В ореоле тьмы

Гермиона

      Щекой она чувствовала стылый влажный пол, впитавший в себя весь холод подземелий древнего рода, который исходил не только от сырости земли, но и от гниющей старой магии, забившейся по углам зловещей темнотой. Гермиона тяжело сглотнула, моргнула пару раз сухими глазами, чувствуя, как от едва уловимого движения глазных яблок голова готова разорваться.       Внутри до сих пор эхом раздавался раздраженный, выведенный из себя голос Волдеморта. Его круцио прозвучало приговором. Но, кажется, она все еще жива. А он все еще ни с чем — возможно, именно в этом причина ее сомнительного везения.       Пока что удовлетворения почувствовать не получалось. Волдеморт быстро потерял терпение, и его исказившееся от гнева лицо определенно того стоило. Наверное. Потом она будет довольна этим фактом. Если выживет.       От позы, в которой она пролежала, «лицом вниз» все затекло, и перевернуться удалось с трудом. Кости и мышцы ломило. Видимо, с каждым походом к Волдеморту она становится все менее ценной и в следующий раз может уже и не открыть глаза.       Гермиона глухо простонала и зажмурилась от боли, позволив тихим слезам скатиться. Ей хреново. И в этот раз ее не передали в руки чертового Долохова, а бросили в темницу. Так вот где она могла гнить все эти недели. Невольно начинаешь задумываться, как ей везло раньше.       Интересно, почему Волдеморт пришел за ней сам и в итоге не отправил назад? Может, Долохов погиб? Почему-то сейчас эта мысль не принесла удовлетворения. Оказалось, что этот сукин сын — ее единственная надежда продержаться и найти способ сбежать. Если оставаться запертой тут, то вариантов не будет совсем.       Да, просыпаться после пыток безносого психа, когда над ней порхала Ольга, было больно, но в разы легче, чем сейчас, когда не чувствуются конечности от холода, с запекшейся кровью и готовой лопнуть головой.       Как она сейчас там? Ольга, Элис, Дарья и остальные. Что они делают, как справляются. Как Ипатий теперь один этот щит держит? Сердце словно тисками сжало от переживаний за них. Как будто ей мало было за кого переживать…       Крысы. Их много здесь, они отвлекали. Гермиона слышала шебуршения, как мягкие горячие тельца задевали ее босые ноги, как их лапки царапали кожу, когда они взбирались на нее, ничего не боясь. Пару раз ее укусили, но больше опасности они пока не представляли.       Гермиона время от времени теряла сознание, но темнота была везде: и во снах, и в реальности. Когда она медленно выплывала из бессознательного состояния, то ее охватывали тяжелые чувства. Было четкое ощущение конца, и она сожалела об этом. Как не готовилась умирать, но быть на пороге смерти все равно страшно. Горевала по Милице — старушку было жаль до рвущегося сердца, и Гермиона тихо оплакивала ее. Беспокоилась об Ордене и об Артуре. Он мог быть здесь, она хотела позвать попробовать, но пока не могла собраться с силами. Подвела Лаванду. Правильно, что та ей не поверила. Себя-то спасти не смогла. А еще Гермиона, замерзая в этой проклятой камере, подумала, что у Долохова ей действительно было отнюдь не плохо, сколько бы тот на нее ни злился. Надо было использовать это время, надо было хотя бы попробовать договориться с ним.       Как же холодно.       Она попыталась натянуть остатки платья, но толку от этого не было, от него остались лишь никчемные лоскуты. Белла искала на ней спрятанные артефакты, не в силах разгадать природу ее выбросов и способности прятать мысли. Кажется, она сама начинала верить в ту легенду, что ходила среди Пожирателей смерти, о том, что магглорожденные не имели своей магии, а тянули ее у кого-то из волшебников. Какая глупость, но такая удобная.       Гермиона свернулась клубочком, дрожа уже непонятно отчего — от лихорадки или холода. Ей хотелось, чтобы ее облепили крысы. Они теплые. Но грызуны лишь иногда касались ее своими мягкими шкурками и бегали по своим делам. А Гермиона просыпалась все реже.       

Лаванда

      Долохов аппарировал ее на территорию близ стаи. Стоянка находилась в паре миль, но ближе перемещаться Грейбек не разрешал, аргументируя тем, что всякие подозрительные хлопки нервируют волков. Так что свои знали, как нужно подходить к стае, а чужих сразу можно было распознать благодаря ряду ошибок.       Ее встретил Аксель, огромный рослый парень, похожий на скандинавского бога. Густая борода и длинные светлые волосы придавали ему совершенно несвойственное оборотням очарование. Он был по-настоящему красив, особенно в середине лунного цикла, когда только человеческое оставалось в его чертах, Лаванда помнила это с прошлого месяца.       Но полнолуние должно было наступить через пару дней, поэтому Лаванда и насчет себя иллюзий не питала — сегодня она уже перестала принимать зелье, и это в ближайшие часы отразится на ее внешности. Что ж, теперь это даже к лучшему. Чем более по-звериному она будет выглядеть, тем лучше для нее.       — Лав, — Аксель обнял ее и улыбнулся. — Рад, что ты жива.       Она обняла его в ответ, искренне радуясь его словам. Аксель и Риг ей с первого взгляда понравились, от них веяло спокойствием и силой. Лаванда вдохнула запах одежды Акселя, пропитанной лесом и листвой, мелькнула мысль, что, возможно, ей стоит просить защиты у него. Он являлся охраной и правой рукой Грейбека, но был в разы приятнее, а по иерархии уступал вожаку совсем чуть-чуть.       — Знаешь, не думала, что в стае хоть кто-то будет рад этому, — она позволила себе пробыть в его объятиях чуть дольше, чем требует приветствие.       Сейчас отступила назад и вскинула голову, встречаясь взглядом с его желтыми, как и у нее, глазами. Аксель усмехнулся и забрал ее сумку, забросив ту на плечо.       — Брось, — отмахнулся он, начав путь к лагерю, — вожак привел тебя в стаю — ты ее часть.       Лаванда фыркнула, двинувшись за ним. Аксель посмеялся.       — Ты многим нравишься, Лав.       — Но это все перечеркивает факт, что я не нравлюсь Ламии.       — Ламия хочет стать самкой вожака, но он не замечает ее. И сам не выбирает никого другого.       — Почему в этой локальной драме страдаю я? — проворчала Лаванда, ускоряясь за широким шагом Акселя.       — Потому что пока вожаком не признана никакая волчица, в порядке иерархии кому-то все равно нужно править самками. И эту роль взяла на себя Ламия. И она жестко контролирует, чтобы никто не высовывался и не привлекал внимание вожака.       — Так я и не высовывалась, — развела руками Лаванда, удивляясь волчьей логике Ламии.       — Тем не менее, она в тебе увидела что-то, что ее насторожило.       — Значит, это продолжится? — Лаванда очень надеялась, что ее голос не звучит жалобно. Аксель обернулся на нее, и она прокашлялась. — Ну, все ее нападки.       — Только тебе решать.       — Предлагаешь бросить ей вызов?       Как только она представила, что придется драться с Ламией, под ложечкой засосало. Она не была к такому готова.       — Решать, какую ты хочешь роль в стае, только тебе.       — А если я… — Лаванда постаралась придать голосу как можно более нейтральное выражение, — допустим, найду себе волка. Это же защитит меня от Ламии?       От нее не укрылось веселье во взгляде Акселя, стрельнувшего в нее взглядом.       — Это обеспечит тебе хорошее пропитание, защиту от внешних угроз и удовольствие. Но с волчицами тебе все равно придется разбираться самой. Самцы в это не лезут. Но и чтобы найти волка, который сможет тебя защитить, тебе нужно проявить себя, не быть одной из тех, кто плетется в конце стаи.       «Да блядь», — протянула про себя Браун, чувствуя себя загнанным в угол волчонком. Совет держаться волка или даже самого вожака, как порекомендовала Грейджер, не работал, пока она сама не станет той, кого не будет чураться волк, способный ее защитить. Это замкнутый круг. Не получится при любом раскладе остаться незамеченной.       В поле зрения уже показался лагерь, и сердце Лаванды забилось быстро и тревожно. Она в какой-то момент почувствовала такой страх, что возник порыв развернуться и убежать. Но она знала, что Аксель догонит. Как бы он ей ни улыбался сейчас, верен он Грейбеку. Да и бета-самцом за красивую улыбку никто не становится — она не обольщалась насчет него.       — Лав, — окликнул ее Аксель, выдергивая из паники, накрывшей девушку. Она подняла на него взгляд и встретила его серьезный. Он остановился и протянул к ней руку, погладив по щеке. — Тебе не идет страх, а от тебя им разит.       Она сглотнула.       — Страх — это слабость. Всегда.       Браун кивнула, не в силах говорить. Горло сковал спазм.       — Ты не волк по рождению, — продолжал он очень серьезно, — но у нас треть стаи таких. Вожак забрал тебя в стаю. Теперь тебе ничего не грозит извне. Но внутри стаи тебе надо разобраться, как выжить. И страх здесь — твой враг.       Он сделал шаг к ней навстречу, обнял и притянул к себе. А потом склонился и поцеловал. Это выдернуло Лаванду из охватившего ее вакуума. По телу прошла неожиданно приятная дрожь. Она выдохнула удивленно, но ответила на поцелуй. Аксель сразу же отстранился и его лицо разрезала улыбка.       — Я с радостью предложу тебе пропитание и удовольствие, а также защиту, только покажи, что ты готова и что ты достойна быть с волком, который на это способен, — он развернулся и пошел дальше.       Лаванда удивленно хлопнула ресницами пару раз и усмехнулась, покачав головой. Этот чертов замкнутый круг до добра не доведет. У нее не остается и грамма выбора.       Да, Аксель прав. Даже собаки чуют страх и нападают в этот момент, а оборотни тем более. Она уже заведомо уязвима перед стаей. Эти несколько недель в отдалении от войны и необходимости чувствовать себя волком расслабили Лаванду и смягчили. Но пришло время попрощаться с этой версией себя.       Она лишь действительно надеялась, что на время.       Может… может, Грейнджер не соврала все-таки, и она не забудет про нее.       Лаванда не владела окклюменцией, но интуитивно делала то же, что используется при ее применении: заталкивала эмоции подальше, абстрагировалась от себя самой.              Если бы кто-то сейчас смотрел на нее, то поразился бы разнице, произошедшей с ней за пару мгновений. Лицо ожесточилось, взгляд полыхнул пламенем и сталью.       С волками жить — по-волчьи выть.       

Гермиона

      Когда Гермиона в следующий раз тяжело разлепила веки, рядом горела свеча, а над ней кто-то возвышлся.       — Пришла в себя — уже хорошо, — усмехнулась женщина, а потом поднесла к губам небольшую чеплашку с зельем и пояснила: — Это тонизирующий отвар. Выпей, а потом мы тебя поднимем.       Гермиона послушно проглотила идеально сваренную жидкость, чувствуя ее моментальное действие. Голова прояснялась, и в теле появились силы. Она привстала и поняла, что накрыта мантией. Вскинула взгляд на женщину, сидевшую напротив, она ее знала, но измученный мозг не мог вспомнить имя.       — Я позаимствовала тебе свою мантию, — она пожала плечами, отвлекаясь от Гермионы и доставая следующие зелья. — Не думаю, что ты хотела лишний раз дразнить зверя.       Она кивнула в сторону выхода, где дверь была открыта, впуская тусклый золотистый свет пары факелов и вырисовывая два мужских силуэта, о чем-то тихо беседовавших.       Гермиона хотела бы сказать «спасибо», но язык пока плохо ворочался.       — Меня зовут Иви Макнейр, — представилась незнакомка, ополаскивая чеплашку и наливая туда следующую порцию зелья. — И я, вообще-то, не целитель, так, иногда помогаю нашим бойцам на тренировках. Но с тех пор, как целители стали умирать как мухи, мне приходится помогать больше.       Макнейр осмотрела Гермиону беспокойным взглядом.       — Я могу оказать лишь первую помощь. У тебя же повреждения, требующие более глубокого подхода…       — Хватит болтать, мисс Макнейр, делай то, зачем я тебя пригласил, — широкий размашистый шаг уже узнавался без труда, как и холодный голос Долохова.       И Гермиона удивилась собственной реакции, испытав облегчение от того факта, что он здесь. Сразу же эти эмоции вступили в конфликт с разумом, но она пообещала себе подумать об этом потом, если выберется отсюда.       — Хорошо, — пропела мисс Макнейр, совершенно равнодушная к его тону, вливая очередную порцию зелий в Гермиону. Затем осмотрела ее, кивнула сама себе и начала собирать свой небольшой чемоданчик. — Ну, пожалуй, все.       Макнейр встала и улыбнулась Антонину, а Гермиона подумала, каково это — чувствовать себя равной ему, и кого он сам считает равным себе?       — Потом верни мне мою мантию.       — Так забери ее сейчас, — раздраженно бросил Долохов.       — О нет, думаю, мисс Грейнджер без нее сейчас не сможет обойтись, — она пошла на выход, беззлобно бурча себе под нос: — Мерлин, как же здесь сыро. И воняет чем-то. И слишком темно. Почему эти места не могут быть приятнее…       Эхо ее бормотания все отдалялось, а Гермиона, чувствуя, что ей становится все лучше, смотрела на Антонина, не отводя взгляд. А он смотрел на нее. На его лице была кровь, впрочем, и на ее тоже. Он медленно вошел в клетку и встал напротив Гермионы так близко, что она оказалась у его ног. Он неторопливо присел на корточки, осматривая ее лицо. Гермиона не стреляла взглядом, не смотрела вызывающе. Скорее немного отрешенно, полностью выпотрошенная эмоционально.       — Каждый раз, когда ты остаешься в живых после встречи с ним, я удивляюсь, зачем, — нарушил тишину Антонин, скользя взглядом по ее лицу.       Гермиона попыталась усмехнуться, получилось так себе. Тихо проговорила, едва ворочая языком:       — Снова обрекли нянчиться со мной?       — Снова будешь просить убить тебя?       Гермиона слабо улыбнулась. Покачала головой. Антонин чуть наклонил голову, в задумчивости разглядывая ее, потом ответил на ее вопрос.       — Видимо, ты — мое проклятие.       — Нет, — она покачала головой, и Антонин вскинул бровь, — проклятие у тебя другое.       Антонин не ответил, вместо этого протянул руку и сдернул мантию с плеча. Распахнул сильнее. Его глаза сузились.       — Тебя насиловал кто-то?       — Расстроился бы, что не первый? — силы возвращались настолько, что уже смогла добавить яда в тон.       — Мне проверить или сама ответишь?       — Белла искала спрятанные артефакты, — решила честно сказать Гермиона, едва не передернувшись от первого пришедшего на ум способа проверки.       Долохов усмехнулся и покачал головой. Потом сжал двумя пальцами переносицу и прикрыл глаза.       — Что он с тобой делает? Легилименция?       — Да, но по большей части он пытается понять, какую магию я использую. Чтобы скрывать от него мысли, — слабым голосом начала Гермиона, — но он не способен на это. Никогда не сможет разгадать.       — Думаешь? — он поднял голову, усмехнувшись и насмешливо вскинув бровь.       — Уверена.       Они некоторое время молчали, глядя друг на друга. Гермиона не отрывала взгляда от почти черных в свете свечи глаз и думала, что с ним будет, когда он узнает о Милице? Дрогнет ли его сердце? Почему-то она была уверена, что на данный момент ему не известно о произошедшем. Какая-то вера в остатки человеческого в нем не давала ей поверить, что, зная о Милице, он мог бы быть вот так спокоен.       — Я теперь останусь здесь? — спросила она, не сдержавшись.       — А ты хочешь? — спросил так спокойно, будто действительно от ее ответа зависел этот выбор.       Гермиона молчала, глядя на него. Чуть склонила голову, размышляя. А он смотрел, не отрываясь, и ожидал ее вердикта.       И она почувствовала в этот момент, как все меняется. Как весь ее опыт, предчувствия, пережитая боль и чужие советы в этот момент трансформируются в решение. Как враг становится вдруг единственным коридором жизни, спасательным кругом. Как все внутри ломается, засыпая обломками прошлую Гермиону, чтобы появилась другая.       Этот миг разделили несколько ударов ее сердца. Такие изменения происходят незаметно, в один момент, кода груз всего навалившегося ломает прошлый образ и вдруг приходит понимание, что теперь можно по-другому. Гермиона медленно подняла дрожащую после круциатуса руку и осторожно коснулась Антонина.       — Забери меня отсюда, пожалуйста…       Ее шепот повис между ними и растворился в тишине темницы. Антонин опустил взгляд на ее пальцы, неуверенно держащиеся за его руку. Она чувствовала его холод, как он накачан этой темной магией под завязку. Но если она хочет от него получить что-то, то понимала — нужно дать взамен. И несмотря на свою слабость, она вложила в прикосновение импульс тепла и света, отдавая этот дар Пожирателю смерти.       И, казалось бы, одет он, а она раздета и ноги сводит от холода, но ледяная корка на сердце у него, и стылый мрак окружает его душу.       — Идти сможешь?       Она кивнула, и он сжал ее руку в ответ, помогая встать. Гермиона качнулась, и Долохов придержал ее за талию. Сейчас свет свечи остался далеко внизу, и она видела лишь очертания его лица и легкий блеск глаз, но взгляд не отводила. Каждая секунда приближала их к истине, которая скоро откроется Антонину. И Гермиона до ужаса боялась этого момента.       — Сколько я здесь пробыла?       — Часов восемь.       Она кивнула, спазм сжал горло.       — Почему за мной пришел сам Волдеморт?       — Т-с-с, — он резко прижал палец к ее губам. — Если не хочешь платить высокую цену за секундную демонстрацию ненужной смелости.       Гермиона кивнула, давая понять, что ей ясна ошибка.       — Я был в бою, — ответил Антонин.       — Убил кого-то из Ордена?       — Убил.       Повисло молчание. Гермиона была опустошена. Эмоций просто не хватало. Ему будет больно через несколько минут. И она попробует насладиться его болью.       — Пошли? — сдавленно предложила девушка, и он кивнул. Придержал ее, пока не убедился, что она сама стоит на ногах.       Они двинулись к выходу и, спустя пару камер, почти у выхода, Гермиона заметила парящее невысоко над землей тело. Очень слабое освещение попадало с коридора, и тело было утоплено во тьме, но силуэт угадывался. Ей стало жутко.       — Что с ним происходит? — тихо спросила она, замедлив шаг и придвинувшись вплотную к прутьям.       Долохов, который шел чуть впереди обернулся, и подошел к ней.       — Он под чарами стазиса, — после некоторого молчания ответил Антонин.       — Кто это?       — Артур Уизли.       Она задержала дыхание.       — Почему? — сорвалось с ее губ.       — Потому что ему нужно дожить до определенного числа, без этих чар он не сможет этого сделать, — пожал плечами Антонин и пошел дальше. — Идем.              

***

             Когда они вошли в гостиную, где Гермиона в последний раз видела Милицу живой, их встретила темнота. Сначала девушка испугалась, что это тьма из-за купола, но быстро поняла, что просто наступила ночь, сразу посмотрев в окно и увидев яркую, набирающую полноту луну. В доме было ощутимо холодно и непривычно тихо. Милицы на том месте, где она рухнула на глазах Гермионы, не было. На один миг она позволила себе представить, что старушку защитила магия поместья.       Антонин сразу почувствовал неладное. Нахмурился и достал палочку. Бросил короткий настороженный взгляд на Гермиону. Та спокойно встретила его. Обеспокоенности она не ощущала больше. У нее вообще сейчас оставалось немного сил на переживания.       — Что здесь случилось? — спросил он у Гермионы, и она покачала головой.       — Мне очень жаль, Долохов.       И ей правда было жаль Милицу и этот дом, людей, что здесь обитали. Она не отводила от него взгляда и увидела тот момент, когда спокойствие и равнодушие вдруг пошатнулось. Как их пробила тень тревоги. Его глаза сверкнули живым блеском, его бас разнесся по поместью:       — Ипатий! Милица!       Он широким шагом направился прочь, она за ним не успевала, но шла на звук. Гермиона хотела знать, что сейчас с Милицей, куда ее перенесли, но и видеть, как его это сломает тоже. Она думала, что хотела.       В доме было неестественно тихо, будто и сам дом вдруг умер. Всегда наполненный стольким количеством звуков и людей, сейчас он хранил трагическое и тяжелое молчание.       Гермиона быстро поняла, куда он направлялся — прямиком к покоям Милицы. Она свернула в коридор в тот момент, когда Долохов замер в дверях, распахнув их решительным движением. Догнала его, когда он сделал медленный шаг вперед, не отрывая взгляда от старушки, которую уложили на кровать. Вокруг нее сидели женщины, лица которых были залиты слезами. А Милица в этот момент выглядела так, будто просто прикрыла глаза, желая отдохнуть пару минут, как делала иногда в течение дня.       Кажется, Антонин оказался в шоке. Гермиона встала рядом, заглядывая в его лицо. Он, не отрываясь, смотрел на Милицу, никаких эмоций не мелькнуло на его лице, но он словно впал в транс. Что творилось сейчас в его голове, страшно было представить, но это в любой момент могло выплеснуться разрушительным взрывом.       Гермиона движением руки привлекла внимание женщин и указала на дверь. Они уставились на нее во все глаза, выглядела она сейчас крайне устрашающе: перепачканная в крови и с краснючими глазами. Гермиона шугнула их, и они поспешно начали вставать и вереницей покидать комнату, избегая смотреть на хозяина, который просто застыл как истукан.       Глядя на Долохова, девушка даже задалась вопросом, что должен испытывать такой человек, как Антонин, в этот момент. Как оно чувствовалось для него?       Она вздрогнула, когда он, наконец, отмер и прошел к Милице. Как в замедленной съемке она наблюдала за ним. Антонин склонился к старушке и поцеловал ее в лоб. Что-то пробормотал ей и выпрямился.       — Ипатий…       Если раньше Гермиона характеризовала его голос как холодный и равнодушный, то сейчас могла дать лишь одно определение — мертвый.       — Покажи мне.       Гермиона внутри была как натянутая струна. Ей, казалось, что у нее не осталось эмоций? Как же она ошибалась. Сейчас интуиция кричала — беги. Все ее тело напряглось, готовое к опасности. Свечи вдруг резко потухли, и освещение осталось только от гаснущего у противоположной стены камина.       Гермиона попятилась к двери, но та с жутким треском захлопнулась, а Антонин резко обернулся к ней, и глаза его горели лютой ненавистью, а лицо перекосило от презрения и ярости.       — Тебе конец, грязнокровка.       И Долохов шагнул в ее сторону.