашептал Гарри, обхватив ее лицо руками и заглянув в полные невыплаканных и пережитых страданий глаза, слезы из которых наконец выплеснулись рыданием.       Гарри нежно обнял ее, и она уткнулась в его шею, воя в голос и наконец выпуская все, что накопилось за последнее время. Он гладил ее по волосам, спине, обнимал крепче и просто молчал, давая ей время выплакаться за все, что с ней случилось.       Внутри него самого росла пропасть. Что довелось пережить его хрупкой девочке, что так выворачивало ее изнутри. Какая скотина могла ударить ее, такую хрупкую и женственную. Неужели она была в каком-либо рейде, и это сделал кто-то из Ордена? Или это сотворили свои? Какого рода была эта тренировка?       Чуть прорыдавшись, Пэнси принялась рассказывать обо всем, что происходило с той ночи, когда они расстались. Гарри слушал спокойно, к собственному удивлению, не показывая бушующей внутри злости. Ради нее, чтобы не пугать и не сбивать, дать ей выговориться, ему это удавалось.       Но его ахуевший взгляд от истории с подменой Джинни Пэнси считала безошибочно.       — Ты не знал… — она не спрашивала — она свято в это верила.       — Нет, — хрипло ответил он, проваливаясь в невеселые мысли. — Я рад, что с Джинни все в порядке… Но, блять… — Гарри взъерошил волосы нервным движением. — Так вот о чем говорил Малфой тогда…       Поттер не мог с этим смириться. Никогда.       Они проговорили еще несколько часов, обсуждая все, что произошло с момента их последней встречи, — а обсудить было что. Поттер с интересом слушал ее рассказы про Долохова, жадно впитывал любые мелочи, которые бы дали понять, хоть что-то о Пожирателе. Чтобы предположить, что происходит с Гермионой в его руках. Они успели обсудить предстоящие рейды Пожирателей, о которых слышала Пэнси, и о стратегии ее поведения, если они вдруг столкнутся с Орденом.       В доме успело нагреться, Пэнси совсем успокоилась, выплеснув эмоции, и теперь только иногда шмыгала носом, а Гарри для себя понял, что ему нужно получить огромное количество ответов от Кингсли и остальных управляющих Орденом Феникса. В первую очередь хотелось бы поговорить с Гермионой, но это было за гранью любых возможностей. Но Поттер понял, что больше не готов терпеть неизвестность. Он хотел отстраниться еще пару часов назад? Теперь черта с два он сделает это, пока не получит все ответы.       Из тяжелых мыслей его вырвал урчащий живот Паркинсон. Она смущенно икнула, слезая с его рук, и поморщилась, пытаясь выпрямиться.       — Нам обоим нужно поесть и отдохнуть, — заключила Пэнси, завершая любые разговоры о войне. — Я хочу побыть с тобой, а не прокручивать снова и снова эти ужасы.       Гарри встал, поддерживая ее, когда она пыталась вдохнуть поглубже и согнулась. Он понимал, что девушка права, нужно было абстрагироваться, выкинуть эти кошмары из головы. Хотя бы на один вечер. И пока он отчаянно пытался это сделать, она распорядилась, чтобы ее эльф — Чед — приготовил ванну и подал ужин в Охотничий дом.       — И никто не должен знать, — напомнила ему Пэнси, после чего уже немолодой эльф низко поклонился. Прежде чем отпустить его, она попросила еще кое-что: — Проверь защиту и будь на чеку.       Гарри помог Пэнси пройти в ванную комнату, где Чед уже приготовил горячую воду, в которую добавил исцеляющих зелий, ароматную соль и травы. Запах от воды распространял свой терпкий насыщенный запах, заставляя дышать глубже и спокойнее.       — Полежим здесь вместе? — предложила Паркинсон, когда поняла, что Гарри не раздевается вслед за ней.       Он замялся, но в итоге кивнул. Пэнси уже скрылась в воде, усевшись в его ожидании и наблюдая за неловкими движениями парня, пока он стягивал с себя одежду. Ему было не по себе обнажаться вот так при ней — не в порыве страсти, а просто чтобы принять ванну.       Гарри знал, что выглядит не самым лучшим образом. От переживаний и нестабильного приема пищи он сильно похудел в последнее время, его суставы на локтях некрасиво торчали, коленки заострились еще больше, ребра можно было легко пересчитать на глаз. Он весь был несуразный и слишком худой, совсем не под стать ее прекрасному телу, и чувствовал себя недостаточно достойным, будь он хоть тысячу раз Избранным.       Даже сейчас, с израненным лицом, опухшая после слез и с красными глазами она была невероятно красивой. Может, она казалась ему такой, потому что смотрела на него совершенно влюбленным взглядом, несмотря на его внешность. Пэнси с огромным желанием потянулась к Гарри, стоило ему только опуститься в воду, и жадно поцеловала, насколько смогла это сделать с разбитой губой.       Они немного расплескали воду, пока устраивались поудобнее, и Пэнси улеглась спиной Гарри на грудь, устроившись между его разведенных ног. Она наконец с удовольствием вздохнула, наслаждаясь горячей водой, его присутствием и небольшим перерывом в этой череде военных событий. Руки Гарри обнимали ее, ладони лежали на животе, а она водила пальцами по венам и жилам, выступающим на его руках. И в этом моменте было столько счастья, что она невольно улыбнулась.       — Я очень сильно люблю тебя, Гарри, — вот так просто призналась Паркинсон, не открывая глаз — она все равно не увидела бы его лица.       И пусть Гарри в ответ на ее слова ничего не сказал, его направившееся в галоп сердце сдало его с потрохами. Он обнял ее крепче, заставив охнуть, поцеловал шею, захватив мягкую кожу зубами, провел ладонями по животу, нежно смял небольшую грудь, подразнив большими пальцами соски. Ее реакция оказалась незамедлительной, она тихо застонала, выгнулась, а его стремительно твердеющий член уперся в поясницу девушки. Эмоции захватили Гарри, любовь, которую он не мог выразить в данный момент словами, трансформировалась в желание прикасаться, дарить ее другим образом. Их бешено стучащие сердца и частое дыхание перекрывал только плеск воды о металлическую ванну.       Пока одной рукой, он ласкал ее грудь, второй скользнул под воду, поглаживая клитор и кружа вокруг него пальцами. Гарри заставил ее повернуть голову, чтобы захватить губы в требовательном, почти нуждающемся поцелуе, ловя ее частое дыхание и стоны своим ртом. Пэнси нетерпеливо всхлипнула, двигая бедрами навстречу его ритмичным выверенным движениям, раскачивая воду и заставляя ту выплескиваться за края. Гарри задышал тяжелее, когда Пэнси застонала в голос, а потом ее тело крупно содрогнулось, и она обмякла в его руках.       Давая ей отдышаться, он оставлял ласковые поцелуи на ее шее, плечах, напрочь игнорируя собственный каменный стояк. Когда Пэнси пришла в себя и попыталась позаботиться об этом, он отмахнулся от нее, удержав на месте в крепких объятиях.       — Не сегодня, — снова целуя ее влажную шею, говорил Гарри. — Это я переживу. А тебе надо восстановиться.       Он уткнулся лбом в ее затылок, вдыхая неповторимый аромат волос и лишь крепче обнял в ответ на совершенно его не интересующие заверения о том, что с ней уже все хорошо. Ему очень хотелось сказать ей: «Я тоже люблю тебя, Пэнси», но сегодня он сделать этого так и не смог.