В ореоле тьмы

Антонин

             Руди встретил его на середине лестницы, ведущей на второй этаж, к покоям господ. Он бросился к Долохову, и тот передал ему Беллу.       — Твоих рук дело? — остро зыркнул Лестрейндж на друга, но тот покачал головой и знаком дал понять идти дальше.       Рудольфус, несмотря на то что был невероятно худощав и после Азкабана кашлял как подыхающая псина, жену свою нес легко. Он влетел по лестнице, прорычав несчастному сжавшемуся эльфу вызвать лекаря, а сам направился прямиком в свои покои. Он уложил Беллу на огромную кровать и склонился над женой, убирая волосы с ее побелевшего лица. Провел пальцем по щеке и вздохнул, выпрямляясь. Осмотрел свою руку, что пропиталась кровью, и губы его сжались. Молча закурил, постоял над ней пару минут и обернулся на Долохова, который ходил из стороны в сторону, как зверь, которого сводила с ума тесная клетка.       Тони потряхивало от выброса темной магии, от эмоций, что пробились от того, на что он осмелился. Мужчина сжал переносицу, возвращая концентрацию. Блять, это было чертовски сложно, он снова ускользал в себя, в темноту, туда, где царило все темное, и он уже ничего не мог сделать.       — Это ты ее проклял? — рука Руди, в которой он сжимал сигарету, нервно дернулась.       — Рехнулся? — этот вопрос заставил Антонина замереть, вскинув голову на Лестрейнджа. Да, он с трудом переносил Беллу, но она была женщиной его друга, обоих друзей, да и сторона у них одна. Так что этот вопрос пустил волну раздражения по позвоночнику.       Долохов в двух словах поведал ему о том, что случилось минутами ранее, и брови у того взлетали все выше.       — А я-то думал, почему мой дом готов рухнуть нам на голову, что так могло рассердить Лорда… Ты спятил нахрен? — хрипло поинтересовался Руди, сначала смачно затягиваясь, а потом откашливаясь. — Ты думаешь, он простит тебе это?       Антонин сжал кулаки и зажмурился, цепляясь за раздражающий голос Руди, чтобы не дать себе ускользнуть.       — Какого хрена с тобой происходит, Долохов? — последнюю фразу он произнес, чеканя отдельно каждое слово.       Антонин медленно выдохнул, открыл глаза и посмотрел на Беллу, ее тело покинули все краски, и чернота волос казалась глубокой, как та тьма, что потревожили сегодня они с Томом. Он сосредоточился на красивом остром профиле женщины, игнорируя вопрос друга о себе.       — Тони?       Не унимается, зараза.       — Ты настолько заебался, что решил покончить жизнь самоубийством?       — Отъебись, не до твоих нравоучений сейчас.       Где лекарь? Если с ней что-то случится, если целитель не успеет, то это будут последние часы его жизни. Тони гипнотизировал женщину тяжелым взглядом. Ее не сломал Азкабан, она пользовалась темной магией, не чураясь ее. Не должно было ее так расплющить от их маленького выброса. Что-то происходило, и Тони чертовски интересно было узнать, что именно.       — Ты знаешь, что с ней? — он кивнул на Беллу.       — Она не посвящает меня в свои дела, — пожал плечами Руди и снова затянулся. — Ты же знаешь, что я уже давно ей не интересен и не могу дать ей то, чего она желает.       Долохов молча подошел к женщине, которая всегда была проблемой для него, конкурировала, бесила. О, сколько раз он мечтал увидеть, как ее пронзит зеленый луч. Но она была чертовски везучей, хотя нет, кого он обманывал — сильной и находчивой. В последние недели она пропала со всех радаров, тогда как ее привычное состояние — контролировать всех и вся и дохуя брать на себя. Нетипичное поведение Беллы и ее отсутствие на рейдах прошли мимо Тони, потому что у него своих дел было невпроворот, но сейчас он задумался — а в чем, собственно, причина?       — После осмотра отправь целителя ко мне.       — Зачем это? Раб? — насторожился Лестрейндж и помрачнел еще сильнее.       — И Раб тоже.       Признаться, он подумал сначала о Грейнджер. Антонин сомневался, что Ольга справится с ранами девчонки лишь снадобьями и отварами. После всего пережитого нужно что-то более действенное.       — И пусть захватит лучшие зелья, — приказал Антонин, направляясь к выходу.       — Для грязнокровки-то? — саркастично протянул Руди, не желая упускать возможность поиздеваться и с насмешливой подозрительностью косясь на Долохова, но тот не ответил. — Не нравится мне все это, друг.       Как это не нравилось самому Антонину, Лестрейндж и не подозревал. Два месяца назад он убил бы ее по одному приказу Лорда, а сейчас он хотел, чтобы Грейнджер осмотрел их целитель и влил в нее столько лучших зелий, сколько потребуется.       Она была его врагом, но это лишь странным образом подогревало его интерес. Еще никогда враг настолько сильно не привлекал его, сосредотачивая фокус внимания лишь на себе. Грейнджер всегда виделась занозой в заднице, он хотел ее поймать, убрать.       Сломить.       И он думал, что у него получилось, когда приволок ее к Риддлу. Но потом она вдруг стала его проблемой, и тут то Долохов и понял, что ее можно поймать, пытать, убить, но сломить — никогда.       Он обладал властью и нагонял страх, но она была олицетворением всех его противоречий. И это ему чертовски нравилось. Играть с ней, дразнить, прогибать, узнавать, где та граница, которая может ее надломить. Так заигрался, что не понял, как грязнокровка залезла в его голову.       Долохов видел перед собой ее взгляд — полный вызова, гордости, недовольства и презрения. Она была в самом низшем ранге их мира, но смотрела так, будто это он ничто.       А еще сучка оказалась очень привлекательной. Мерлин, он видел столько красивых женщин, что влечение к ней чувствовалось чем-то глупым, детским, как желание получить игрушку, которая есть у другого.       Уже зная, что ему нужно от Грейнджер, он понимал, что подобная связь не пойдет на пользу никому из них. Но кто он, чтобы противостоять желаниям?       Долохов пошатнулся, когда каминная сеть выплюнула его на деревянный пол. В поместье было очень тихо и спокойно. На контрасте с тем местом, откуда он только пришел и это ощущалось особенно остро.       Антонин подошел к окну — скоро утро. Он вдохнул полной грудью теплый воздух и прикрыл глаза. Нужно похоронить Милицу.       

Лаванда

             Ламия была нечеловечески быстрой. Она молниеносно сократила расстояние, разрезав воздух длинными когтями. С грацией дикой кошки, Лаванда увернулась от удара. У нее было небольшое преимущество — холодный рассудок, тогда как соперница пылала злобой и ненавистью. Она не обращала внимания на волков и егерей вокруг, которые лишь подначивали их, радуясь бесплатному развлечению. Браун кружила и уворачивалась, изматывая соперницу, так как была тощей и быстрой. Но Лаванда не ожидала, что кто-то из зрителей, вероятно, подружек соперницы, в один момент толкнет ее в спину, и она упадет к ногам Ламии.       Та оскалилась, глядя на нее сверху вниз, а потом ударила коленом в лицо.       Удар. Еще удар. Лаванда сжала зубы, чувствуя привкус крови во рту и острую боль в правом клыке.       Блять, блять, блять. Попавшись в руки безжалостной волчицы, вырваться невозможно. Почти полная луна предавала ей безумия, сил и ярости, а еще она в целом была крупнее и упитаннее. Уверенность, в своей безнаказанности и своем месте тоже играла Ламии на руку.       Все вокруг померкло и не имело значения, когда Лаванда пыталась закрыться от новых ударов. У нее не было ничего — ни стороны в этой стае, ни защитников. Она никто и драться ей, если есть за что, то только за свою жизнь и, возможно, честь.       Хм, а не так уж мало, если посмотреть. От очередного когтистого удара кожа на щеке загорелась свежими ранами. Ламия схватила Лаванду за волосы и с силой оттянула назад, желая содрать с нее скальп. Она склонилась к ней, полагая, что победила.       — Тебе не выжить в стае, падаль, — прохрипела она с наслаждением от выданного обещания. — Я об этом позабочусь.       Лаванду обдало яростью внутри. Хотелось ответить что-то колкое, но нельзя было терять такой момент. Она схватила Ламию за подвеску, дернула на себя и вцепилась зубами в ее ухо. Крик женщины оглушил ее на мгновение, но зубы она не разжала, чувствуя, как чужая кровь заливается в ее рот и бежит по подбородку. Приложила всю силу в этот укус и дернула головой, отрывая часть тела.       Ламия упала перед ней на колени, их взгляды встретились, и Лаванда успела заметить блеск кинжала, что метнулся в ее сторону от поверженной соперницы. Она перехватила ее руку, вывернула запястье, а потом, схватив за волосы, прижала лицо Ламии к раскаленной печке, едва не оглохнув от ее визга.       Лаванда не знала, откуда в ней взялось столько жестокости. Держать голову волчицы, ощущая запах горелой кожи и волос, слушать ее истошный крик, чувствовать чужую кровь во рту. Ее глаза горели неистовым желтым пламенем, когда она почувствовала, как ее талию обхватывает сильная мужская рука, и дергает на себя.       Браун выплюнула ухо к ногам волчицы, и мир словно включили заново. Она поняла, что их обступили волки и егеря, что они кричали и веселились в момент когда она боролась за жизнь. С удивлением отметила, что они не испытывают праведного гнева за Ламию, не злятся за раненую волчицу. Они просто довольны зрелищем. И это заставило ее почувствовать отвращение ко всей этой толпе. Хотя она понимала, что подобное отношение ей только на руку — никто не потребует расплаты здесь и сейчас за то, что она сделала.       В голове шумело, следующие минуты прошли как расплывчатое пятно. Холодный воздух, а затем снова тепло. И вот Лаванда поняла, что оказалась посреди шатра Акселя, и он сдергивал с нее одежду, целовал, а она, словно оглушенная, не двигалась. После такого выброса адреналина, после того, что она сделала, после всех этих новых эмоций и чувств, охвативших ее, Лаванда словно потерялась, оглушенная новой реальность, что открывалась ей.       Она не сопротивлялась, но не чувствовала в себе сил, чтобы ответить. Акселя так завело ее противостояние? Она ощущала его каменный стояк, его страсть, уже понимала, что его не остановить, да и не было у нее такого желания — Лаванда понимала, каким будет ее путь здесь, и иллюзий не строила. Но привкус чужой крови во рту постоянно заставлял ее думать о пережитом, мешал переключиться. И он больше не ощущается триумфом, хотелось прополоскать рот.       Лаванда вскинула руки, отстраняя от себя мужчину. Он поднял голову, вопросительно взглянув на нее.       — Подожди, — хрипло произнесла она. — Мне нужна вода. Пожалуйста.       Аксель пару мгновений выжидал чего-то, словно пытался понять, на кой хрен ей вода, но, когда заметил ее побледневшее лицо, чуть поморщился и отошел за водой. Принес ей в железной кружке, и Лаванда жадно сделала несколько глотков.       Черт, кажется, ее сейчас стошнит…       Она отставила кружку, бросилась к двери и, едва открыв ее, выплюнула набранную воду, которая была полна привкуса железа. Перед глазами возникли чужие сапоги, на которые это все попало. Лаванда медленно подняла взгляд и встретилась с яростным Грейбека.       — Вычищать мне их теперь будешь, поняла? — произнес он, и при этом бровь его агрессивно изогнулась, придавая лицу устрашающее выражение. А он и так не красавчик перед полнолунием, все черты искажены скорым превращением.       Лаванда быстро кивнула.       — Как скажешь.       Лаванда отступила, давая ему пройти, но он с места не двинулся, глядя на нее сверху вниз.       — Альфа? — Аксель выглядел слегка раздраженным, — этот вечер явно шел не по его плану. Что ж, Лаванда его отлично понимала.       — Мне нужна самка, потом с ней порезвишься, — бросил Фенрир и, развернувшись, пошел прочь, а Лаванда, скривившись от подобного обращения в свой адрес, перевела взгляд на Акселя. Посмотрела умоляюще, желая, чтобы он возразил. Пусть лучше ее трахнет этот волк, чем она останется тет-а-тет с Грейбеком.       Аксель сжал зубы и махнул рукой Лаванде, заставляя отправляться следом за вожаком. Сердце ее было готово выпрыгнуть из груди. Она тяжело вздохнула       Мерлин, мне пиздец!       И отправилась вслед за Фенриром.              

***

             В шатре было пусто и тепло. Она замерла на пороге, глядя на внушительную фигуру Фенрира. Какой он огромный. Если захочет, он переломит ее, как палку. И она ничего не сможет сделать. Лаванда переминалась с ноги на ногу, ожидая дальнейших действий от вожака.       Грейбек сел на широкую кровать, устланную шкурами. Мерлин, волки как дикари живут в этих лагерях — они что-нибудь слышали о покрывалах?       Он широко расставил ноги, глядя на Лаванду диким желтым взглядом, и этот взгляд натягивал что-то внутри нее. Невидимую нить, — связь вожака и его волков, о которой она столько слышала, но на себе испытала впервые.       Она без слов поняла, что он от нее хочет. Браун прошла к нему и села в ногах. Не разрывая зрительного контакта, осторожно протянула руки к его кожаным сапогам и медленно стянула один за другим. Очистить сапоги не составило труда, — одно невербальное заклинание, о котором она, правда, тут же пожалела после того, как заметила опасный прищур альфы. Лаванда виновато опустила глаза, ругая себя за порыв.       — Ты совсем охренела, волчица?       Волчица! Даже не самка, не шавка или кутенок? Подняла на него взгляд, сидя в ногах. Должно быть, она сейчас выглядит странно — растрепанная после битвы, с уже чуть затянувшимися ранами, кровью на лице и в его ногах. Браун хотела бы не бояться, — она знала, что он учует это, что это не сыграет в ее пользу.       Он считывал ее каждую секунду, она видела, как его ноздри то и дело расширяются, он втягивал ее запах, и от этого осознания по позвоночнику пробегали странные мурашки.       — Прости, — она смиренно сложила руки на коленях, не пытаясь подняться, осознанно принимая свое место у его ног. — Я просто пытаюсь выжить.       Странное это чувство внутри, как будто собственное «я» полостью растворяется перед ним и в этом нет ничего странного, ничто в ней не сопротивлялось этому. Оставалось только принятие. Он — альфа. И она часть его стаи.       Она встретила его взгляд и вздернула подбородок, пытаясь сдержать внутри порыв пожаловаться, обвинить его в том, что швырнул ее в неизвестную среду, не объяснив правила игры. Но это было очень глупо — ему плевать на ее страдания в этом месте, и она ничего не добьется ни обвинениями, ни жалостью к себе.       Взгляд с желтым переливом скользнул по лицу и спустился ниже, исследуя ее тело. Лаванда не могла считать по его выражению, нравится ли ему то, что он видит или нет, но почувствовала себя неуютно. Она была слишком худой, кости выпирали, взгляд был затравленный и злой, напряженный — такие как она не привлекали мужчин. Или оборотней. Хрен уже разберешь!       — Аксель взял тебя себе?       Что, блять, это значит? Лаванда хлопнула ресницами пару раз, замялась, но потом медленно кивнула.       — Если я буду достойна, возьмет.       — Так ты за этим устроила драку? Такой способ выбрала?       Гнев опалил внутренности, Лаванда дернулась, и на это Грейбек только жутковато растянул губы.       — Да не я устроила все это, — процедила она, уязвленная несправедливыми замечаниями. — Твоя драгоценная Ламия изжить меня с этого свету хочет. А как ей чуть досталось, то все, я сразу вызвана для допроса у вожака?       — Мне нет дела до бабских разборок, — бросил Грейбек и подался вперед, оказавшись прямо перед лицом Лаванды.       Она приложила все усилия, чтобы не отшатнуться, лишь посмотрела на него с яростным прищуром.       — Оно и видно, альфа. Поэтому мне для профилактики влили аконита в горло. Потому что тебе плевать на бабские разборки?       Он оскалился, дернулся и стал еще ближе. Схватил жесткими пальцами Лаванду за щеки, вглядываясь в самую глубину ее глаз. Она перестала дышать, вглядываясь в его злые глаза.       — Подумай, хочешь ли упрекнуть меня в этом, пленница?       Намеренно указал ее статус в стае. Но какая же она пленница, если она часть этого единого организма. Лаванда дернула головой, и он выпустил ее подбородок из пальцев. Вскочила на ноги, теперь оказавшись выше.       — Ты привел меня в стаю, не указав правила игры, и бросил на растерзание своим волчицам, мечтающим о том, чтобы их трахнул альфа.       — А ты с течными самками разобраться не можешь?       — Я не хотела конфликтов. Я ничего не знала, — рыкнула Лаванда сквозь зубы.       — Глупая сука, — мотнул головой Грейбек и встал, нависнув над ней в полный рост. — Ты не в школе своей, недоделанная волшебница. Ты оборотень в стае. И здесь только зубы и когти помогут тебе выжить.       Теперь ее положение совсем поменялось, и она медленно сделала шаг назад, но он поймал ее за косы и сжал волосы в жесткой болезненной хватке, не давая отстраниться. Его взгляд спустился вниз, скользя по ее губам, ниже к груди, отчего она вся напряглась, ощущая от него этот звериный интерес.       — Хочешь места в стае? — он натянул едкую улыбку и посмотрел в глаза. Его голос был обманчиво мягок.       Лаванда не могла сдержать дрожь страха от такого тесного взаимодействия с устрашающим оборотнем, но, посомневавшись мгновение, кивнула.       — А когти и зубы есть?       Руки Фенрира спустились ниже, обхватив ягодицы, и он прижал ее к своему паху, чуть приподняв. Лаванда уперлась в его плечи руками, чуть отклонившись.       — Не надо, — первая реакция на подобное прозвучала жалко, и Гребек скривился.       Такова натура оборотней, они легко совокупляются друг с другом, если у них нет пары. Звериная натура позволяет быстро и безнаказанно брать то, что заинтересовало. И выйдя из тени, Лаванда лишь привлекла внимание самцов, которые теперь просто будут рассматривать ее как очередную дырку, куда можно присунуть свой член.       — Ну тогда останови меня.       Лаванда совсем растерялась. Как она могла остановить его, он раза в три больше нее. Грейбек тем временем развернул ее резко и, сцепив когтистые пальцы на ее шее и взяв словно за шкирку, положил ее грудью на стол, что стоял позади, а сам прижался сзади, нависнув над ее ухом и тяжело дыша.       Лаванда зажмурилась, снова испытывая дикий страх перед тем, что с ней должно случиться. Зря она все это затеяла, план составила, продумала вроде. Как смешно сейчас все это выглядит, когда все полетело к чертям.       — Фенрир, — сделала еще одну попытку образумить оборотня, пока он грубо ее лапал. От того, как он вдыхал ее запах, Лаванда замирала в оцепенении, чувствовала себя беспомощной. — Я… мы можем продолжить разговор.       — Блеешь как овца, — выплюнул он и раздвинул ей ноги шире, прижимаясь теснее.       Лаванда зажмурилась от ужаса, оглушенная ультразвуком внутри своей головы. Мгновение все внутри звенело пустотой. Она тяжело дышала, смаргивая подступающие слезы. Когти шкрябнули по столу, когда она сжала кулак и Браун широко раскрыла глаза, глядя на собственную руку, что лежала прямо перед лицом. На удлинившиеся пальцы с выраженными сухожилиями, на когти, острые и длинные. Крепкие на вид. Такими легко разобрать плоть.       И в голове прозвучал его вопрос.       «А когти и зубы есть?»       Что есть, то есть!       Лаванда оттолкнулась на руках, приложив силу, извернулась и выгнулась, а потом щелкнула клыками прямо рядом с щекой Грейбека. Ее глаза ярко сверкнули, она втянула его запах и оскалилась. Успела перехватить его руку и впилась когтями в толстую кожу, разодрав ее, — она почувствовала кровь.       Лаванда готова была зарычать, внутри грудин уже формировался странный звук, идущий из самой ее глубины. Верхняя губа приподнялась, обнажая клыки. Сейчас вся она была олицетворением силы и войны, и никак уже этот образ не сходился с овцой.       Он смотрел на нее и выглядел почему-то очень довольным, как будто не ему только что кровь пустила какая-то пленница. Усмешка приподняла его губы, и он, отпустив ее, отступил на шаг, позволяя Лаванде подняться. Она одернула одежду и резко обернулась, чуть ли не утыкаясь в его грудь — он стоял слишком близко и смотрел сверху вниз.       А она, прищурившись, задрала голову, готовая к тому, что эта передышка лишь игра с ней, ожидала, что он сейчас передумает. Но Лаванда уже взяла себя в руки, даже если он передумает, она больше не будет бояться. Маленький момент слабости, потеря контроля — это все позади.       — Быть волком тебе идет больше, — усмехнулся он, вынося свой вердикт, и Браун растерялась, — это что, комплимент?       — Я никогда прежде не была волком, — вдруг сказала она, подавшись странному порыву. — Ни один гребанный день до этого не чувствовала его в себе… таким образом.       Это была правда, раньше волк внутри нее был диким и ненужным зверем, которого она ненавидела, гнала, боролась. В стае она впервые позволила себе взглянуть правде в глаза — она действительно такая же, как и они. И сегодня впервые протянула зверю внутри себя руку. И он оказался не таким уж страшным. Она вдруг осеклась в потоке своих мыслей, когда поймала взгляд Фенрира, заглядывающий прямо в душу, как будто он знал, о чем она думает.       — Не охотилась ни разу, как оборотень? Под луной не бегала?       Лаванда качает головой. Она по полмесяца на цепи сидела, какая уж тут охота. Да и никто бы в Ордене не позволил такому случиться. Если честно, она бы и сама не позволила. Тогда.       — Пошли, — приказал он резко, заставив ее вздрогнуть от неожиданности.       — Куда? — бездумно спросила Лаванда, потому что таращилась на то, как Фенрир стягивает с себя одежду, пока на нем не остались только штаны, обтягивающие бедра. Сглотнула пересохшим горлом, Мерлин, он действительно охренительно сложен. Широченные плечи и этот торс…       Противный, страшный волк, вот кто он.       Фенрир хмыкнул, поймав ее взгляд.       — Бегать. Разувайся, — приказал он.       Бегать! Вот рассказала бы Ордену, что они тут бегали, не поверили бы. Она послушно стянула обувь, чувствуя неладное. По его приказу сняла лишнюю одежду, осталась лишь в джинсах и майке, когда он вытолкнул ее из шатра на улицу, и они замерли на пороге.       Лаванда застучала зубами — не май месяц, бегать раздетой, даже с ее иммунитетом.       На лес уже опустилась ночь, но лагерь все еще был полон волков. Перед луной всегда мало спали, находясь на пике силы. Браун бросила украдкой взгляд на вожака, он стоял, откинув голову и прикрыв глаза, вдыхая воздух. По ее позвоночнику пробежал ток нехорошего предчувствия. Теперь его «бегать» уже не звучало так смешно, она чувствовала в этом что-то угрожающее.       — Ты хочешь, чтобы я охотилась? — севшим голосом спросила Лаванда, не выдержав этой молчанки.       — Охота завтра, — сказал он тоном, будто она и так должна это знать. — А сегодня ты должна убежать от меня.       — Убежать? Куда? — напряглась девушка.       — Куда угодно, — едкая усмешка обнажила его клыки.       — Я ведь могу сбежать совсем, — как бы невзначай напомнила она.       — Попробуй, — он оскалился еще сильнее, опуская на нее тяжелый взгляд, обещающий огромное количество проблем. — Если получится, не буду пытаться вернуть тебя в стаю.       Лаванда широко раскрыла глаза. Неужели? Но сердце тревожно забилось.       — А если не смогу, — резонный вопрос сорвался с губ.       Он обвел ее лицо взглядом и подхватил пальцами кончик косички, наматывая на палец. Затем его когтистая рука поднялась выше к затылку, он склонился к Лаванде, коснувшись уха, и медленно проговорил:       — Будешь моей добычей. Не могу обещать, что тебе понравится.       Лаванда опасливо взглянула на вожака. Во что она себя втянула?       — Беги, — рыкнул Фенрир.       И она побежала.       

Гермиона

             Она проснулась будто от толчка. Открыла глаза и отшатнулась тут же, потому что прямо перед ее лицом сидел Ипатий в образе кота. Она уже давно поняла, что это один из его способов общения. Гермиона слабо улыбнулась коту, порадовавшвись, что он жив после всей этой передряги с проклятием — все же ему досталось больше всего. Но протянуть руку и погладить кота желания больше не возникло.       — Мерлин, ты мог бы не смотреть на меня вот так, пока я сплю, — попросила Гермиона осипшим голосом и подняла взгляд на часы. С тех пор как Ольга влила в нее растворы, прошло всего пара часов. Просыпаться столь скоро в планы Гермионы не входило. — Что такое?       Конечно, он не собирался дать прямые ответы на все ее вопросы. Вместо этого очень по-кошачьи дернув хвостом, он спрыгнул и направился прочь из комнаты, а у двери обернулся, выжидательно глядя на Гермиону.       Она тяжко вздохнула, но молчаливый призыв поняла. Тело слушалось плохо, ослабленное и измученное, но сила воли всегда была решающим фактором. Она догнала кота и пошла по его следам. Он вел ее куда-то, желая что-то показать, и отказаться в ее положении было непозволительной роскошью. Они прошли почти через весь дом и оказались у высокого окна, которое выходило на лес.       Ипатий запрыгнул на подоконник и уставился куда-то вниз. Чувствуя какой-то подвох, Гермиона медленно подошла и выглянула. От увиденного тяжело вздохнула.       Окна выходили на красивую часовню и небольшое кладбище, видимо, семейное, где сейчас над вырытой могилой стоял Антонин, облокотившись на лопату в руке и глядя в яму. На нем не было верхней одежды — лишь рубашка, а стоял он так уже довольно долго, потому что его успело присыпать снегом.       — Я не могу пойти к нему, — сразу обозначила Гермиона Ипатию, не отрывая взгляда от мужчины. — Мы враги. Я ему не компания. Тебе лучше разбудить Элис или кого-нибудь из местных. Я не могу.       — Ты единственная, кто не побоялся бы сейчас спуститься к нему, — услышала она голос в своей голове и посмотрела на кота.       — Это ничего не значит, если ему это не нужно.       — Нужно, — прозвучало почти яростно, а потом кот, дернув хвостом, спрыгнул с подоконника и исчез, будто мираж.       Гермиона осталась одна и снова посмотрела на Долохова. Между ними на текущий момент установились странные отношения — это удивляло, учитывая историю их взаимодействия. Но и пугало, потому что было в этом что-то большее — она уже не была той маленькой девочкой, которая страшилась лишь того, что ее убьют. Теперь она знала, что страшнее смерти бывает плен, насилие, выпытывание информации. Секс против воли.       Она боялась этого лишнего внимания к себе, зная, чем оно чревато и как подкашивает моральный дух преступление против неприкосновенности тела. Долохов может сделать это в любой момент, когда ему заблагорассудиться, — Гермиона видела его взгляд. Так не лучше ли вообще не отсвечивать некоторое время? Она посмотрела на мужчину внизу — сейчас он явно не стал бы проявлять к ней такого рода интерес, видно, что он пытается справиться с утратой. Может, замерзнет так насмерть и хотя бы эта проблема у нее отпадет сама собой?       А может лучше использовать его слабость, чтобы усилить свое влияние? Утешить его? Нужно ли ему это утешение? Способна ли она его ему дать? Тем более сейчас, когда его душа отравлена тьмой. Гермиона знала, как никчемны становятся чувства и эмоции после использования темной магии. Нужно время, чтобы она отступила, ушла, очистила душу.       Так она стояла еще несколько минут, терзаясь мыслями о правильности того или иного поступка по отношению к Долохову, присчитыванием последствий для себя и не знала, что ей делать. Снегопад усилился.       Гермиона замерла, глядя на черный прямоугольник вырытой ямы, которую он никак не мог закопать. И в голове что-то щелкнуло.       Милицу провожает он один. Никого больше нет. Никого он не подпустил к ее могиле. Это несправедливо. И так не должно быть.       

Антонин

             Он уже не чувствовал холода. Сначала было жарко, пока он рыл могилу, потом тело остыло и его начало потряхивать. Сейчас же ничего.       Тони не знал, сколько он стоял здесь, глядя в эту чертову яму, на гроб Милицы, в который положил ее и пару вещей, про которые она всю жизнь причитала, что заберет их с собой на тот свет. И вот гроб опущен в землю, а закопать его будто воли не хватает. Это означает, что пути назад уже нет. Она окончательно уйдет из его мира.       Как ни странно, образы Милицы из прошлого очень ярко вырисовывались в голове, и он будто провалился в них, в воспоминания. Почему-то вспоминалось ярко далекое прошлое, когда он еще пацаном был. А Милица была все такой же старой даже тогда, ну, может, морщин поменьше было. Странно, что он никогда не интересовался ее прошлым, не говорил по душам о ней. Только о себе.       Прошлое яркими образами затягивало. А ведь думал, что давно оставил его позади, ан нет, ты посмотри, стоило столько зацепиться за что-то, оно по ниточке, одно за другим появлялось в голове. Все вспомнились, кого он тогда семьей называл.       Сначала их живые лица, а потом память услужливо подкинула конец истории, конец его прошлой жизни, который завершился карательным ведьминским костром и черным пепелищем.       Звук упавшей на гроб земли заставил его вздрогнуть и вынырнуть из образов прошлого, и он глазам своим не поверил. Опять она. На мгновение ему даже показалось, что ведьма ему привиделась.       Грейнджер стояла рядом с ним в одной ночной сорочке и осмелилась набрать землю в руку и бросить в могилу. Снегопад, что валил огромными хлопьями-снежинками, цеплялся за ее волосы и оставался в них не тая. Глубоко вздохнув, она подняла на него взгляд. Снова эти темные глаза, всезнающие, понимающие и такие решительные. Хлопает ими и в самую душу заглянуть пытается. Нехорошо это.       Но отвести от нее взгляда он не смог. Так они простояли несколько минут. Она дрожала, и он тоже вдруг начал чувствовать холод. Хоть с приходом снегопада знатно потеплело, мороз ушел, но все же не настолько, чтобы было комфортно в одной сорочке.       Странная она, эта Грейнджер. Может, ей действительно жаль, что из-за нее Милица погибла? Понимает, что это она должна лежать в могиле? Злости Антонин уже не испытывал, всю ее выплеснул в битве с Томом. Об этом еще тоже предстоит подумать.       — Пора отпустить ее, — произнесла Грейнджер, стуча зубами.       Вот в этом она права, пожалуй. Долохов вздохнул и пришел в себя, начав работать лопатой. С железным звуком она вонзалась в промерзшую землю и с пронизывающим стуком земля падала на дерево. Первые несколько бросков земли самые тяжелые, этот звук морально раздавливал, словно каждый децибел напоминала о том, что так слышится конец.       Когда он закончил с могилой, Грейнджер уже не было рядом. Антонин даже засомневался, что она приходила, что это не игра его измученного мозга — он не спал несколько дней.       Но, как бы там ни было, дело сделано. Он похоронил Милицу так как она хотела и рядом с его семьей, — это место она заслужила.       Антонин откинул голову, взглянув на гаснущие звезды и выдыхая пар. Снег прекратился, ночь рассеивалась — занимался рассвет.