В ореоле тьмы

Лаванда

      Она открыла глаза так резко, что чувствительные зрачки не успели подстроиться, и яркий солнечный свет больно резанул по ним. В этот момент все органы чувств заработали на полную, поглощая информацию вокруг и перерабатывая ее гораздо быстрее обычного человека.       Лаванда прищурилась, поднялась на локтях, и первой, кого она увидела, была…       — Грейнджер? — от собственного хриплого голоса захотелось поморщиться, горло саднило. — Я, должно быть, все же в аду, раз первого, кого вижу, проснувшись, — тебя…       Гермиона, как всегда, в своей раздражающей манере закатила глаза и, встав с кресла, в котором и провела ночь, прошла к Браун, по-хозяйски приложив руку к ее щеке.       — Ты будешь в шоке, когда узнаешь, где ты на самом деле, — фыркнула Грейнджер, с издевкой добавив: — возможно, ад был бы лучшим вариантом чем… это.       Она махнула рукой на вполне уютную комнату. Лаванда отмахнулась от чужой назойливой ладони, ощупывающей ее лицо, а также излишней драматургии, и привстала.       — Я в норме, отстань, — она осмотрелась, пытаясь понять, о чем говорила Гермиона, но увидела лишь очень милую комнату. — На вид это место получше чем то, где пришлось оказаться мне. Впрочем, тебе всегда неоправданно везло.       Лаванда усмехнулась про себя, видя, как Грейнджер кривится в раздражении. Да-а, подружками они не были точно. Бесили друг друга на каком-то интуитивном уровне, хотя никто никому плохого в жизни ничего не делал. Не будь этой чертовой войны, разошлись бы после школы своими дорогами и никогда бы не встретились снова. Но судьба распорядилась иначе, и вот они вместе оказались пленницами. То ли положения, то ли Пожирателя — хрен разберешь.       — Ну и где мы?       — Добро пожаловать домой к Долохову, мы где-то в России, — Грейнджер растянула губы, когда на лице Лаванды отразились именно те эмоции, на которые та рассчитывала — она ахуела.       — Далеко занесло от дома, — Лаванда быстро пришла в себя, поудобнее устроилась в кровати, а затем улыбнулась: — А может, оно и к лучшему.       — Ага, — ехидно протянула Гермиона, затем легла на кровать в ее изножье и вытянулась, закинув руки за голову и болезненно застонав от расслабившихся позвонков и тянущей поясницы. Без зелий Северуса с ее поврежденной спиной совсем все было плохо. Дав себе несколько секунд расслабиться и потянуться, Гермиона привстала на локтях и посмотрела на Лаванду, съерничав: — Такое удивительное везение. Например, вчера нас с тобой приглашали на вечеринку, где ты была должна корчиться от круцио, а я смотреть до того момента, пока не пришлось бы всадить тебе нож в сердце. Весело, правда?       Лаванда тяжело вздохнула. Никаких шуток не понимает эта зануда. Гермиона пригвоздила ее взглядом, внимательно осмотрев лицо девушки.       — Последний раз, когда я тебя видела, ты была в Гнезде, но, я так понимаю, его больше нет, — она дождалась подтверждающего кивка Браун и продолжила: — Но и здесь тебя быть не должно. Долохов вчера обмолвился о стае… Что это значит?       — Все началось с того, что этот мудила Бруствер решил оставить меня в Гнезде, когда сам в спешке его покинул… — она запнулась, а потом многозначительно добавила: — После всего. Мне повезло выбраться оттуда в тот момент, когда пришли Пожиратели в сопровождении оборотней, — Лаванда тщательно подбирала слова, не вдаваясь в подробности, но говоря обобщенно и зная, что это даст возможность Грейджер воспроизвести картину.       Та внимательно ее слушала, хмурясь все сильнее и зло сверкая своими огромными глазищами. Исходя из ее честной реакции, — а это Лаванда чуяла самым естественным образом, — можно было сделать вывод, что в планы Грейнджер не входило ее убийство, и она об этом просто не знала. Не сказать, что это подарило Лаванде большое облегчение, но все же приятно было понять, что не все желали ее смерти.       Когда Браун дошла до рассказа о своей недолгой жизни в стае, Гермиона сочувственно свела брови и то и дело порывалась пожать ей руку, но они были не настолько близки, поэтому не решалась.       — То есть, Грейбек сначала взял тебя в стаю, а потом просто решил убить? — пыталась разобраться Гермиона, запутавшись в последних событиях — но бессонная ночь делала свое дело.       — Да нет же, — Лаванда вздохнула, набираясь терпения. — Грейбек взял в стаю, но не рассчитал, что его самки в прямом смысле захотят меня загрызть.       — Он не защищал тебя?       — Да он забыл про меня, почти сразу как туда привел, — буркнула она. — Зато эти… суки. Они-то меня в покое не оставляли. Все чаще травили мою еду, устроили мне отмену в стае, но мне было плевать. Там есть хорошие волки — Луция, Аксель и Риг — мне хватало их общества.       — Но они все равно добрались до тебя? — сделала вывод Гермиона, и Браун кивнула.       — Пошли за мной, когда я отправилась к ручью…       Лаванда невольно содрогнулась, стоило погрузиться в болезненные воспоминания. Ей посоветовали держаться подальше от Фенрира и быть сильной. Лаванда старалась следовать этим советам, но ничто из этого ей не помогло.       Всегда находился тот, для кого ты будешь помехой, и тот, кто сильнее.       Ее ресницы задрожали, когда она вспоминала…        Тяжелые удары, острые порезы от когтей, горящие огнем злые глаза Ламии, оседлавшей ее, пока остальные держали руки и ноги. Она смеялась, разжимая челюсти Лаванды, чтобы влить концентрированную вытяжку из аконита, который мгновенно обжигал слизистую, действовал на манер кислоты, и не помогала даже быстрая регенерация оборотня. В ее груди разгорался пожар, а потом агония распространилась и по всему телу.       Это последнее, что Лаванда запомнила — лютая ненависть к себе, злая усмешка и победный блеск глаз напротив. Никому бы не пожелала умирать так.       Браун вздрогнула, когда почувствовала прикосновение к руке, и странно посмотрела на ладонь Гермионы, накрывшей ее собственную.       — Ой, вот не надо, — она отбросила ее руку, чуть покривившись, — я никогда не удостаивалась твоего чудесного сочувствия. Давай не будем начинать.       Лаванда видела, что задела Гермиону, но последние два с половиной года гонений сделали свое дело, — она стала озлобленной. Где была Грейнджер все эти годы? Да, она пыталась помочь, но так, постольку-поскольку. Словно бы делая неохотное одолжение. Ведь кто, как не Лаванда, отлично знал, что могла делать Грейнджер, если ей действительно было это важно. Даже эльфов, которым совершенно не нужна была защита, она защищала лучше. Потому что действительно этого хотела. А в случае с ней — это скорее было следствием зудящего и неприятного чувства вины.       Гермиона открыла было рот, чтобы задать очередной вопрос, — видит Мерлин, им было что обсудить, — но дверь осторожно отворилась и вошла Ольга с подносом в руках, а за ней Дарья с еще одним. У Ольги на подносе стояли отвары и прессованные в таблетки травы, которыми она собиралась продолжить лечить Лаванду, а Дарья поставила на прикроватный столик поднос с ароматным мясным бульоном, сухариками и компотом.       Она поманила Гермиону, показывая, что ей нужно идти за ней. Та вздохнула и посмотрела на Лаванду:       — Не обижай этих людей, они действительно хотят помочь. Прибереги силы на борьбу с настоящими злодеями, — Дарья настойчиво начала тянуть ее за край юбки, Гермиона бросила напоследок: — Я постараюсь вернуться к тебе сегодня. Никуда не уходи.       Браун усмехнулась, засчитав Гермионе попытку пошутить и провожая ту долгим взглядом. Грейнджер подхватила какую-то черную тряпицу с кресла и скрылась за дверью.       Лаванда перевела взгляд на женщину, что со строгим видом расставляла в порядке очереди все лекарства, а потом расслабленно откинулась на подушки, прикрыв глаза.       Что бы там ни происходило, где бы она ни оказалась, сейчас она не чувствует разъедающую боль, никто не заталкивает в ее рот отраву, ей не приходится напряженно оглядываться, она здорова, а еще ей принесли мясной бульон. И на данный момент это самое главное.       

Антонин

      Он с трудом раскрыл глаза, разбуженный яркими лучами солнца, бессовестно заглянувшими в его комнату. Махнув рукой и невербально задернув шторы, Тони снова откинул голову, в которой словно кто-то орудовал набатом, причиняя пульсирующую мерзкую боль.       Какое отстойное вино подают в его доме, раз похмелье так жестоко накрыло его с утра. Он повернул голову, бросив короткий взгляд на пустую половину кровати. Конечно, ее не было. Она бы не позволила себе остаться в его постели до позднего утра, почти перетекающего в обед, судя по часам.       За смелость Тони начислил ей очков. Впрочем, начислил он ей их давно. Просто за то, как она выглядела.       Он встал, морщась от отвратительной пульсации в голове, и прошел в ванную. Он был совершенно голым, поэтому, заметив, что Ипатий приготовил ему ванну, сразу же в нее погрузился, надеясь, что от горячей воды боль отступит. Заботливый подхалим еще и об отварах позаботился, чтобы уж наверняка помочь хозяину преодолеть похмелье.       Долохов вчера перебрал. Очень давно он не напивался так сильно. До потери памяти не получилось, но он сделал все, чтобы приблизить себя к этой точке. Вот только маленькая грязнокровная дрянь из головы уходить никак не хотела, раздражающим зудом проникая под кожу.       Не помогали ни разговоры с друзьями, ни алкоголь, ничего. Он даже собрался пойти к ней, сам не зная за каким хером. Вышел из гостиной, в которой они расположились после ужина, когда уже была поздняя ночь, и вот тут-то наткнулся на совершенно другую девушку, ожидающую его…       Элис.       Она нервно теребила подол платья и подобострастно смотрела на него снизу вверх, кода принялась сбивчиво напоминать ему, кто она. Но это не требовалось. Он не забыл.       Девчонка была не первой, кого убивали на сносях, она жестоко подставилась, помогая Ордену. За это только смерть, никаких помилований для таких, как она. Шансов там вообще никаких. И ему нужно было ее казнить. Прилюдно.       Но она так напомнила ему ее в тот момент. Внешне невероятное сходство, один типаж, и много лет назад Тони бы сошел с ума от самого этого факта. Но не сейчас. Да, что-то в его груди тогда шевельнулось. Это что-то позволило ему принять самое иррациональное решение — вспомнить о доме впервые за десятки лет и просто убрать девушку подальше, туда, где ничей карающий огонь не настигнет ее.       Снова.       Нет, она совершенно точно не была ею, он это понял сразу и никаких планов насчет нее у него даже не возникало. Он даже не хотел переспать с ней. Его действия диктовались другими порывами. Но вчера Элис довольно доходчиво объяснила, как ему благодарна и насколько сильно готова служить верой и правдой в обмен на дальнейшую безопасность.       Это было категорически неверно, позволить ей жить дальше, не исправить ошибку, допущенную каким-то странным образом из-за минутной ностальгии. Это был шанс исправить ее и не подвергать свою преданность сомнению.       Но Антонин четко осознавал, как устал убивать, чтобы доказывать преданность. Только не так. Ведь его преданность как аксиома. Он давно вручил ее Тому вместе со своей душой, сгоревшей в тот день.       Но Элис…       Ее больше не было в их войне, и у нее были шансы на жизнь, если она не станет сама распространяться об этом. Но Антонин почему-то был уверен, что она не станет. В ее глазах было что-то большее, чем просто желание сохранить свою шкуру, в них отражалось море ответственности не только за свою жизнь, и это было лучшим обещанием того, что проблем она не доставит.       Он шагнул к ней, бегло осматривая лицо, в котором проглядывались черты кого-то другого, когда-то близкого, приподнял подбородок. Элис смотрела на него в ожидании, блестящими от волнительных слез глазами.       — В Англию не вернешься. Будешь здесь жить. Всегда, — вынес вердикт Тони, и она облегченно выдохнула, позволив парочке слезинок скатиться по ее щекам, она порывисто обняла Долохова, поцеловала его руки, не прекращая благодарить на его родном языке.       Затем, совершенно осмелев от облегчения, она привстала на цыпочки, потянулась к нему, и Антонин не противился, когда она коснулась его устами. Склонил голову, жестко сминая мягкие губы. Элис более глубокий поцелуй поддержала — ответила с охотой, сразу же включившись в процесс.       Ночь с ней была жаркой и долгой, он уже давно был заведен, и сбросить напряжение таким образом оказалось не самым худшим вариантом. По крайней мере для грязнокровки.       После горячей ванны и своей дозы отваров, Антоин почувствовал себя лучше. Он натянул штаны, накинул рубашку поверх голого тела и, не застегиваясь, вышел проверить, как исполняются его гениальные приказы в отношении грязнокровки.       Милица и Ипатий устроили маленькую диверсию, проигнорировав его приказ — запереть в комнате и не кормить. Для них это было дикостью. Что бы с ними было, расскажи он им обо всех своих делах. Хотя кому, как не им, было знать, на что он бывал способен — это ведь Антонин когда-то обрек это место на гибель. Пусть погибать оно совершенно не хотело к его удивлению.       За эту самую диверсию и за собственное поведение с этой неуемной ебучей смелостью Грейнджер и будет наказана. Он вышел из дома на улицу, полной грудью вдохнув вкусный морозный воздух, и, закурив сигарету, прошел к хозяйственным постройкам.       

Гермиона

             Она подняла глаза, когда в проеме пристройки возникла тень, загораживая единственный источник света. Долохов остановился, прислонившись к косяку, и с нескрываемым удовольствием курил, рассматривая ее с ног до головы. Что ж, наверное, это действительно было уморительное зрелище.       В чужой зимней разноцветной одежде, наспех всученной ей Дарьей, с раскрасневшимся от мороза и работы лицом, перепачканными руками, Гермиона не выглядела достойным противником, скорее она была посмешищем. И в его малахитовых глазах это едкое веселье она безошибочно считывала. Хотелось задрать подбородок, сказать что-то, сделать, но Гермиона помнила их вчерашний разговор, помнила о безопасности Лаванды и поэтому, сдержав все возможные порывы, отвернулась, продолжив лопатой закидывать уголь в тележку.       Работа была нелегкой, но это лучше, чем сидеть в четырех стенах, а после вчерашнего он вполне мог ее посадить не только под арест в своей комнате, но и бросить в темницу. Правда Гермиона задалась вопросом — есть ли у них здесь подземелья с камерами? Не похож был этот дом на тот, что имел подобное. Хотя, если уж на то пошло, этот дом ничем не выдавал и то, что мог иметь такого хозяина.       — Какая невероятная покорность, — усмехнулся Долохов, выпуская клуб пара и дыма в ее сторону, и она сразу уловила аромат его сигарет, которым пах и он сам, если стоять к нему слишком близко. Долохов посмотрел на варежки, брошенные отдельно, потому что в них лопатой орудовать было неудобно, и Грейнджер их сняла, отчего ее руки сильно покраснели от холода. — Тепло ли тебе, девица?       Гермиона посмотрела на него как на идиота, не понимая, чему он так веселится и смысла его последней фразы, но отвечать не стала. Только зябко поежилась от его полуобнаженного вида — на улице было холодно, но Долохов вел себя так, будто мороз ему нипочем. Она отвела взгляд, продолжив делать свою работу. Услышав шаги сзади, напряглась и развернулась, опираясь на лопату, чтобы дать боли в пояснице растечься и стать не такой акцентированной.       Антонин протянул к ней руку, захватив указательным пальцем золотистый локон, и намотал его на палец, глядя ей в глаза.       — Какая послушная, — усмехнулся он, — мне такое может и понравиться.       Он зажал сигарету в зубах и потянулся к палочке, протянул локон сквозь пальцы, наблюдая за своими неторопливыми действиями, а затем провел древком по локону, отрезая его невербальным заклинанием, отчего в его руке остался целый клок ее волос, на который она смотрела с ужасом. Машинально Гермиона схватила Долохова за запястье, ощутив под своими ледяными пальцами его горячую кожу, и он приподнял брови в немом вопросе.       — Нет, — выпалила она, — не смей!       Отпустив лопату, которая с громким звуком упала, она второй рукой попыталась забрать свои волосы из его рук, но он поднял кулак вверх, чтобы заставить ее прыгать словно собачку.       — Зачем тебе это? — почти в отчаянии спросила она, прекрасно понимая зачем, но все же приходя в ужас от одной мысли, что они задумали сделать в ее образе, сердце бешено билось в грудной клетке.       — Скажем так, посветим перед некоторыми ликом подружки Избранного, — с садистским наслаждением протянул он, смакуя ее отчаяние. Черт, эмоции грязнокровки просто мед на его душу. Он сделал пару шагов назад и палочкой указал на уголь: — Не отвлекайся, тебя ждет работа, Золушка.       — Надеюсь, ты сдохнешь там, — не сдержавшись, пожелала она, но Долохов только хмыкнул на это.       Гермиона смотрела ему вслед с ненавистью, тяжело дыша. Хотелось закричать от бессилия.       Этот вариант использования оборотного всегда остро стоял в обсуждении планов Ордена. И никакой защиты от него не было. Они могли использовать ее образ в самых непредсказуемых целях. Но подорвать ее репутацию, авторитет — это было слишком тонко. Не в их стиле.       Ведьма выругалась и закрыла лицо руками, пытаясь дышать и не поддаваться слезам. Вдруг навалилась такая усталость. Захотелось лечь и свернуться комочком, а не таскать этот чертов уголь в кочегарку. Захотелось в тепло или в объятия Северуса… или нет, не Северуса. Лучше Гарри.       — Гермиона?       Она не знала, сколько просидела так, справляясь с эмоциями и размышляя об их планах, когда услышала голос Элис. Гермиона раздвинула пальцы, которыми закрывала лицо, и посмотрела на девушку снизу вверх. Та стояла в проеме, держа лепешку.       — Я принесла тебе перекусить, — тихо сказала она, воровато оглядываясь. — Антонин сказал, чтобы тебя не впускали в дом, пока ты не сделаешь всю заданную работу, но это слишком много, чтобы управиться до обеда, а так у тебя совсем не останется сил.       Гермиона тяжело вздохнула, поднимаясь и подходя к Элис. Она сегодня была на удивление милой, как в первые дни их знакомства.       — Тебе за это не достанется? — спросила она, отламывая кусочек и отправляя его в рот.       — Он покинул поместье, а распоряжения не кормить тебя не было, — пожала плечами Элис, убирая упавшую прядь с лица. — Милица попросила вынести тебе что-нибудь.       Элис осмотрела фронт ее работы и сочувственно покачала головой.       — У нас этим занимаются мужчины, — пояснила она, — не надо было вчера тебе этого делать.       — Что делать? Спасать тебя от изнасилования? — Гермиона заметила смущенное потупленное выражение лица собеседницы, на нем стыд смешивался с какой-то внутренней борьбой. Жуя, она внимательнее присмотрелась к девушке, заметив вдруг синяки на шее и на запястьях. Тяжело сглотнула и севшим голосом спросила: — Они все равно добрались до тебя?       — Нет, — поспешно мотнула головой и нервно сцепила руки. — Я… Я сама к Антонину пришла.       Гермиона подавилась. Отчаянно откашливаясь, она поняла, что аппетит пропал напрочь. На глазах выступили слезы, и она сипло спросила, как только смогла:       — Ты… что сделала?       — Я так боялась последние дни, неизвестность была невыносимой. Я решила пойти к нему и все объяснить, попросить защиты и в дальнейшем…       — И обменяла защиту на то, чтобы он тебя отымел? — выплюнула Гермиона, с презрением осматривая девушку, которая от ее слов побледнела. — Мерлин, Элис! Ты для него просто расходный материал. Он же убивает таких, как ты, он убил твою семью…       — Ты ничего не знаешь! — взвилась Элис, враждебно глядя на Гермиону. — Это твой Орден убил мою семью. И неосторожная помощь таким, как ты, которые только берут от нас что вдумается, подставляют под огонь, а когда приходит время — просто бросают на произвол судьбы, оставляя один на один с Пожирателями, которые не пришли бы, если бы мы не помогали вам. Тебе никогда не понять меня, золотая подруженька великого Поттера. Вам в своей важной войне нет дела до таких, как мы. У тебя нет ребенка, за которого ты ответствена, у тебя есть магия, у тебя есть те, кто тебя защитит. И вот такая, как ты, будет осуждает меня? — Элис кричала ей в лицо, задыхаясь от злости. — Не смей осуждать меня, Грейнджер!       Она развернулась и пулей вылетела из пристройки, утирая слезы стыда и обиды.       Собственные слова осели пеплом на языке, почувствовались горечью на небе. Гермиона откинула от себя лепешку, которая комом стала в горле. Да что это за день такой? Она была очень взвинчена, не спала ночь, устала, выведена из себя, но все это сейчас в тишине деревянной пристройки вряд ли могло считаться оправданием для собственных неосторожных и жестоких слов. Она не была такой обычно, но это оказалось слишком. Ощущалось таким в ее голове — разве не лучше умереть, чем добровольно лечь под такого монстра, как Долохов?       Гермиона знала, что бывает слишком категорична в своих суждениях, но в этот раз не смогла справиться со своими эмоциями на этот счет. Возможно, потому что Долохов ощущался как личный триггер.       Она смотрела на него и удивлялась, как можно быть таким равнодушным? А если ему настолько плевать на все вокруг, то почему бы не прекратить это все. Почему бы не отойти от дел, не уйти на покой? Насколько бы ослабли силы Волдеморта без управления ими Долохова?       Гермиона схватила лопату, продолжив работать и чувствуя, как злость придает сил. Желая отвлечься от чувства вины, невольно улетела мыслями в предположения, где и как он использует ее волосы, и отвратительное предчувствие холодными щупальцами пробралось в область сердца.       

Драко

             Он не знал, почему ноги несли его туда, где сейчас находилась она. То ли ему не хотелось, чтобы девушка шастала по его поместью без сопровождения, выискивая непонятно что. То ли Драко просто хотел ее увидеть, потому что она стала ассоциироваться с безопасностью и покоем, которые он обретал только здесь, в Малфой-мэноре, уверенный на все сто, что сюда никто не явится. Как долго он избегал дома, возвращения сюда, и как быстро снова почувствовал себя на своем месте.       Гравий, слегка присыпанный снегом, захрустел, когда Малфой вышагивал по нему вперед, к светящимся прозрачным стенам Зимней оранжереи. Вошел с холодного воздуха в тепло и размотал шарф, оставив тот висеть по обе стороны отворотов его теплой мантии.       Он выцепил рыжую шевелюру, склонившуюся над белыми розами, которые без должного ухода совсем одичали, но продолжали исправно цвести.       — Они чудесно пахнут, — сказала Джинни, когда он приблизился, и осторожно взглянула на Малфоя.       На самых лучших зельях и в заботливых руках эльфов девушка поправлялась быстро, и уже ничего внешне не напоминало о событиях, которые ей довелось пережить. Внешне.       Психологически ей еще далеко было до восстановления, к тому же последствия его круциатуса все еще были свежи. Ее иногда подводили собственные мышцы, скручиваемые болью и судорогами.       Драко протянул руку и коснулся нежного лепестка одного из бутонов.       — Моя мать любила эти цветы, — негромко сказал он, поглаживая лепесток и вспоминая изысканную и утонченную Нарциссу, которая возилась в саду, словно домашний эльф, пачкаясь и надрывая спину, потому что считала, что никто не позаботится о ее любимых цветах лучше нее.       В глазах Джинни мелькнуло сочувствие, и она негромко произнесла:       — Мне очень жаль, что она погибла…       — Нет, — резко перебил ее Драко, поднимая взгляд на Уизли. Он чуть смягчился, когда заметил, как она невольно вздрогнула от яростных ноток в его тоне. — Она не погибла. Ее казнили.       Его голос на последних словах звучал показательно равнодушно, когда он пожал плечами и снова перевел взгляд на цветы.       — Ты поэтому сменил сторону и пришел в Орден?       — У меня нет стороны, Уизли. Я просто хочу быть свободным. И делаю все, что могу для этого.       Она повторила его движение, пожав плечами, развернулась и двинулась дальше вдоль цветника.       — Ну знаешь. Твоя жизнь здесь гораздо лучше и свободнее, чем у большинства сопротивления…       — Которое вполне может распоряжаться ею как хочет, — едко закончил за нее Драко, догнав девушку, которая продолжала с внимательным интересом разглядывать цветы. — У меня такой возможности нет.       Джинни некоторое время молчала, а потом взглянула на Драко из-под полуопущенных ресниц.       — Я слышу в твоих словах Гарри, — грустно улыбнулась она, и Драко передернуло от этого сравнения. Он скривился, и она, не сдержавшись, рассмеялась. Это его немного расслабило, ее смех звучал так непривычно в этих стенах, но при этом так правильно. — Вы очень похожи, возможно, поэтому так не переносили друг друга все это время. Никто не любит видеть свои недостатки в других. Они ужасно раздражают.       То, что Поттер его раздражал, была истинная правда, но вот про остальное Драко бы поспорил. Но все же решил этого не делать, лишь криво усмехнулся и с сарказмом произнес:       — Ну да, а теперь мы оба заложники ситуаций.       — Именно, — подытожила Джинни. — Только Гарри всю жизнь является заложником ситуации и научился с этим жить. А ты… — она подняла глаза цвета подсвеченного янтаря на Драко, и их взгляды встретились. — Ты вот теперь двойной агент, у которого нет стороны.       — Но у которого все равно получается выдергивать схваченных фениксов из лап смерти.       Едва заметая дрожь пробежалась по ее телу, когда она грустно улыбнулась и опустила голову, скрывая лицо в нежно-фиолетовой гортензии. Она ничего не отвечала, и Драко начал чувствовать собственную вину слишком остро. Хотел поддеть ее, поставить на место, но обыграл себя.       Когда молчание затянулось, он резко выдохнул, и с его губ сорвалось:       — Прости.       Она не ответила, не приняла его извинения. Вместо этого задумчиво осматривала сад, раскинувшийся посреди зимы, а потом неожиданно спросила:       — Почему я здесь?       — Потому что я был виноват в большинстве твоих травм, — немного растерянно начал Малфой, обескураженный сменой темы, но они оба знали, что это не так. — Я просто подумал, что здесь у меня будет возможность о тебе позаботиться лучше, чем у Ордена.       — О, это точно, — нотки сарказма проникли в ее мягкий тон, — с такими то ресурсами ты мог бы оказывать Ордену огромную поддержку и спасти десятки, если не сотни людей, которые сейчас скрываются по лесам, просто пустив их в свой дом…       — Я убиваю ради Ордена, — взвился Драко, которого от одной мысли, что в доме будет хозяйничать кто-то вроде Бруствера, вело от ярости, — это все еще ценится меньше, чем деньги?       Они с Джинни напряженно буравили друг друга взглядом, когда от обжигающего вызова метки он едва не дернулся. После чего отвел взгляд и, развернувшись, направился прочь из Зимнего сада, почему-то кипя от злости.       — Наслаждайся безопасностью, Уизли, — бросил Малфой, не оборачиваясь. — А меня ждет темная сторона.              

***

             Кипя от злости и раздражения, разливающимися внутри выжигающей кислотой, Драко аппарировал настолько неудачно, что в поместье Лестрейнджей его вывернуло наизнанку. Чертова Уизли, только пришла в себя и сразу же начала качать права Ордена. Как будто он должен был отдать ему все на блюдечке с золотой каемочкой просто потому, что мог. И собственные желания не учитывались. Это схема была точь-в-точь как у Волдеморта.       Впрочем, он уже давно понял, что Орден мало чем отличался от того, с кем воевал.       А сколько этого зверя не корми, ему всегда мало.       Драко вошел в комнату, полную Пожирателей, веселящихся над чем-то. Кивая и здороваясь на ходу с некоторыми, он продвигался вперед, чтобы узнать причину. Желудок сделал сальто, когда его глаза выцепили Грейнджер, лихо выделывающуюся перед Пожирателями. Малфой тут же подметил ее обвисший наряд и понял, что это не Гермиона. Конечно, не она.       — Алекто в восторге от образа, — шепнула Пэнси, когда Драко остановился рядом с ней. — Смотри, как крутится перед Долоховым. Наконец он удостоил ее хоть взглядом.       — Злословишь? — усмехнулся Малфой, бросив на подругу быстрый взгляд, чтобы оценить, насколько та в порядке.       — Просто это противно, — скривилась Пэнси, еле заметно качнув головой на мужчин, которые изрядно веселились, поглядывая на опостылевшего врага. Грейнджер многим из них надрала задницу в свое время, а они такое помнят хорошо. Дай им возможность, они бы надругались над ней самыми извращенными способами.       — Сом-не-ние! — продекламировал на весь зал знакомый голос министра магии. Он с восторгом глядел на Гермиону, приближаясь к их собранию. — Вот что нам нужно посадить в умы тех, кто все еще думает, что Орден Феникса их спасет.       Пий Толстоватый захлопал и засмеялся, когда остановился напротив Грейнджер и с гордостью осмотрел собравшихся Пожирателей.       — Селвин, браво, это была замечательная идея, — он деловито пожал руку Лиму и восторженно воззрился на Алекто, а потом продолжил свою ораторскую речь: — Наши недостойные враги пытаются расшатать неокрепшую систему, сея сомнение в сердцах и умах людей. И пришло время нам поступать так же, заставив их сомневаться друг в друге…       — Давай уже к делу, Пий, — перебил пламенную речь, грозившую продлиться минимум еще несколько минут, Долохов. Он докурил сигарету и, бросив окурок в вазу, которая уже давно стала пепельницей, сложил руки на груди, сверху вниз выжидающе глядя на Толстоватого. — Зачитывай всем свои инструкции, и мы выдвигаемся.       Министр магии недовольно поджал губы, но возмутиться не посмел, вместо этого достал очки, водрузив их на нос, и личное дело Грейнджер. Некоторое время он зачитывал Алекто, как ей нужно было вести себя, затем втолковывал каждому из них, как они должны прикрывать ее. Драко все это чертовски не нравилось. Это действительно выглядело погано и могло разрушить репутацию Гермионы полностью.       Что ж, это было нетипично для политики Волдеморта последних годов, в которой он действовал грубо и топорно. Здесь бы отлично вписалась казнь Гермионы, прилюдная и максимально жестокая. Но это все скорее напоминало Драко ранние годы войны Риддла, о которой рассказывал ему отец, когда Темный Лорд проникал в сердце системы и останавливал его изнутри.       Надо предупредить Орден, но он вряд ли останется один еще несколько часов. Драко смотрел, как Долохов втолковывает что-то Кэрроу, остальные топтались в ожидании приказа — скоро им нужно выдвигаться, чтобы совершить очередную бойню.       — Ах, и еще! — словно неожиданно вспомнив, воскликнул Пий. Он достал из внутреннего кармана мантии приказ и вручил его Долохову. — Знаю, что у вас планы на кентавров, — он посмеялся, словно его очень посмешило слово «планы», — но сегодня необходимо проверить Хогсмид. Вместе с мисс Грейнджер, конечно.       Драко понял, что ближайшие сутки будут ощущаться на грани срыва, и пожалел, что не взял никаких укрепляющих зелий. А еще, что расстался с Уизли на такой ноте. Он скривился, глядя на Пия, который с мерзкой лживой улыбочкой на лице слушал Антонина. Вероятно, тот пытался перенести проверку Хогсмида на другой день, учитывая, что проверка заключалась в том, чтобы выгнать всех волшебников из своих домов и перевернуть их вверх дном. И это после битвы с кентаврами. На то, что они уговорят этих гордых существ быть в пределах своей резервации, Драко не рассчитывал. Они были свободны и считали лес своим — заставить их существовать на квадрате в пару гектар было заведомо проигрышным вариантом. Они будут биться. Но Пий с такой же невозмутимо вежливой миной тыкал Долохову приказом чуть ли не в лицо, а когда тот резко выхватил его, смяв в кулаке, Толстоватый дернулся, и улыбочка на миг слетела с его лица.       — Будет тебе проверка, — угрюмо согласился Антонин, теряя любой интерес к персоне министра, и, осмотрев всех собравшихся, начал зачитывать имена, формируя отряд, который отправится с ним.       Когда он замолк, Драко отыскал руку Пэнси и коротко пожал пальцы подруги. Ее имени в этом списке не было.