Проклиная Версаль

Я выбрала самые мягкие туфли: те, что почти не издают звуков, когда я двигаюсь по тайным ходам Версаля. Можно было отправиться и вовсе босиком, но пол во дворце остается холодным даже летом, а заболеть лихорадкой – сомнительное “удовольствие”. Платье на мне предельно простое: чем меньше складок и шуршащих юбок, тем я тише и быстрее двигаюсь. Тем проще мне слиться с тенями и наблюдать: этому учил меня Александр, и сегодня я снова его глаза и уши. Он так и написал в записке, которую я нашла на своей подушке утром: “Я вынужден отбыть по делам Короля. Вы мои глаза и уши, Рене”. “Как Хугин и Мунин – вечные спутники Одина. Неужели теперь это я – ручная ворона?” Хотя причины его поспешного отъезда были более чем понятны, в тот момент я ощутила неприятный укол обиды. С каждым днем я все безнадежнее влюблялась в него, а влюбленные, как известно, бывают чрезвычайно ранимы и обидчивы. И чувству нет никакой разницы: будь то пропажа Дофина или государственный заговор… Да хоть вся Франция пылала бы в огне, я бы все равно в первую очередь желала увидеть его. И все же, призвав на помощь все свое благоразумие и рассудительность, я принялась за дело. “Мы служим Короне. Я не осмелюсь подвести Короля и я не могу подвести Александра”. После событий вчерашнего дня темнота тайных проходов казалась мне особенно зловещей. Их уединенная атмосфера, прежде загадочная, по-своему уютная и даже романтичная, теперь была пронизана смутной тревогой. Этому способствовало и то, что почти все разговоры сегодня были об одном: о похищении Дофина и страшных cловах Марии Терезии. – Слыхала? Королева наша умом тронулась, – кажется, это горничные сплетничают за уборкой. Уже чуть больше 9 утра – многие придворные либо завтракают, либо собираются на утреннюю мессу. – Ты давай не болтай! – шипит на нее другая. – Не приведи Господь такое горе! – А если и правда призрак наследника утащил? – с придыханием произнес третий голос. – Говорят, в Лувесьене недавно тоже мальчишка пропал. – Замолчи, Сильви! Накликаешь беду! Я прильнула к маленькому отверстию в стене. Сильви, совсем еще юная девушка, с удивительно живым веснушчатым лицом, взбивала подушки: – Мы когда с братом маленькие были, нам бабка наша про ночных прачек рассказывала. В старые времена часто бывало, что пропадал кто-нибудь. Тут вокруг места плохие: болота, сырость. Нечистая сила это любит. – Так в болотах поди и тонули! – хохотнула другая служанка, рыжая толстушка с озорными голубыми глазами; кажется, это ее голос я услышала первым. – Тьфу на вас, – ругнулась и тут же перекрестилась третья, на вид самая старшая из них, и принялась собирать разбросанную по полу одежду. Комната, которую они убирали, была весьма просторной и богато обставленной – работы там оставалось еще по меньшей мере на полчаса. Тем временем Сильви не унималась: – Ты смейся-смейся, Жюли, а я бабке своей верю. Она сама однажды чуть не сгинула. Молодая была, на свидание ночью тайком сбежала, а домой дорога вдоль ручья идет. Видит – женщина у воды сидит, белье вальком выколачивает и как будто бы плачет. А потом на бабулю мою как повернется, глядь – а белье-то все в крови! И глаза у нее страшные, пустые, будто все вытекли… По моей спине пробежал холодок. – Да что ты заладила со своими прачками? – всплеснула руками Жюли. – Королева вообще про какие-то испанские чудища твердит… Я решила, что с меня хватит, и двинулась дальше. Плана у меня не было: я методично обходила все комнаты, не особо надеясь выйти таким образом на заговорщиков, но собирая все Версальские сплетни. Удивительно, что в этот страшный для Франции момент двор продолжал жить как ни в чем не бывало: придворные все так же ели, пили, спали, предавались плотским удовольствиям – и неизменно болтали. – Вчера на ужин должны были подавать крылышки куропатки под ореховым соусом. Мои любимые. Такая жалость, что все пришлось отменить из-за пропажи Дофина! “Какая невероятная мелочность”. – Версаль хотят превратить в целый город! Если хотите знать мое мнение, это все ничем хорошим не кончится! Слишком много новых лиц при дворе. А слуги? Как тут убедиться в благодетельности каждого? Вот недавно для ухода за фруктовыми садами пригласили нового садовника. Что, если он шпионит для англичан? “Очень в этом сомневаюсь, но доложить Александру можно”. – Бедняжка Гортензия! Вы только подумайте: четверо детей за пять лет! И муж ее такой неприветливый, ходит чернее тучи. Даже не взял ее вчера на Маленькую Венецию! – Что Вы говорите! А я готова поспорить, что видела ее вечером выходящей из дворца… “А вот это уже интересно”, – я сделала мысленную заметку выяснить, куда вчера направлялась Гортензия. Даже если это никак не связано с заговором, Арман-Шарль вызывал у меня крайнее отвращение, особенно после его истории с изуродованными доярками. Вывести его на чистую воду было вопросом чести. Ближе к 10 утра большинство придворных покинули свои комнаты. Я решила последовать их примеру, сменив спертый воздух тайных ходов на прохладу дворцовых коридоров. Но и там я не встретила никого, кто заслуживал бы моего внимания. После того как несчастная Луиза де Лавальер была выслана из Версаля, я перешла в свиту к Марии Терезии. “Быть может, мне следует навестить ее?” У фрейлин было немало обязанностей – от одевания и раздевания Королевы до надзора за прислугой и секретарских задач. Но у меня сложилось впечатление, что Мария Терезия была осведомлена о моих особых функциях при дворе, потому как распоряжений я получала крайне мало, а редкие требования о неукоснительном присутствии где-либо всегда исходили от Александра. Как бы то ни было, милая и по-детски искренняя Мария Терезия всегда проявляла ко мне радушие. Вот и сейчас, не успела я поравняться с ее покоями, как дверь распахнулась и показавшееся оттуда заплаканное лицо при виде меня озарилось печальной, но в то же время приветливой и преисполненной надежды улыбкой. – Ах, мадемуазель Рене! А я как раз хотела попросить разыскать Вас. Прошу, зайдите. Я присела в глубоком реверансе в знак приветствия и проследовала за ней. Проходя мимо стоящего на посту гвардейца, я встретилась с ним взглядом. Он коротко кивнул мне, и я кивнула в ответ. Внутри находилось несколько фрейлин-испанок, которые при виде нас сразу повставали со своих мест и спешно покинули комнату. Я поняла: меня действительно ждали. Мы остались одни. Мария Терезия указала на небольшое, обитое темно-красным бархатом канапе у окна, приглашая присесть. Когда мы расположились, она повернулась ко мне вполоборота и взяла мои руки в свои. Ее ладони были холодные и влажные от волнения. – Рене, дорогая Рене! Я ведь не ошибаюсь в своих догадках, что Вы служите нам наравне с Александром? Выполняете тайные поручения Короля? – Боюсь, что не могу ни подтвердить, ни опровергнуть Ваши слова, моя Королева. Я была уверена, что нас почти наверняка никто не подслушивал, но осторожностью пренебрегать не хотела. Она все поняла и только вздохнула: – О да, конечно, Вы правы. Но Вы ведь участвуете в поисках моего мальчика? – на последних словах ее голос задрожал от едва сдерживаемых слез. – Конечно, я бы не смогла остаться в стороне от Вашей беды. Мне до боли в груди было жаль Марию Терезию, и я нежно гладила ее руки, силясь подарить ей хотя бы мимолетное успокоение. Я долго не решалась задать свой следующий вопрос, и мы некоторое время просто сидели в тишине. Наконец я произнесла: – Моя Королева, мне неловко спрашивать об этом… Но до меня дошел слух, будто вчера Вы видели нечто… сверхъестественного толка. Мария Терезия вдруг переменилась в лице: исчезло это трогательное печальное выражение, и на смену ему пришло состояние крайней ажитации. Она взволнованно заговорила: – Вы не понимаете! Все считают, что я сошла с ума, но я ведь видела. Видела! – Я верю Вам, – поспешила заверить я, стараясь при этом мягко удержать ее и не дать сорваться с места, – но позвольте сказать, что я думаю? – она кивнула, и я продолжила. – Я думаю, что преступники пытаются напугать Вас. И скомпрометировать – в глазах двора и Короля. Я замечаю, как ее зрачки расширились от удивления или ужаса. – Зачем… Зачем кому-то поступать так со мной? Сегодняшней ночью, то и дело просыпаясь от кошмаров, я уже задавала себе этот вопрос. Предположение, озвученное мною же в комнате Александра накануне, казалось самым логичным из всех. По крайней мере, сейчас, при свете дня. – У заговорщиков наверняка политические мотивы. Избавиться от Вас означает поставить под угрозу мир с Испанией и получить еще один рычаг давления на Францию. Она снова задумалась, а потом спросила – тихо, несмело: – Но почему… Почему Ла Йорона? – на этом имени голос Марии Терезии сорвался на шепот. – Эта легенда пришла к нам из Новой Испании. Разве здесь о ней знают? – я отрицательно покачала головой, и она продолжила. – Плачущая женщина, кошмар всех матерей, вестница страшной беды. Она горюет о своих потерянных детях и приходит, чтобы забрать наших… Чем больше она рассказывала, тем сильнее я погружалась в события вчерашнего дня. Солнце за окном уже не казалось мне таким ярким, а мои логические аргументы – такими уж стройными. ​​– Когда-то она была живым человеком и ее звали Мария – как меня. Но она полюбила бесчестного человека, и эта слепая любовь толкнула ее на страшный грех: утопить собственных детей. Осознав содеянное, она не смогла найти себе места ни на небе, ни на земле... Я видела ее вчера. И пару ночей назад. Я слышала в ночной тишине ее плач: “Где мои дети? Где мои бедные дети?” – она снова крепко сжала мои запястья. – Вы верите мне, Рене? Прошу, скажите, что Вы мне верите. Я так боюсь за моего малыша, – она всхлипнула, – что готова вообразить, будто Ла Йорона и правда забрала его. Теперь она плакала, не сдерживаясь, а я вновь гладила ее по спине, как и в тот другой раз, когда маленький Дофин был еще в безопасности, рядом со своей матерью. – Я тоже слышала плач, – наконец говорю я; она немного отстраняется и поднимает на меня глаза. – Тем вечером в садовом лабиринте. Плач и звуки борьбы. А затем я столкнулась с кем-то. – Кто же это был? – Там было слишком темно, но это точно не бесплотный дух. По всем признакам это был человек. Я запомнила аромат: бархатцы, амбра и ладан. Быть может, он Вам знаком? – Бархатцы… Цветы смерти, – ее голос был едва слышен. – Вы знали, что они становятся удивительно популярными во Франции? Кто-то даже назвал их “французской календулой”. А для меня бархатцы – это похороны. Я невольно поежилась от этих слов, но продолжила обнимать ее и шептать успокаивающие слова: – Это определенно был человек. И мы найдем его. Он и другие заговорщики заплатят за это. Прошло, наверное, минут десять, не меньше, когда Мария Терезия наконец расслабилась в моих объятьях. – Я должна Вам признаться, – пробормотала она, как будто в полусне, – что я просто до смерти боюсь призраков. Когда я только переехала во Францию, то первые месяцы могла заснуть, только если держала мужа за руку…

~ * ~ * ~

Я поручила Марию Терезию заботам ее фрейлин и распорядилась доставить с кухни сонный чай. Мне и самой не мешало бы отдохнуть: все эти разговоры о призраках и чудовищах порядком меня встревожили, а учитывая недостаток ночного сна, я и вовсе начала вздрагивать от каждого шороха. Этого я, однако, не могла себе позволить – по крайней мере, не сейчас. Впереди была еще добрая половина дня, которую я планировала провести в поисках загадочного любителя “французской календулы”. Никаких особых развлечений при дворе сегодня не планировалось, что меня совсем не удивляло, а вот многих придворных застало врасплох. Мне это было только на руку: скучающие и праздно шатающиеся по территории Версаля, они становились для меня идеальными мишенями. Ни Александра, ни Короля, ни министров среди них я, конечно, не встретила. Спустя еще без малого четыре часа, сотни поклонов и реверансов, я уже было отчаялась что-либо выяснить, когда выход из этого “тупика” нашелся сам собой: со стороны южного крыла показалась прекрасная оленеокая Бонна. – Здравствуйте, – она улыбалась. – Приятно Вас здесь увидеть. – И это взаимно. Признаться, я искала Вас, – мне было тошно от необходимости врать Бонне, но выбора у меня не было. – Искали? Меня? – она выглядела удивленной, и немудрено. Бонна была моей сердечной подругой в то первое лето в Версале – до тех пор, пока нас не разделило ее безответное и неуместное чувство ко мне. Гордость ее пострадала, но мне хотелось бы верить, что доброе отношение, связывавшее нас когда-то, окажется сильнее, и мы снова сможем дружить. – О да, представляете, – ложь словно сама рождалась на моем языке, – у меня появился тайный поклонник. Уже трижды присылал цветы. И вот он передал с цветами надушенную записку. Я никак не могла понять, кому принадлежит этот аромат, а потом вдруг вспомнила: никто не разбирается в духах лучше нашей Бонны! Мы шли бок о бок, но я заметила, что ее щеки порозовели. – И что же это за аромат? – О, если мой нос меня не подводит, то это бархатцы, ладан и амбра. – Бархатцы и ладан? Какое сложное и необычное для французского двора сочетание. Такие ароматы любят на Востоке – острые и пряные. Не каждый мужчина в наших краях на такое осмелится. – То есть это исключительно мужской аромат? – Да. Да, мужской, – она задумалась. – И очень дорогой: Вы ведь еще назвали амбру, а это настоящий алмаз парфюмерии. Ваш поклонник совсем не прост, – она улыбнулась мне приветливо и неожиданно нежно. – Быть может, Вы не откажете мне самой послушать этот аромат? Так я смогу сказать больше. – Конечно, при первой же возможности. – А еще, знаете, ладан и амбра… Мне кажется, так пахнет в церкви. Церковь. Эта мысль уже посещала меня сегодня, когда Мария Терезия упомянула о связи бархатцев и похорон. – Вас не было на сегодняшней мессе, – продолжала тем временем Бонна. – Вы пойдете завтра на исповедь? – По правде говоря… – решение пришло ко мне немедленно. – Да, я давно хотела исповедаться. Мы остановились у входа в оранжерею. – Я не нахожу исповедь полезной, – пожала плечами Бонна. – Ну или это Жак-Бенинь так на меня действует. Но Королева Анна поощряет посещение церкви ее фрейлинами, поэтому я тоже пойду. Буду рада увидеть там Вас, Рене. Мы могли бы затем прогуляться, – после небольшой паузы она добавила. – Как добрые подруги. – Конечно, – мне было безумно неловко, но я старалась улыбаться. – С удовольствием. Бонна сказала еще что-то о горьких апельсинах и новых духах и, попрощавшись со мной, скрылась в оранжерее. Я же, довольная тем, что у меня наконец-то был хоть какой-то план, отправилась во дворец. “Что, если Жак-Бенинь действительно замешан в этом? Однажды он пытался убедить Луизу де Лавальер в том, что она нечиста и проклята. Что мешает ему сделать что-то подобное снова? Только на этот раз цель крупнее и серьезнее, а на карту поставлена судьба Франции”. На улице начинало темнеть. Я поужинала прямо в своих покоях и, раздевшись с помощью служанки, легла в постель. Последнее, о чем я подумала, прежде чем заснуть – что за весь день я так и не видела Александра.

~ * ~ * ~

Характерный скрежет ногтя о дверь я услышала утром. Еще немного – и он бы меня не застал: к тому времени я успела одеться, и оставалось лишь выбрать подходящий для посещения мессы платок. День предвиделся мрачный и дождливый, и Александр словно вторил ему: как только он зашел, я сразу заметила, что он выглядит уставшим и бледнее обычного. Макарун, моя кошка, подбежала к нему и по обыкновению потерлась о ноги. Александр наклонился, чтобы почесать ее за ухом. – Доброе утро. – Доброе утро, Рене. С каждой нашей встречей мне все сложнее было держать себя в руках. О, как же я скучала по нему. Скучала и злилась. “Он говорил “вместе”. Вместе. Но вчера его не было”. – Вам удалось что-нибудь выяснить? “Переходит сразу к делу”. Его деловая холодность рождала во мне чувство обиды, но я все равно рассказала ему и о болтливых служанках, и о напуганной Марии Терезии, и о таинственной прогулке Гортензии. Я умолчала только лишь о своих подозрениях в адрес Жака-Бениня. Я была уверена: сообщи я Александру сейчас, он ни за что не отпустит меня в часовню. А мне очень хотелось проверить эту зацепку самой: показать ему, чего я стою. Поэтому свой рассказ я закончила на том, что Бонна охарактеризовала загадочный аромат как редкий, дорогой и непременно принадлежащий мужчине. При упоминании Бонны Александр вдруг странно на меня посмотрел: взгляд его стал напряженным, цепким. Но уже через мгновение его лицо вновь не выражало совершенно ничего, кроме равнодушной вежливости. – Прекрасно, что Вы воссоединились со своей подругой. Вам нужны союзники при дворе, – проговорил он. Я поджала губы: меня захлестнуло негодование. – Я полагала, что мой главный союзник – это Вы, – он молчал. – И где же Вы были вчера? Что Вам удалось найти? – Пока не могу сказать. “Мне кажется, или он выглядит немного виноватым?” Но я уже не могла остановить поднимающуюся во мне волну злости. – Ах, не можете, – одним уверенным движением я поправила ниспадающий на плечи платок из газовой ткани и закинула свободный конец за плечо. – Ну тогда позвольте мне Вас оставить. Свою часть я уже рассказала. Я решительно направилась к двери, но он вдруг сделал быстрый выпад в сторону, перехватив мои руки и притянув меня к себе. Мне показалось, что я увидела в его взгляде отчаяние. – Постойте, Рене, – голос хриплый и низкий. – Куда Вы? “Он не знает, что со мной делать,” – поняла я. В этот момент я вдруг увидела Александра насквозь: его ревность, его чувство вины, его одержимость мной. Пусть он и согласился быть партнерами – ничто не обязывало его объясняться перед простой соратницей. Однако между нами давно не было никакого “просто”. Мы стояли слишком близко, и я начала чувствовать, как мои ноги слабеют. Еще чуть-чуть – и я выдала бы себя. Мне стало плохо. “Бежать”. – Я опоздаю на исповедь! – воскликнула я, на что Александр удивленно вскинул брови. Пользуясь этим секундным замешательством, я вырвалась из его рук. Кровь стучала в ушах. Каблуки – по полу. Один, два, три, четыре… Я дернула дверную ручку и выскочила в коридор, громко захлопнув за собой дверь.