В ореоле тьмы

Гермиона

             Гермиона с трудом увернулась от первого проклятия, врезавшегося в дверь, напротив которой она стояла еще мгновение назад. Следом мелькнула зеленая вспышка, ударившись где-то слева и разрушив часть стены, щепками осыпавшейся на пол. Гермиона зажмурилась, не имея возможности защищаться, как-то отбиться, она чувствовала себя невероятно беспомощной. Такие, как Долохов, не промахиваются, она пыталась убедить себя, что он ее просто пугает.              Ведьма глубоко вздохнула, слыша его приближающиеся шаги. Заклятия больше не мелькали, комнату наполнил вакуум темной магии, отрезавшей их от реального мира. Осталась лишь тьма и два одиноких человека. Тени обволакивали Гермиону ледяными щупальцами, ползли по щиколоткам вверх и все выше. Шаги затихли, Антонин замер прямо напротив нее, и девушка открыла глаза, пытаясь всмотреться в лицо врага, но там отражалась лишь холодная пустота. Дом завибрировал и загудел, отзываясь на внутренний конфликт хозяина, а Гермиона нашла в себе смелость смотреть прямо в его глаза, где читала свой приговор.       Вот так наступит ее смерть? Даже не в бою?       Она выставила вперед руку, пытаясь остановить его дальнейшее приближение, как будто это могло ее защитить. Неужели он сделает это? Разве она виновата в смерти Милицы? Почему он не видит очевидного? Ему настолько… больно?       Эта мысль, догадкой мелькнувшая в голове, сначала показалась нереалистичной. Но от следующего проклятия ей некуда было скрыться, и подумать она не успела. Круцио Долохова подкосило Гермиону, и она рухнула к его ногам. Еще час назад ей казалось, что у нее больше не осталось сил кричать, но боль оказалась такой ужасной, ее не вынести ни одному человеку. Она захлебывалась криком, не могла устоять перед охватившей ее агонией. А когда все прекратилось, рыдание сотрясло измученное тело.       Она не могла это вынести. Слишком много всего, и нет конца и края страданиям.       Долохов склонился к ней, схватил за шею и дернул, заставляя чуть приподняться. Она вцепилась напряженными пальцами в его запястье, пытаясь облегчить давление его пальцев, которые он сжимал все сильнее и сильнее, явно наслаждаясь видом того, как она медленно задыхается.       — Антонин… — только и смогла прохрипеть Гермиона, глядя в его затянутые тьмой глаза. Венка у него на лбу вздулась. Он был полон ненависти и боли. Ей удалось поддеть его пальцы и просунуть свои между его рукой и собственной шеей, чтобы облегчить давление: — Это он ее убил.       Долохов резко отпустил ее, и Гермиона закашлялась, упав на доски. Ее била крупная дрожь после пытки.       — Ты не того винишь, — сдавленно прошептала она, подняв взгляд на возвышающегося над ней Антонина.       Тьма все сгущалась вокруг точно так же, когда здесь был Волдеморт. Каждый раз, когда казалось, что темнее уже быть не может, она замечала поднявшуюся из ниоткуда бездну, которая не только была чернее самой темной ночи, но в которой пряталось неизведанное, великое зло, марающее и тело, и душу. Долохов позволил этому взять верх, и оно ликовало, распространяясь повсюду.       — Я бы никогда не причинила ей вреда. Никому из здешних.       Долохов смотрел на нее сверху вниз не мигая, страшным пустым взглядом, и в его голове сейчас принималось решение: убить ее или нет.       Гермиона медленно встала, схватившись за комод и едва окончательно не запутавшись в мантии. Бросила быстрый взгляд в окно, где тьма тоже стала другой. Это нужно остановить, иначе они все здесь умрут. Девушка подняла дрожащую руку и потянулась к Антонину, чувствуя себя на краю обрыва. Это как протягивать руку нунду — так же безрассудно.       Ее пальцы осторожно коснулись его груди, где тяжело и быстро билось сердце.       — Антонин, — тихо начала Гермиона, — эти люди не заслуживают погибнуть так. Милица положила жизнь на их защиту. Не позволь проклятию взять верх.       

Антонин

             — Антонин…       Ее слова заставили вынырнуть его из кошмаров, что затягивали все глубже от реальности. Впрочем, здесь было не лучше. Он моргнул, фокусируя взгляд на ведьме. Еще час назад он испытал к ней что-то вроде сочувствия и понимания. Сейчас же хотелось сжать руки на ее шее, пока хрупкие кости не треснут под его пальцами.       Но в одном Грейнджер права — Ипатий без сил. Если прямо сейчас не сделать что-либо, защита падет. Никто не сможет уйти — им просто некуда бежать, ведь на много миль вокруг отравленная земля, которую магглам точно не преодолеть, а за ее пределами бескрайние заснеженные поля и лютый холод.       Ее ладонь на его груди жглась светом и теплом. Это причиняло почти физическую боль, но, признаться, отрезвляло. Хотя тьма внутри него нашептывала, что когда-то ведь все для этого и задумывалось. Он хотел уничтожить этих людей. Они должны были умереть в муках. Так может, пришел наконец час возмездия, который на столько лет отодвинули отец и Милица?       А теперь единственная, кто знал его, кто его любил, кто был ему дорог, больше не будет ступать по этой земле, так для чего она ему тогда? В его голове снова и снова, как на повторе, проносились последние минуты жизни Милицы. Глупая, смелая старуха.              Ипатий позволил увидеть это. И его холодное сердце, которое обросло каменной коркой, начало кровоточить. Он вспоминал чувства, которые не хотел испытывать…       В реальности кто-то кричал от ужаса, пока где-то глубоко внутри все кричало от ярости и боли. Люди взывали к нему. Щит разрушался. Ипатий тяжело вздохнул, будто в последний раз.       Оно пробирается внутрь.       Защиту создал Алексей Долохов — его слабохарактерный отец, Милица всегда была хранительницей этого дома, и ее магия бесконечно вливалась в этот щит, как и магия Ипатия, духа их поместья. Многие годы они втроем сдерживали проклятие, наложенное им и Томом Риддлом — его первая сокрушительная темная магия, отравившая душу. И сейчас Ипатий боролся с этой тьмой один, обреченный на проигрыш.       Руки Грейнджер легли ему на лицо, и он снова обратил взгляд, постоянно ускользающий внутрь, на нее.       — Антонин Долохов, посмотри на меня, — она привстала на цыпочки, заглядывая в его глаза. — Эта боль — не враг, а лишь часть существования. Неизбежная, но обреченная найти новое звучание в твоей душе. Ведь от нее еще что-то осталось?       С мокрыми от слез щеками, с перепачканным кровью лицом, дрожащая от пережитых пыток, она выглядела побитой и несчастной. И он готов был принести ей еще больше страданий, обвиняя в том, что потерял. Но станет ли легче? Заглушит ли ее боль то, что разрасталось в его груди.       Не того винишь.       Он не знал, зачем Милица так подставилась. Ради кого слегла в землю? Ради пленницы, которой рано или поздно все равно суждено сложить голову на плаху? Злость снова всколыхнулась.       Если он убьет грязнокровку, станет легче. Должно стать, убеждала тьма внутри.       — Они кричат там, зовут тебя, — шептала Грейнджер сорванным голосом, не давая ему провалиться в себя. — Ты единственный, кто может их защитить. Пожалуйста.       Антонин обернулся, посмотрев на Милицу. Она давно могла уйти из этой проклятой земли, жить без тягости темной магии, что отравляла незримо. Она осталась ради них. А сам Долохов, признаться, уже давно вытравил всю боль минувших дней из своего сердца. Сейчас в нем не было жажды мести за прошлое. Но ради невыносимой, упрямой старухи, так верившей в него и в этих людей, он сохранит жизнь этому месту.       Его взгляд снова коснулся дрожащей Грейнджер. Ее руки все еще были на нем, они дарили странное тепло, обжигающее сначала и такое желанное потом. Она колдовала, явно что-то вкладывала в эти прикосновения, которые влияли на него. Он не отрываясь смотрел в ее яркие глаза, горящие на лице жизнью и внутренней силой.       Что с ней не так? Почему даже сейчас она просит за этих людей, за тюремщиков? Они никогда бы не пошевелились ради нее, а она умоляет за них. Не за себя. Все в ней противоречило здравому смыслу. Она сеяла в его душе странное непонимание.       Антонин оттолкнул ее, и грязнокровка едва не упала, наступив на подол длинной для нее мантии, но в последний момент он поймал ее за руку, вдруг передумав. Смятение его чувств отражалось на действиях. Тьма боролась с остатками человечности, что пробудилась от боли потери и хриплого шепота девчонки.       Она смотрела на него, замерев, будто понимала, что сейчас ей лучше не высовываться. Все, что она могла, она уже сделала.       Что ж, Грейнджер никуда не денется. Он спасет чертовых магглов ради Милицы. А уже потом вернется к грязнокровке и подумает, заслуживает ли она нести наказание за смерть старухи.       Антонин развернулся и направился прочь из комнаты. Звук его шагов гулко разносился по коридору, пустынному и тихому. А за окном кричали люди, плакали дети, кто-то взывал к Господу. А спасет их он, какая ирония.       Все обстояло гораздо хуже, чем он предполагал. Люди в панике метались по огромному двору, ища укрытия и обезумев от страха. Из домов их выгнал страх обвала, земля дрожала за пределами его поместья в разы сильнее. Купол тлеющим пеплом потихоньку осыпался с неба, а тьма снаружи медленно ползла к людям, спустя столько лет получая то, чего так и не могла сделать все это время.       Долохов замер на высоком крыльце дома, оглядывая двор.       — Антонин, — к нему подковылял Рабастан, и выглядел он чертовски плохо. — Что за хрень творится?       Лестрейндж закашлялся кровью, тяжело дыша. Антонин долгим взглядом окинул друга, отмечая, что его проклятие усугубилось.       — Зря ты встал, — проговорил Антонин, и когда Раб пошатнулся, он снова шагнул внутрь и поддержал его, а затем помог осесть по стене на пол. — Не выходи за пределы поместья, а то совсем загнешься.       Очевидно, что магия снаружи подкосила Раба с новой силой, хотя тот шел на поправку последние недели.       — Я, кажется, и так…       — Скоро полегчает, друг, — заверил он, выпрямляясь. — Оставайся тут.       Тони вышел на крыльцо и сбежал вниз, направляясь вглубь двора, к границе купола. Возникшие прорехи внизу уже заполнились тьмой, она заполняла пространство, прощупывая его. Долохов замер, вглядываясь в темноту и снующие там образы. Ему показалось, что он увидел там знакомые образы, а потом сгусток тьмы трансформировался в некое подобие лассо из клубящейся тьмы, схватив ближайшего к ней маггла и утянув к себе. Нечеловеческий крик перекрыл даже остальные возгласы, а спустя время тьма выплюнула труп, лишенный кожи, с висящими кусками мяса на изломанном скелете.       Антонин поднял палочку, с трудом вспоминая защитное заклятие. Такими вещами он не пользовался никогда и поэтому мысленно обратился к Ипатию.       — Что мне делать?       И Ипатий показал ему Милицу, а Долохов стал повторять за ней. Он медленно восстанавливал купол, понимая, что его магия, его светлый посыл укрепляет защитный барьер и уменьшает влияние тьмы извне. Защита восстанавливалась по крупицам, и Долохов буквально чувствовал, как холод в его душе, до этого растаявший только в том месте, где его касалась грязнокровка, отступает, и ему даже дышать становится легче.       Люди переставали истерить, заметив посреди двора хозяина, который пришел их спасти и закрыл доступ тьме, пусть сам же ее и создал. Землю перестало трясти, а Антонин все повторял и повторял заклятие, и тьма уползала за пределы границы защиты и, кажется, из его души. Оставалось совсем немного. Но вдруг он услышал странные возгласы:       — Куда?       — Стой!       — Стой, глупая!       Не переставая читать заклятие, Долохов устремил взгляд туда, где начиналась какая-то заварушка среди только успокоившейся толпы. Он не видел, что происходит, плотный строй спин мешал что-либо рассмотреть. Увидел, лишь когда было поздно. Грейнджер, вылетев из толпы, бежала со всех ног в сторону купола, где еще была прореха.       Идиотка!       Долохов широким шагом направился за ней, не останавливаясь в колдовстве. Он послал мысленный приказ Ипатию задержать, но тот не отозвался.       Антонин смотрел, как она добежала до края купола, откуда еще пыталась пролезть тьма, и застыла в нерешительности, — он уверен, что она чувствовала, насколько велико зло, что прячется в клубящемся черном дыме. Грейнджер обернулась, и их взгляды схлестнулись.       Ну же девочка, не делай этого, ты не хочешь погибнуть настолько мучительно. Только он может делать ей больно, только он может убить ее. Антонин не желал, чтобы она сгинула там.       Но Грейнджер показала ему средний палец, и Долохов зловеще усмехнулся. Вот же зараза!       А потом тьма дернула ее за пределы купола. В тот же момент прореха в нем затянулась, отрезав зло от обитателей поместья, и Антонин выдохнул.       Он не отрывал взгляда от того места, где еще мгновение назад стояла грязнокровка. Можно считать, бремя скинуто, но почему-то облегчения это не принесло. Скорее наоборот, что-то внутри него недовольно зашевелилось, беспокойно потянулось к границе купола.       — Ипатий! — Антонин удостоверился, что тот его слышит и продолжил: — К Милице пусть не приближаются. Если хоть кто-нибудь проведет свои маггловские обряды, я лично убью каждого.       Еще не до конца приняв то, что собрался делать, Долохов неторопливо двинулся к куполу. Чертова девка, а! Ему бы забыть про нее, Милицу проводить в последний путь, выспаться впервые за много дней. Но внутри что-то предательски толкало к границе купола, туда, куда ему ни за что не хотелось бы возвращаться так скоро с последнего раза.       Долохов вздохнул и, с мыслью, что с Грейнджер он еще не закончил, обернулся в свою анимагическую форму.       За пределы купола ступил огромный медведь.       

Гермиона

             Стоило ей оказаться в пределах досягаемости непонятной тьмы, Гермиону сразу же дернуло внутрь. Долохов исчез с глаз, а вместо этого вокруг сомкнулась непроглядная темнота. И тут же ее кожу словно пронзили тысячи игл, отчего Гермиона истошно закричала, она рухнула на что-то мягкое и теплое и кричала, пока боль распространялась по всему телу и все глубже внутрь, а потом вдруг все прекратилось, и ее крик стих жалобным всхлипыванием.       Она уже умерла или все еще в этом аду? Гермиона не понимала, где находится, она только что бежала по морозу, от которого скрипел снег, а сейчас явно лежала в чем-то мокром и не таком уж ледяном. Дрожа всем телом от перенапряжения и слабости, она поднялась, схватившись за выступающую ветку. Сырую и безжизненную. И, не давая себе время на размышления о чертовщине, что здесь происходила, двинулась вперед, подальше от купола, который снова затянуло от нее тьмой, преследуя лишь одну цель — убраться подальше от Долохова. Остальными вопросами задастся потом.       Ноги вязли в странной жиже, и двигалась Гермиона тяжело. Ее обувь и так была не по размеру, она сняла ботинки с ног Лестрейнджа, разбив тому нос предварительно, а в вязкой земле была высока вероятность их там и оставить. Удивительно, но холодно не было. В куртке, которую она схватила, даже стало жарко передвигаться через какое-то время. Глаза привыкли к темноте, и вскоре она смогла выделить из тьмы силуэты погибших деревьев. Выглядело это жутко, особенно вкупе с клубящимся черным дымом, который был гораздо чернее самой ночи.       Время от времени ее задевало таящееся зло во тьме, оставляя ссадины и порезы. Может, оно желало убить ее медленно. Гермиона старалась избегать мест, где можно было заметить сгустки тьмы. Обходила ее стороной, но это было все равно что идти по заросшей крапивой плантации — прикосновение тьмы жглось так или иначе. Она слышала голоса, — иногда незнакомые шепотки, а иногда окрики людей, которые не могли быть здесь, которые погибли в этой войне, и девушка постоянно напоминала себе об этом, когда ее сердце сжималось от боли, тоски и страха. Гермиона понимала, что зло, таящееся здесь, играет с ней, сводит с ума и пробирается глубже под кожу, старается сбить ее с толку. Проблема в том, что она уже и так была растеряна.       Гермиона не знала, почему еще жива, почему ее не постигла участь магглов, до которых смогло дотянуться зло, пробравшееся под купол. Когда она со всех ног неслась туда, отчаявшаяся и пережившая столько пыток, она просто решила покончить со всем таким образом. На вид это было мучительно, но довольно быстро. Теперь же, когда план не удался, что делать дальше, кроме как увеличивать расстояние между ней и Долоховым, Гермиона пока не знала.       Ее все еще била крупная дрожь, когда она остановилась через некоторое время, показавшееся ей вечностью, и, облокотившись о пропитанный сыростью ствол, перевела дыхание. Здесь кто-то был. В той тьме она чувствовала присутствие чего-то, что за ней наблюдало. Гермиона то и дело чувствовала это, ощущала дыхание жуткого нечто себе в спину. Она не смотрела по сторонам даже тогда, когда видела образы, однажды она заметила, как мелькнул образ девушки с розовыми волосами и поняла, что это Тонкс. Тьма пришла к ней мертвецами, которых она потеряла в этой войне, и Гермиона не хотела поддаваться ее давлению.       Чужое присутствие через какое-то время стало настолько давящим, что грудь сперло предчувствием. Время от времени ее то обволакивал дикий холод, то бросало в жар. Иногда страх брал верх, подгоняя ее бежать. И Гермиона бежала. Не знала куда, но не могла остановиться.       То, что было вокруг, причиняло душевную боль и физическую, даже когда Гермиона выдохлась, все ее существо рвалось бежать дальше, скрыться. Действие этой магии было похоже на воздействие дементоров. Так же давило, выворачивало, заставляло чувствовать безысходность и лютую тоску, от которой хотелось выть.       Гермиона упала в какую-то жижу, когда ей словно подставили подножку. Что-то холодное и неприятно пахнущее брызнуло на лицо, она поднялась на руках, чтобы убраться от жижи, но на спину надавила неведомая сила. Гермиона не могла отстраниться и встать, что-то или кто-то все сильнее вдавливал ее вперед. Она сопротивлялась, упиралась, но с этой силой невозможно было бороться. Оно наконец-то решило ее убить, утопить в вонючей жиже.       Она задержала дыхание, когда все же рухнула в густую воду, не переставая бороться. Страшно не было, хотелось победить. Жить, выбраться отсюда и надрать задницы всем Пожирателям смерти, какие встретятся на ее пути. Гермиона не верила, что у нее может быть такой бесславный конец.       Когда боль сковала легкие так, что она начала задыхаться, ее выдернуло из воды и подкинуло, перевернув в воздухе. Она упала на спину, и без того измученные легкие не смогли втянуть воздух. Ее снова подкинуло и снова что-то ударило о землю, оглушив.       Совершенно обессиленная, она приказывала себе встать, но тело ее не слушалось. Гермиона находилась на границе сознания, и часть ее желала провалиться в спасительное небытие, но другая часть понимала, что если она сейчас потеряет сознание, то больше уже никогда не очнется. И поэтому из последних сил пыталась удержать себя в реальности, концентрируясь на том, что ощущает вокруг.       Кажется, она лежала на влажном мху, в углублении, где была какая-то жидкость еще минуту назад. Или это не жидкость? Это тьма, квинтэссенция зла, которое расползлось вокруг и принимало различные формы и фигуры, которая играла с ней сейчас, почему-то не убивая сразу, как тех несчастных магглов. Может, потому что чувствовала в ней магию? Гермиона не могла знать, не желала знать на данный момент. Она хотела встать и продолжить идти куда-нибудь в надежде, что достигнет границы…       Хриплое дыхание прервало ее мысли, а потом что-то мокрое начало обволакивать тело девушки. Не вода, но оно так же забивалось в легкие и мешало дышать. Это то, что сейчас душило ее тяжестью на груди и забивало органы дыхания. Нечто укрыло Гермиону с головой, обняло, закрыло изредка выглядывающие звезды, отрезало от мира и, видимо, решило, что ее время пришло.       И она не могла пошевелиться, будто проклятая Петрификусом. Мозг в отчаянии метался внутри черепной коробки. Перед глазами промелькнуло множество лиц тех, кого она любила, и наконец пришло странное спокойствие.       Но вдруг оно пропало, будто то, что ее мучало, то, что ее душило и вообще все, что произошло, было только в ее голове. Но Гермиона знала, что это не так. Ей бы встать и убраться отсюда, но она с трудом могла пошевелиться.       — Вставай, — скомандовал голос, и Гермиона медленно моргнула.       Это галлюцинация или…       Нет. Пожалуйста. Только не он.       — Не могу, — хрипло и едва слышно произнесла Гермиона. — Зачем помешал? Ведь оно заканчивало начатое тобой.       — Заканчивать начатое мной могу только я.       — Тогда чего медлишь?       Долохов склонился над ней, и, дернув за полы промокшей куртки, поднял девушку. На ногах она не устояла, и ему пришлось прижать ее к себе.       — Будь осторожна, грязнокровка, напоминая мне о смерти.       Гермиона ослабшими пальцами вцепилась в него, всю силу воли направляя на то, чтобы сконцентрировать взгляд.       — Пугаешь смертью после того, как отогнал ее?       Кажется, последние силы ушли на то, чтобы поддразнить его. И тело вдруг сдалось, будто больше не стоило бороться, будто оно знало, что теперь ей, как ни странно, ничего не грозит.

Драко

             Он не отрывал от нее пристального взгляда, словно старался заглянуть в самую ее суть, когда ритмично двигался в ней. Ее тело было таким гибким и горячим, она вся была как растекающийся по венам огонь, и Драко наслаждался ее удовольствием. Наблюдал, как приоткрыты ее пересохшие губы, которые безумно хотелось поцеловать, но еще больше хотелось ловить ее дыхание и смотреть, как чувства и эмоции отражаются на ее лице в искреннем и беззащитном выражении, в самый откровенный момент.       Ее ноги обвивали его, а руки гладили по плечам и зарывались в его волосы, и каждое ее простое прикосновение пускало электрические разряды по позвоночнику. Лицо Джинни раскраснелось от ощущений, и этот необычный вид так его манил. Он не удержался и, склонившись, коснулся ее щеки, пройдясь поцелуями вдоль скулы. Драко почувствовал, как она дрожит, натягивается, словно струна, и, не сбивая ритма, продолжил движение. Оргазм вскоре накрыл ее, и она чувственно вскрикнула, сильнее обняв его за шею.       Драко закрыл глаза, отдаваясь на волю своему наслаждению, охваченный ее руками и ногами, запахом, ее дыханием. Он кончил в нее, не желая отстраняться, и спрятал лицо в мягких волосах, давая себе отдышаться. В их единении было что-то глубоко интимное, и Малфой держал свой вес на руках, но не хотел завершать это единение.       Он перекатился, не отпуская ее из объятий, и прижал к себе. Джинни лежала у него на груди и восстанавливала дыхание, но стоило ей прийти в себя, он почувствовал, как она напряглась и волшебство момента пропало. Драко понял, что пора ее отпустить.       Джинни поднялась и отползла, а потом закуталась в одеяло, глядя на него задумчивым и немного отрешенным взглядом. Драко снова почувствовал дурноту, когда ее свежие розовые шрамы на бледной коже показались ему. Их было так много, и часть нанес он сам.       — Смотришь так, будто я тебя принудил, — поддел Малфой, уязвленный ее поведением.       Это было не так, они целовались несколько раз и каждый раз были на грани перейти эту черту. И сегодня он не стал сдерживаться, а она не стала его останавливать. Малфой ненавидел изнасилования и никогда бы не замарал себя подобным.       — Не принудил, но создал все условия, чтобы у меня не осталось выбора.       Драко невесело рассмеялся.       — О, Уизли, так вот почему ты была настолько горячей сегодня. Дело в том, что у тебя нет выбора?       — Ты понимаешь, о чем я, Малфой, — рявкнула она. — Я на стену лезу от беспокойства и бездействия. А это… просто секс, просто сброс напряжение и доступное развлечение в этих чертовых стенах.       Драко это задело, он дернулся и, чтобы скрыть эмоции, встал и потянулся за бельем и штанами. Просто развлечение, да уж, как же! Но, видимо, они совершенно по-разному воспринимали эту близость, и для него она была чем-то желанным и необходимым, явно не просто альтернативой скуке. Он принялся одеваться, и Джинни, поняв, что он вскоре уйдет, раз разговор принял такой оборот, продолжила:       — Ты же меня сюда притащил, чтобы спасти, верно? — снова завела она ту же тему, что уже обсуждалась десятки раз. — У тебя получилось, и я тебе безумно благодарна, Драко, я буду у тебя в долгу до конца жизни за это и когда-нибудь обязательно его верну. Но пора меня отпустить. Иначе я становлюсь такой же пленницей в твоем доме…       — Такой же? — Драко обернулся, сверкнув глазами. — Ты живешь в достатке и безопасности…       — Ты знаешь, о чем я! Я хочу другого! — закричала Джинни, вскочив на ноги, и тоже принялась спешно натягивать на себя одежду. — Я хочу вернуться к семье, в Орден! Хочу помогать…       — Да ваш Орден по швам трещит, — яростно бросил Малфой. — Там беспорядок, они даже людей не спасают больше, как раньше. Не знаю, что происходит внутри, но ощущение, что скоро там все развалится.       — Тогда мне тем более туда надо, — Джинни подскочила к нему и схватила за запястья, — хватка у нее была неимоверно сильная. — Там моя семья.       — От твоей семьи уже мало что осталось, — жестоко бросил он, не в силах выдерживать ее мольбы, и она отступила на пару шагов назад, оглушенная его словами.       — Кто-то еще погиб? — мертвым тоном спросила она, тяжело сглотнув.       — Пока нет, но…       — Ты больше не на нашей стороне? — ее карамельного цвета глаза наполнились слезами, и это выбило дух из Малфоя.       Не спеша отвечать на ее вопрос, он подошел к ней и взял ее руки в свои, давая им обоим время чуть остыть от эмоций.       — Джинни… — он дождался, когда она посмотрит на него, и продолжил: — У меня никогда не было стороны, понимаешь?       Она покачала головой и выглядела озадаченной. Драко вздохнул, решив пояснить свои слова.       — Сначала я оказался во всем этом потому, что здесь был мой отец, а после его казни… Я жив и выполняю волю Темного Лорда только потому, что ему это пока выгодно, у Малфоев слишком много золота. Я буду полезен ему еще очень много лет. В отличие от Паркинсон. Ордену я начал помогать сначала из-за нее. Она не слишком полезна без денег, я боюсь, что ее убьют или отдадут какому-то пожирателю для продолжения чистокровного рода. Фениксы казались мне единственным, что может помешать окончательному становлению его власти. Мне хотелось сделать все, чтобы прервать этот кошмар в наших жизнях.       Слеза скатилась по ее щеке, усыпанной веснушками, и Драко осторожно стер влагу своим пальцем. Она не пошевелилась и не разорвала зрительный контакт, слушая Малфоя.       — Когда забота Пэнси привела меня в Орден, мне казалось, что если все карты разыграть правильно, то шанс действительно может быть. Все было логично, правильно и главное — без моря крови, от которого я ужасно устал. Они дали мне надежду в какой-то момент, — Драко сделал паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха. — Но в последнее время у меня возникает слишком много вопросов, я никому не доверяю, внутри у них полная неразбериха. И я боюсь, что ошибки руководящего состава ваших Фениксов могут стоить жизни десяткам людей, если не больше.       Джинни беззвучно заплакала, и он притянул ее к себе, успокаивая и поглаживая по спине и волосам.       — Отпусти меня, — зашептала она куда-то в его шею так отчаянно, что у Драко защемило внутри от этой пронзительности. — Отпусти меня, Драко, я должна быть с ними, спасти свою семью. Я хочу к маме…       Драко крепче обнял ее, чувствуя, что глаза печет от этой безнадежности и от того, что должен был ей сказать.       — Прошу, отпусти меня, — ее лицо было мокрым от слез, и он обнимал ее крепко, пока еще мог, знал, что после его слов она будет видеть в нем врага. Джинни подняла голову, всматриваясь в его лицо. — Драко?       — Ты больше не вернешься в Орден, Джинни. Никогда.

Лаванда

             Сдержанной радости Луции Лаванда была благодарна как никогда. Знать, что хотя бы один человек в этом гребанном лагере переживал о ней, было ценно и грело ее душу. Они немного поговорили о том, как девушке удалось выбраться из аконитового отравления, а потом Луцию призвали — начались роды у одной из волчиц.       Лаванда отправилась в свой шатер, очень маленький, грязный и холодный. После утного и светлого поместья Долохова не хотелось даже и минуты там проводить, не говоря уже о проживании. А ведь зима только вступала в свои права, с каждым днем будет становиться все холоднее, и впереди ее ждет множество дней, пронизанных холодом. В стае еще были одиночки, такие, как она, принятые по тем или иным условиям, их палатки стояли в отдаленной части лагеря и у самой его границы рядом с местами, где разделывали туши животных, прежде чем отправлять их в зону, где занимались приготовлением еды.       Она сдержанно поприветствовала всех, кого встретила по пути к своему месту, многие открыто ей улыбались и поздравляли с возвращением. Как будто она что-то значила для этого лагеря. Когда Лаванда кинула свои вещи на лежанку и принялась заплетать косы, чтобы волосы дольше оставались чистыми, в ее шатер заглянул мальчуган лет десяти.       — Аксель приглашает тебя сегодня в шатер вожака. Приходи туда вечером, это и будет твой первый шаг.       Браун задумалась, не зная, как поступить правильно. Чтобы стать достойной его выбора, придется многое сделать, выбраться из низов волчьей иерархии. И для этого не получится просто отсидеться в тишине и одиночестве своей вонючей холодной обители. Придется помахать локтями, пробивая себе дорогу. Но сколько врагов она заимеет, пока будет это делать?       А может, вокруг и так много недоброжелателей и без ее амбиций? Она не высовывалась раньше, но все-равно кому-то мешало ее существование. Вряд ли волчицы, что пытались ее убить, вдруг перехотят это сделать еще раз. Как ни крути, она в опасности при любом раскладе.        Но вот правильно ли будет сейчас отвлекаться на мужчину? Вряд ли ей удастся просто находиться рядом, Аксель определенно потребует что-то взамен на свою защиту. Но, с другой стороны, хоть самцы и особо не вмешиваются в дела самок, все же, Ламия в первую очередь воспринимала Браун как угрозу ее отношений с Фенриром. А если Лаванда будет с другим, то агрессия Ламии должна сойти на нет. Другой вопрос, что она-то и появилась ни с чего, но Лаванда предпочитала сейчас об этом не думать. Ее сердце тревожно колотилось в поисках решения.       Самая главная задача — протянуть до момента, когда Гермиона сможет ее вытащить. Не понимая почему, Лаванда чувствовала в ней силу, честность и правильность. Она чувствовала, что та ей не врала, когда горячо заверяла в том, что вытащит ее. Если она будет похитрее и сможет обмануть Долохова, заставив того плясать под свою дудку, то и плен ей будет не помеха, чтобы вершить то, что затеяла. Лаванда верила ей.       Значит, возлечь с Акселем не такая уж и плохая идея. Он красив и хорошо сложен, никогда не пытался ее облапать и подавить, это гораздо большее, на что она могла рассчитывать, будучи отщепенцем в этой чертовой стае. В этой войне с ней могли случиться гораздо более худшие вещи, чем секс с симпатичным оборотнем. Собственно, они и случались.       Луция смогла жить одна, вполне успешно создав себе репутацию в стае, где все к ней относились с почтением, и никто без надобности не срывал на ней свою злость. Но она рождена волком, никогда не была на другой стороне, и Лаванда боялась, что путь этой женщины просто ей недоступен.       Луции все не было, даже когда опустились сумерки, она не вернулась в свой шатер, который стоял ближе к середине лагеря, в довольно удачном месте. Так что Лаванда не могла до начала праздника с ней посоветоваться и узнать больше обо всей этой ситуации. Полагаться пришлось только на себя и свою интуицию.       Браун так долго колебалась, что, когда в итоге двинулась к шатру Грейбека, просто невероятно огромному, поняла, что он уже полон волков. Они сидели по кругу, пили, разговаривали, какие-то женщины танцевали.       Едва она туда вошла, ей сразу же захотелось развернуться и убежать. Лаванде стало буквально дурно, в глазах зарябило от того, как бешено начало колотиться сердце. Дура! Дура! Зачем она сюда пришла? Они ненавидят ее, не признают своей, накажут за своеволие.       Многие даже не обратили внимание на то, что она вошла, но некоторые, кто сидел у входа, уставились странными, выжидательными взглядами. Она хотела было развернуться и сбежать, но друг встретилась взглядом с вожаком. Он сидел напротив входа на большом невысоком тапчане, устланном шкурами, и смотрел на нее чуть исподлобья с нехорошей усмешкой на губах, что обнажала его клыки. Сердце ухнуло вниз, но Лаванду словно пригвоздило к месту. Она не могла пошевелиться и отвести взгляд, не могла убраться отсюда и двинуться вперед, это работала необычайная связь вожака с каждым из стаи, она впервые почувствовала его влияние на нее. Под его взглядом хотелось опустить голову, но Лаванда лишь чуть сильнее задрала нос, противясь этому чувству внутри. Переключившееся внимание вожака привлекло и остальных, кто сидел рядом, в том числе Акселя и женщин, среди которых ее взгляд выцепил и исказившиеся лицо Ламии.       Ей конец, это как попасть в осиное гнездо и пытаться выйти оттуда невредимым. Не выйдет.       Когда уже внимание большей части волков было приковано к ней, Лаванда медленно вдохнула и расправила плечи. Назад пути нет.       Она неторопливо двинулась в сторону, где сидел вожак, и многим могло показаться, что она идет к Грейбеку, хотя на самом деле шла к Акселю, просто он сидел по его правую руку. И когда до него оставалось не более пары метров, путь ей преградила Ламия.       Она вскинула бровь, с вызовом глядя на Лаванду. Девушка была выше и поэтому сейчас имела преимущество, буквально подавляя Браун.       — Ты забыла, где твое место? — прошипела она, оскаливая длинные клыки.       — Меня сюда пригласили, — Лаванда вскинула подбородок и, сощурившись, посмотрела в глаза невольной сопернице.       — Да, и кто же? — она произнесла это с издевкой, но напряглась, боясь получить ответ, что это Фенрир.       — Я, — вдруг сказал Аксель, который с долей веселья наблюдал за женщинами. — Пусти ее, Ламия.       Он похлопал на шкуру у своих ног, кивнув Лаванде.       — Да, пусти меня, Ламия, — едко повторила фразу Акселя Браун, заставив ту оскалиться еще сильнее.       Она еще несколько мгновений сверлила ее ненавидящим взглядом, а потом Лаванда двинулась вперед, обойдя волчицу. Того, что произошло следом, Браун ожидала и знала, что это случится, видела по глазам.       Ламия схватила ее за волосы и дернула назад, с силой отбросив к железной печке, что стояла в центре шатра. Лаванда сгруппировалась, не дав себе обжечься, и, быстро вскочив на ноги, с яростной улыбкой покачала головой.       — Психанула? — издевка слетела с губ, но черта с два она будет умолять о пощаде тогда, когда треть стаи смотрит на них.       И когда со злобным рыком Ламия бросилась на нее смертоносным зверем, Лаванда была готова.