Проклиная Версаль

Мы выехали с наступлением сумерек, обещавших нам укрытие от посторонних глаз. Из-за плотных, казавшихся фиолетовыми облаков все еще проглядывались оранжевые отсветы закатного неба, но на горизонте уже показалась луна. Мне редко приходилось бывать в это время в дороге, тем более верхом, и внутри все трепетало от ощущения новизны и волнительного предвкушения. Пожалуй, так я не чувствовала себя с тех самых пор, когда еще был жив мой дядя. Пускай он оказался бунтовщиком и предателем… Пускай наши вылазки в самые темные уголки Парижа и окрестностей были худшим возможным времяпрепровождением для юной девушки, но именно тогда я впервые почувствовала, что такое свобода и как это опьяняюще сладко – быть частью настоящей тайны. Если так подумать, едва ли что-то изменилось: секреты и авантюры по-прежнему оставались частью моей жизни. Возможно, теперь даже больше, чем прежде. Александр удивительно легко согласился на мое предложение, сказав, что я действительно имею шанс узнать больше, чем он, – особенно если притворюсь заинтересованной клиенткой. Выбранный мною наряд пришелся кстати: он не только подходил для езды в женском седле, но и выглядел значительно проще моей обычной одежды. Я не была похожа на простолюдинку, но и придворную даму он во мне не выдавал. Можно даже сказать, что в нем я вновь стала самой собой: ничем на первый взгляд не примечательной дочерью обедневшего маркиза. Уже вовсю цвела лаванда: повсюду, насколько хватало глаз, виднелись сиреневые поля, а в воздухе висел нежный сладкий аромат, смешивающийся с особым запахом летней ночи. Мы ехали молча, внимательно глядя на дорогу: в такой час зазевавшемуся ездоку ничего не стоило разбиться на лошади, налетев на груду камней или поваленное дерево. К тому же Александр, державшийся чуть впереди меня, то и дело отклонялся от почтовых дорог, словно хотел запутать возможную слежку. Порой я с трудом успевала направить свою лошадь следом. Спустя час или даже два, когда темнота начала опасно густеть, а луна частично скрылась за облаками, мы остановили лошадей у небольшого ручья. Приятное волнение во мне к тому моменту улетучилось, уступая место усталости. Роса еще не выпала, поэтому я опустилась на траву под одиноким деревом с куполообразной кроной – возможно, каштаном – и наблюдала, как Александр спускается с лошадьми к воде. Ручей был достаточно широким, но неглубоким, с неровным каменистым дном. Вода словно спотыкалась об эти камни, билась об их гладкую поверхность и время от времени издавала характерные шлепающие звуки. – Долго ли еще до Сен-Дени́? – спросила я, когда Александр вновь подошел ко мне. – Весь путь – едва ли 5 лье. Обходными путями лошадь идет медленнее, но половина в любом случае позади. Где-то вдалеке заухала сова. Было довольно темно, и идея ночного путешествия стремительно утрачивала флер романтики в моих глазах. Отчего-то мне вспомнился рассказ служанок о ночных прачках, и воображение услужливо нарисовало картину: бледная скрюченная фигурка на самом берегу ручья полощет и отбивает белье. Шлеп! – Как думаете, не опасно тут находиться? – мой голос невольно дрогнул. – Вам не следует беспокоиться, когда Вы со мной, – поспешил заверить Александр, и от этих слов у меня потеплело в груди. – Кроме того, за нами тайком следует мой человек. Еще одного я отправил в Сен-Дени́ вперед нас. Если потребуется, они придут на помощь или доставят срочное послание в Версаль. Я благодарно кивнула: – Вы, как всегда, все предусмотрели. Александр улыбнулся едва уловимо, одним уголком рта, и опустился рядом, но так, чтобы между нами оставалось расстояние в пару ладоней. Через несколько минут, не отрывая взгляда от ручья, он заговорил. Можно было подумать, что обращается он скорее к себе, чем ко мне: – Меня тяготит мысль, что я обидел Вас. – Ну что Вы, разве я не заслужила небольшой выговор? – попыталась отшутиться я. – Говоря по совести, нет, не заслужили, – его плечи были напряжены, а в самой позе читался крайний дискомфорт. – На Вас напали. Это достаточная причина для Вашей рассеянности. Боюсь, я просто искал повод. – Повод? – Высказать свое неодобрение, – он внезапно повернулся ко мне, и наши глаза встретились. – Вы же видите мое увлечение Вами, Рене? Вам не следовало это поощрять, но Вы ни в чем не виноваты. До этого момента я все еще надеялась, что подвешенное состояние между отрицанием и признанием – эти, как мне казалось, новые правила продлятся еще хоть немного. Что у нас будет время во всем разобраться, привыкнуть, принять эти чувства, ни о чем не спрашивая и не давая объяснений. Но теперь Александр, похоже, решил окончательно выйти из “игры”. “Неужели сейчас он потребует объяснить, почему я его не остановила, и нужно будет признаться, что все это время я лгала ему?” Больше всего на свете мне захотелось, чтобы он немедленно взял свои слова назад. Но Александр молчал. – Ну что Вы, мы оба были немного не в себе в тот день. Мои злоключения Вы приняли близко к сердцу – мы ведь коллеги, возможно даже друзья, – я говорила с напускной веселостью, радуясь, что в темноте он едва ли разглядит румянец на моих щеках. – Но посмотрите на нас сейчас: посреди ночи едем раскрывать заговор… Едва ли можно Вас упрекнуть в увлечении чем-то, кроме интересов Короля. Александр смотрел на меня очень внимательно, изучающе, и я готова была поклясться, что он видит мою ложь насквозь. И все же он одобрительно кивнул: – В чем-то Вы правы, Рене. – Мне и правда стоило послать за Вами сразу, как только я об этом вспомнила, – продолжала я. – Если наша догадка верна, страшно подумать, что мое молчание, возможно, стоило нам драгоценного времени. Или того хуже – что из-за меня погиб человек. Александр осторожно положил руку мне на плечо, и я, не задумываясь, накрыла ее своей. – Не вините себя. К тому же мы все еще можем заблуждаться насчет мадам де Монтеспан. – Так или иначе, от меня последнее время было мало толка. Поэтому я рада возможности поехать с Вами, – я смущенно опустила глаза. Его прикосновение, даже такое невинное, обжигало меня сквозь одежду, и я не смогла сдержать дрожь возбуждения, пробежавшую по телу. Похоже, Александр это заметил, но интерпретировал по-своему, поскольку в то же мгновение он спешно стянул с себя камзол и накинул мне на плечи. Сгорая от смущения, я укуталась посильнее и уткнулась носом в воротник. Грубый шерстяной материал ржаво-коричневого цвета весьма отличался от обычного наряда камердинера, но, вероятно, был выбран неслучайно. Если мы планировали путешествовать инкогнито, ему, как и мне, следовало избегать ассоциаций с дворцовой жизнью, придерживаясь более тусклых расцветок и тканей посредственного качества. И все же, казалось, на мне никогда не было надето ничего более уютного. – Не забудьте потом забрать, – шутливо поддела его я. – А то у Вас уже входит в привычку оставлять у меня свои вещи. В его глазах отразилось понимание, и он коротко усмехнулся: – Или у Вас – присваивать их себе. Я изобразила на лице возмущение: – Как Вам не стыдно обвинять в подобном даму, месье Бонтан! Александр рассмеялся – искренне, свободно, как смеялся, только когда мы оставались наедине. Этот был знак его доверия ко мне – такой простой и вместе с тем исключительный, почти интимный. У меня вдруг защемило в груди, и, повинуясь внезапному порыву, я протянула руку к его лицу. Камзол неуклюже соскользнул с плеч, падая на траву, а кончики моих пальцев медленно прочертили линию скул и остановились на его щеке, где уже ощущалась легкая щетина. Вопреки моим ожиданиям, он не отстранился, и его рука лишь слегка дрогнула, когда он в ответном жесте коснулся моего лица. Мы сидели так, завороженные, и медленно, словно изучая, ласкали друг друга. Его глаза казались темнее обычного, будто вобрали в себя все окружавшие нас тени, и в них я видела отражение собственных чувств: желания, волнения, необъяснимой тоски. Внезапно показавшаяся из-за облаков луна осветила наши лица, и “чары” рассеялись. Мы поспешно отстранились. Чтобы чем-то занять руки, я подняла с земли его камзол и стала стряхивать с него несуществующую пыль. Александр, не говоря ни слова, вскочил на ноги, нарочито выверенными движениями разгладил мнимые складки на полах своего жилета и направился к ручью за лошадьми. Лошади наши к тому времени уже давно напились и самозабвенно щипали траву. – Я знаю постоялый двор, где не будут задавать вопросов. Снимем там комнату. Вы отдохнете, а я проверю эту церковь, – произнес он наконец, помогая мне забраться в седло. – Один? – Конечно, один. Вы нужны мне завтра отдохнувшая. Я лишь кивнула: окрыленная этими мгновениями, которые мы разделили друг с другом, и раздосадованная очередной резкой сменой настроения между нами, я все еще с трудом находила слова. Остаток пути мы провели в тишине.

~ * ~ * ~

Когда я решил ехать в церковь Сен-Марсель ночью, я едва ли надеялся застать там кого-то. Ночь просто казалась мне подходящим временем, чтобы осмотреться, не привлекая внимание. Поэтому я одолжил у хозяина постоялого двора переносной свечной фонарь и теперь осторожно ступал по мозаичному полу, освещая себе путь. Для своего времени эта церковь с ее массивными стенами и круглыми арками, вероятно, казалась внушительным строением, способным пережить века. Удивительно, но так и вышло: в отличие от многих других церквей Парижа и его окрестностей, ее не перестроили и даже не заменили маленькие окна на многоцветные витражи. Чудесная реликвия ушедшей эпохи ныне стояла забытая и покинутая. Сложно было сказать, когда именно церковь оказалась в запустении: ее убранство, похоже, изначально было довольно консервативным. В ней отсутствовали явные следы разрушения, но каждая мелочь сквозила заброшенностью. Высокие скамьи из потемневшего дерева были покрыты паутиной и пылью. Немногочисленные фрески, украшавшие сводчатый потолок, уже выцвели, и изображенные на них святые теперь взирали сверху мрачно и угрожающе. Я поймал себя на странной мысли, что даже в этом месте была своя красота: совершенно непохожая на изысканную красоту Версаля, но все же настоящая и живая. И почему-то мне сразу подумалось, что Рене бы меня поняла. “Потому что Рене особенная. Потому что она такая одна”. Я никогда прежде не встречал даму, которая бы сама вызвалась отправиться ночью в другой город верхом. Двигал ли ею расчет или искреннее желание помочь, но ее голос даже не дрогнул, когда она безапелляционно заявила, что поедет со мной. Приняв решение, Рене никогда не отступала – и это меня в ней одновременно восхищало и пугало. Миновав ряды скамеек, я вышел к алтарю. Он был почти пуст, за исключением нескольких небрежно рассыпанных свечей, которые сгорели почти до самых фитилей, да так и остались лежать, словно в ожидании окончания какой-то церемонии. Среди свечей я вдруг увидел что-то еще и подсветил фонарем: маленькая чуть желтоватая фигурка, напоминающая по форме человеческое тело, куклу. Я взял ее в руку, чтобы рассмотреть. Сделанная из светлого воска, она не имела лица, а две выпуклости с одной из сторон явно обозначали женскую грудь. Переведя взгляд на алтарь, я отметил, что пыли на нем было заметно меньше, чем в других частях церкви. Внезапно в тишине раздался звук шагов, и я поднял глаза. Фонарь высветил знакомое лицо: светлые волосы, небольшие усы и загорелое лицо работяги. – Этьен, – поприветствовал я, убирая фигурку на место. Раз я убедился, что здесь в самом деле кто-то бывает, было бы ошибкой выдать себя, нарушив расположение вещей. Один из моих шпионов тем временем лениво потянулся и подошел ближе. Когда-то я помог Этьену избежать заключения в Бастилию за связь с английскими контрабандистами. Теперь он работал на стройке в Версале и от случая к случаю выполнял мои поручения. – Я сделал, как Вы просили, месье Бонтан. Прибыл на закате, заглянул в таверну. О церкви напрямую не спрашивал, – он пожал плечами, – но и местные ни о чем таком не болтают. – Здесь никто кроме меня не появлялся? – Нет, тут никого не видел, – уверенно ответил он. – Что теперь? – Задержитесь в Сен-Дени́ еще на пару дней. Понаблюдайте. Всем, кто будет интересоваться, говорите, что направляетесь домой, на север, а здесь остановились прогулять часть заработанных денег, – я протянул ему небольшой мешочек с серебряными экю, и Этьен с довольной усмешкой тут же припрятал его в карман. – Будет сделано, месье Бонтан. Уж это я сумею изобразить. – Не сомневаюсь. Этьен отправился дальше, а я еще раз обошел церковь, заглядывая под скамьи и обходя со всех сторон колонны. “Если в Сен-Дени́ проводятся какие-то ритуалы, всех этих людей будет ждать суд. Но как это приблизит нас к спасению Дофина? Мадам де Монтеспан – единственное возможное связующее звено, и ее причастность еще нужно подтвердить”. Вскоре я оставил попытки найти еще что-либо, потушил свой фонарь и вышел на улицу. Ночной воздух приятно удивил своей прохладой и свежестью после душного и пыльного помещения. Вдохнув полной грудью, я почувствовал себя значительно бодрее и направился в сторону постоялого двора. “Le Lièvre Blanc” располагался на окраине города, и в нем действительно не задавали вопросов. Я уже несколько раз останавливался в нем, путешествуя по некоторым деликатным поручениям Короля, и между мной и хозяином давно установилась негласная договоренность. Quid pro quo. Услуга за услугу. “Рене, должно быть, думает, что я все свои полезные связи обеспечиваю шантажом, но куда удобнее, когда человек у тебя в долгу”. Мне совсем не нравилось, что я оставил Рене одну, да еще и в таком месте, едва ли достойном дамы ее положения. Неказистое двухэтажное здание имело мало общего с новыми отелями на Вандомской площади, но, по крайней мере, внутри было чисто, а матрасы не кишели насекомыми. Вопреки названию, там подавали не зайчатину, а вполне сносное жаркое из кролика, и мне даже удалось достать для нас немного, несмотря на поздний час. Была и другая проблема: нам смогли предоставить только одну комнату, и это означало, что ночь я, очевидно, проведу в кресле. И едва ли засну: не столько из-за дискомфорта, сколько из-за ее присутствия рядом. Последние несколько дней ясно дали понять, что я едва ли могу контролировать себя рядом с ней. Это было неудобно. Это было мучительно. Это было… по-своему прекрасно. С этими мыслями я повернул ключ в замке и вошел в темную комнату. Рене лежала почти посередине кровати, и ее чудесные рыжие волосы разметались по подушке, подобно нимбу с той старой церковной фрески. Через тонкую нижнюю сорочку было видно, как ритмично вздымается и опадает ее пышная грудь. Я впервые видел Рене такой и никак не мог понять, что же я чувствую. Смущение? Желание? Нежность? Пока я разрывался между инстинктом немедленно покинуть комнату и провести ночь в трактире на первом этаже и искушением лечь рядом, она вдруг беспокойно заворочалась и подтянула колени в груди. В следующее мгновение я услышал тихий всхлип.

~ * ~ * ~

Кажется, я опять тону и даже не понимаю, где именно. Я то в Большом канале, то в ванной, то в быстром ручье, больше напоминающем реку. Стоит мне вынырнуть, как несколько пар рук тут же толкают меня обратно. Маленькие уродливые женщины улыбаются мне сквозь толщу воды, и их клокочущий смех похож на бульканье вина, вытекающего из опрокинутой бутылки. Мимо проплывают окровавленные простыни – колышутся вдоль моего тела, как причудливые морские растения. “Саван, саван для мертвеца”, – твердят прачки. За их спинами я вижу черную тень, только теперь у нее есть лицо: Франсуаза-Атенаис улыбается мне хищно, от уха до уха, и зубов у нее будто бы больше, чем нужно… – Рене, Вам снится кошмар. Вздрогнув всем телом, я проснулась. Мое сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Александр сидел на краю кровати так, что полоска лунного света, пробивавшаяся через приоткрытое окно, освещала его лицо. Я была рада, что он здесь, и мне не пришлось очнуться от этого ужасного сна в одиночестве. – Вы вернулись, – прошептала я. – Сколько сейчас времени? – Чуть больше 3 утра. – Ведьмин час… – я провела рукой по лицу, оно было чуть влажным – то ли от пота, то ли от слез. – Кажется, мне снилось, что я тону. – Рене… – его рука коснулась моих волос. Я сглотнула внезапно пересохшим горлом. Прикрыла глаза. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула. – Что-нибудь нашли? – Я все расскажу Вам утром, – тихо ответил он, продолжая гладить меня по голове. – Попробуйте заснуть. – А Вы? Он убрал руку и ответил после небольшой паузы: – Здесь только одна кровать. Я устроюсь в кресле. Мне не впервой. Я представила, как он, должно быть, проводил ночи за работой и засыпал прямо там, за своим письменным столом, слишком измотанный, чтобы переместиться в постель. От этой мысли мне стало грустно. Я чуть приподнялась на локтях и посмотрела на него строго: – Не говорите глупостей, здесь хватит места для двоих, – в подтверждение своих слов я сгребла в охапку скомканное одеяло и отодвинулась на противоположный край. – Пожалуйста? Рядом с Вами мне будет не так страшно. Он шумно вздохнул. Похоже, мои последние слова стали решающими, потому что Александр встал с кровати и принялся ходить по комнате, готовясь ко сну. Вскоре матрас рядом со мной чуть прогнулся, и он лег рядом, подперев голову рукой. – Спокойной ночи, Рене. – Спокойной ночи, – отвернувшись от него, я устроилась на боку и закрыла глаза. В комнате было темно и тихо, только из таверны снизу иногда раздавались приглушенные звуки чьего-то припозднившегося веселья. Надеяться, что я усну, было глупо. Несмотря на усталость, одна только мысль о том, что он сейчас лежит так близко, прямо за моей спиной, отзывалась во мне возбуждением. Я слышала его размеренное дыхание, ощущала его запах, чуть более терпкий и мускусный, чем обычно, и с каждой секундой напряжение во мне росло, растекалось по телу сверху вниз, сжималось и пульсировало в лоне. К тому моменту, когда его рука вдруг легла поверх моего бедра, мое тело было подобно натянутой, звенящей струне. Невольно вздрогнув от неожиданности, уже через мгновение я подалась назад и прижалась к нему. Горячее дыхание обожгло кожу, и из моей груди вырвался сдавленный стон. Александр был возбужден не меньше моего: его твердая плоть упиралась в меня сзади, подрагивая в ответ на мою близость. Один за другим он оставлял на моей шее поцелуи, скользил по ней языком, прежде чем припасть к ней и легонько прикусить зубами кожу. Дрожа от желания, я начала двигаться ему навстречу, вжимаясь в него ягодицами и спиной, бесстыдно изгибаясь в его руках. Он глухо застонал, но последовал за мной, начиная двигаться в ответном ритме. Его руки скользнули к моей груди, притягивая меня еще ближе. – Что мы делаем, Рене? – он тяжело дышал, и его голос был густой и низкий от возбуждения. – Что это? Мои движения становились все более отчаянными, но момент был упущен, и желание постепенно начало сменяться разочарованием и тревогой. “Что он хочет от меня услышать?” Я высвободилась из его объятий и повернулась к нему лицом. – Почему Вы всему хотите дать название? – Потому что для меня такое несвойственно. Я хочу понять… – было темно, но я видела, что он скривился словно от боли и прикрыл глаза. – Хотите контролировать? – Да. – Зачем? – Я не влюбляюсь, Рене. – Знаю. – Но я не могу сдержать себя, когда Вы рядом. Мне бы хотелось… – Да? – Чтобы наши отношения оставались профессиональными, – при этих словах из меня будто бы вышибли весь воздух, и я едва подавила всхлип; к счастью, он продолжил, – пока мы не раскроем заговор и не вернем Дофина. Я вздохнула с облегчением и вновь обняла его, на этот раз уткнувшись носом в ямку между плечом и шеей. – Я понимаю. Он обнял меня в ответ, его руки медленно гладили мою спину. Обжигающая страсть между нами опять сменилась нежностью. – Что Вы там говорили? “Ведьмин час”? – в его голосе я почувствовала привычную усмешку. – Да, – я рассмеялась, и на душе у меня вдруг стало легко-легко. – Когда может произойти все что угодно.