Проклиная Версаль

Мой отец говорил, что человека определяют чувство долга и данное им слово. Кто я теперь, если пренебрег первым и нарушил второе? И почему же тогда впервые за долгое время я почувствовал себя таким живым? Прежде для меня было бы немыслимо искать общества женщины, в то время как моя главная обязанность – перед Короной – остается неисполненной. Что такое один человек, одна судьба, когда на карту поставлено будущее целой страны? Но с Рене все оказалось по-другому: она словно существовала в иной реальности, где не было ни Франции, ни Короля, ни этого груза ответственности на моих плечах. В зеркальном отражении того, что могло бы быть. В какой-то другой жизни. И, если быть честным с самим собой, я бы душу продал за возможность хотя бы взглянуть. Устало облокотившись на спинку стула, я еще раз смерил взглядом ворох бумаг и писем перед собой: “Ничего нового”. Выхватив одно из последних прочитанных посланий, скомкал его и бросил в камин. Бумага тут же занялась, начала тлеть и сжиматься. За окном было темно, но щебет птиц уже предвещал скорый рассвет. Король отпустил меня около полуночи, и все это время я пытался упорядочить то, что пока удалось узнать: мало, непозволительно мало. Поиски и дознания практически не приносили результатов. Требования от заговорщиков также до сих пор не поступали, а значит они затаились в ожидании подходящего момента – повода применить обретенное преимущество. Оставалось только одно – ждать. Но бездействовать я ненавидел, как ненавидел и оставаться в неведении, поэтому и сидел здесь сейчас, продолжая упрямо царапать пером по бумаге, выводя имена подозреваемых и делая заметки. Как и ожидалось, суть драмы между герцогом де Ламейере и его женой была до банальности проста. Арман-Шарль постоянно ревновал Гортензию, грубо с ней обращался и препятствовал общению с братом. Жюль понимал, что происходит, и решил помочь сестре вырваться из-под контроля жестокого мужа. Он хотел переправить ее в Англию, поэтому оба затемно покинули дворец и направились к назначенному месту. Но плану было не суждено свершиться: в последний момент Гортензию поймал взбешенный супруг. В ту ночь герцогине не удалось сбежать, зато заговорщики успели воспользоваться отсутствием ее брата, капитан-лейтенанта мушкетеров. Похищение произошло ровно в момент смены караула: один из охранявших Дофина гвардейцев был убит, другой – серьезно ранен и не мог воспроизвести события того вечера даже под страхом оказаться в Бастилии. Халатность Жюля злила меня, но хотя бы один камень упал с моей души: я вновь мог ему доверять. Чего, впрочем, нельзя было сказать о Лу – да что уж там, о большей части обитателей Версаля, за исключением разве что Рене. “Рене…” – мои мысли постоянно возвращались к ней. – “Подумать только: она “разрешила” мне ее ревновать. Неужели она не понимает, к чему может привести ревность? Не будь герцог таким ревнивым, Гортензии не пришлось бы бежать, Жюль не покинул бы свой пост, и – кто знает – возможно, мы смогли бы предотвратить похищение. Чувства вредны. Привязанности опасны”. Я отбросил перо и закрыл глаза. В том, что касалось привязанности, я, похоже, был ничем не лучше отцовских собак. Стоило мне попытаться отгородиться от Рене, и в то же утро по нелепому стечению обстоятельств она едва не погибла. Подобно удару кнута, это событие заставило меня броситься в другую крайность. Я не понимал, зачем делаю это, чего ожидаю. Но она не просто не остановила меня – она отвечала, и это толкало меня испытывать ее вновь и вновь, пока я вдруг не обнаружил, чтo больше не понимаю, в какую игру мы играем. Рене не из тех, кто растрачивает себя из простой любезности. Не из тех, кто благодарит поцелуем. Единственным достойным объяснением ее поведения была близость смерти, которую ей довелось ощутить. Стоит только столкнуться с напоминанием о конечности жизни, как мы отчаянно торопимся вкусить эту жизнь сполна. Парадоксально, но ведь именно среди горя и разрушений нередко расцветают самые яркие чувства. Я был уверен, что позже она скажет: “Это не что иное, как реакция двух людей на пережитое потрясение”. Пусть так: я боялся проиграть, но куда хуже, если проиграем мы оба. Хотя отчего-то мне казалось, что по-прежнему все равно уже не будет.

~ * ~ * ~

С самого вечера мне нездоровилось: вода из канала, которой я невольно наглоталась, определенно была для меня не полезна. Измученная и уставшая, я даже не нашла в себе сил тревожиться о женщине в черном и под утро провалилась в глубокий, тяжелый сон. Пришедшая будить меня служанка хоть и вынуждена была коротать ночь вместе со мной, оказалась раздражающе бодра и бойко заявила, что уже полдень, а мое присутствие ожидается в саду. По ее словам, Король желал отвлечься от тягостных переживаний и использовать этот прекрасный солнечный день, чтобы провести пикник на свежем воздухе. Я, однако, была уверена, что за мероприятием, скорее всего, стоял Александр: следовало чем-то занять скучающих придворных, чтобы те не путались под ногами. Часом позже, двигаясь между садовых скульптур и живых изгородей с бокалом белого вина в руке, я украдкой выискивала его среди пестрой толпы. Мы не виделись со вчерашнего утра, и предстоящая встреча наполняла меня чувством волнительного ожидания, смешанного с самым сладким томлением. Мысль о том, что Александр может вновь меня избегать, я безжалостно гнала прочь. “В конце концов, он ведь ужасно занят. Мало того, что мы почти не продвинулись в поисках заговорщиков, так ему еще наверняка приходится пресекать слухи о душевном состоянии Королевы и удерживать Короля от объявления еще кому-нибудь войны”. К моему неудовольствию, в саду меня везде сопровождало воодушевленное щебетание Нанетты, которая по неведомым причинам отчаянно искала во мне собеседницу. – Ах, как все-таки жаль, что это оказались лишь домыслы, и мы с Вами не породнимся, – она все никак не хотела оставить в покое слухи о моей связи с Лу. Судя по всему, Лу и Нанетта были довольно близки, правда я так и не сумела разобраться в степени родства между Роган-Субизами и Роган-Монбазонами. – У вас могли бы быть такие красивые дети, такие красивые! – с придыханием продолжала она. Я с трудом подавила гримасу отвращения и выдавила вежливую улыбку. Эта часть сада была спроектирована как последовательность комнат и коридоров, среди которых располагались столы из белого и красного мрамора для сервировки еды. Закуски пока не подали, и придворным приходилось довольствоваться напитками, которые торопливо разносили слуги. Я заметила королевскую чету, расположившуюся за одним из белых столов. Людовик был необычайно внимателен к своей супруге: то и дело приобнимал за плечи и вообще вел себя не как знакомый всем Король-Солнце, а словно обыкновенный примерный семьянин. Это было зрелище непривычное, но удивительно правильное: так трепетно и нежно он поддерживал Марию Терезию в их общем горе. Вокруг них толпились представители свиты и шустро мелькали слуги. Чуть поодаль рассаживались приглашенные музыканты: пока одни уже настраивали свои скрипки и флейты, другие едва лишь успели установить пюпитры. День действительно стоял ясный и теплый – впору забыть о любых ужасах и просто наслаждаться погодой и выверенной геометрией ландшафтных творений Ленотра. Мой взгляд задержался на одном из лакеев, который только что пригубил напиток Короля, а затем с почтительным поклоном передал тому бокал. “Слуга кубка”, – догадалась я. Усиление охраны во Дворце также означало неукоснительное соблюдение всех правил проверки королевских напитков и кушаний. Слуга тем временем уже проверял на наличие яда льняную салфетку, предназначавшуюся Королю: тщательно вытерев ей собственные руки, он аккуратно свернул ее и положил обратно на стол. – Рене, смотрите, еще один фонтан! Как изысканно! – я проследила взглядом в направлении, которое указывала Нанетта. Струи воды в самом деле очень живописно падали вниз, разлетаясь каскадом брызг и словно вторя звуку наполняемых графинов. – Вы правы, очень красиво, – я ободряюще улыбнулась ей. Среди свиты Марии Терезии я не сразу заметила мадам де Монтеспан. Казалось, сегодня Франсуаза-Атенаис намеренно держалась особняком, почти слившись с садовой изгородью и сжав свой бокал так крепко, будто намеревалась задушить его. От меня не ускользнуло и то, какие колкие взгляды она бросала в сторону Короля и Королевы, и я в очередной раз мысленно укорила себя за то, что до сих пор не передала Александру слова Жака-Бениня. Повинуясь голосу совести, я хотела было отправиться на поиски камердинера, когда вдруг послышались звуки музыки, и толпа вмиг оживившихся придворных увлекла меня за собой. Кто-то наступил мне на ногу, и я поморщилась от боли. В то время как большинство пробивалось в самый центр, чтобы оказаться ближе к музыкантам и к Королю, я стала осторожно продвигаться вдоль зеленой стены, пока наконец не нырнула в арку, ведущую в соседнюю “комнату”. Переведя дыхание и расправив складки на платье, я еще некоторое время попетляла по переходам. Здесь до меня все еще доносились звуки скрипки и звон хрустальных бокалов, но уже не чувствовался тяжелый запах духов и разгоряченных летним солнцем тел. То тут, то там было слышно тихое журчание воды. Вдруг за очередным поворотом носки моих туфель уткнулись во что-то мягкое: передо мной лицом вниз лежал человек. Одежда выдавала в нем слугу, и я отчего-то сразу поняла, что он мертв: то ли по неестественно выгнутым рукам, то ли из-за его абсолютной неподвижности. Мне показалось, что даже воздух вокруг застыл и ветер перестал шевелить листву. Только шуршал небольшой фонтан в углу: с каждой секундой все громче и громче, пока этот ужасный шум не остался единственным во всем мире звуком, поглотив и веселый хохот толпы, и трель флейты, и даже стук моего сердца. В следующее мгновение я почувствовала себя так, словно этот жужжащий кокон, отделявший меня от остального мира, вдруг разбился, и целая какофония звуков стремительно ворвалась обратно. Рядом завизжала какая-то дама, послышался топот ног, взволнованные голоса, крики. Оттеснив меня в сторону, в сад влетели гвардейцы. Тут же я увидела и Александра: с выражением мрачной сосредоточенности он ловко пробирался сквозь толпу. На мгновение наши взгляды пересеклись, и я невольно отвела глаза. Мертвеца уже перевернули: промелькнуло одутловатое, синюшное лицо, и я в ужасе отпрянула назад. Нужно было уходить, но не успела я сделать и пары шагов, как кто-то крикнул: – Это же слуга кубка! Короля отравили! – и вокруг начался настоящий ад.

~ * ~ * ~

Весь остаток дня я провела в душном тайном проходе, слушая разговоры королевских докторов, советников, начальников стражи и простых придворных. Каким-то чудом нам всем удалось выбраться из сада и не переломать себе ноги, несмотря на панику, немедленно охватившую толпу. Умер слуга, несколькими минутами ранее проверявший напитки и столовые приборы Короля. Умер смертью, подозрительно похожей на отравление. Все ждали худшего, но Король ко всеобщему изумлению был в порядке. Это же прямо сейчас на моих глазах подтверждал его персональный врач: – Состояние Вашего Величества не вызывает опасений, но я бы рекомендовал не отказываться от профилактических кровопусканий. Это был довольно молодой человек с высоким открытым лбом и спокойным, добродушным взглядом. Кажется, я уже сталкивалась с ним раньше – о нем и его революционных экспериментах с переливанием крови часто шептались при дворе. – И все же я отказываюсь. Это крайняя мера, – Людовик даже не посмотрел на врача. Он медленно прохаживался по комнате, тем самым выдавая свое беспокойство, но даже в такой момент сохраняя царственную осанку и несколько горделивое выражение лица. – Произошедшее заслуживает крайних мер, – в разговор вмешалась Королева Анна. Благодаря письму Бонны и многочисленным слухам, я знала, что ей последнее время нездоровилось, но даже она сейчас оставила свои покои, чтобы убедиться в безопасности сына. – Я чувствую себя превосходно, – Людовик лишь отмахнулся от матери и продолжил, обращаясь к доктору. – Вы смогли определить, от чего погиб этот человек? Я непроизвольно вздрогнула, когда мне на поясницу легла широкая ладонь, хотя почти сразу узнала его. Во дворце, где большинство придворных предпочитали купанию лишнюю дозу парфюма, запах чистоты, мыла и специй, сопровождавший Александра, сложно было с чем-то перепутать. И от этого он казался мне особенно приятным. Не отрываясь от глазка, боковым зрением я заметила, что он прислонился к стене справа от меня и теперь тоже прислушивался к разговору в комнате. – Другие слуги говорят, что покойный страдал недугом, который еще называют “летней астмой”: даже на свежем воздухе он задыхался и мучился от насморка. Вероятно, эта болезнь его и сгубила, – доктор развел руками. – Никакого яда, Ваше Величество, лишь пренеприятнейшее стечение обстоятельств. Дальше они вновь принялись обсуждать пользу кровопусканий и клизм, необходимых, чтобы “избавиться от накопившейся скверны”, и я почувствовала легкий толчок в спину, означавший, что нам пора уходить. Мы двигались по темному коридору в абсолютной тишине, лишь изредка нарушаемой случайным шорохом подошвы о камень или шелестом ткани. Он шел сзади, и я была готова поклясться, что физически ощущала на себе его взгляд, даже несмотря на почти полное отсутствие света. “Интересно, о чем он думает?” Его близость и воспоминания о вчерашнем дне заставляли мои щеки гореть, и как только мы добрались до моей комнаты, я направилась к чаше для умывания и плеснула себе в лицо пригоршню прохладной воды. Это едва ли помогло, зато теперь у меня было оправдание моему внезапному румянцу. – В такой теплый день в тайных проходах особенно душно, – пояснила я, аккуратно промокая лицо и руки полотенцем из хлопка. – Весьма досадный аспект нашей работы, – согласно кивнул он. Мне показалось, что камердинер намеренно держится чуть в стороне, однако его поза была открытой, а плечи расслаблены. Не сумев однозначно считать его настроение, я решила, что сейчас безопаснее будет начать с обсуждения дел. – Думаете, это и правда случайность? – спросила я, отложив полотенце и вставая напротив него. – Что именно? – Слуга. Неужели можно умереть от летней астмы? Он задумался, а затем покачал головой и медленно произнес: – Я, конечно, знал здоровых мужчин, которые реагировали на аромат цветов чиханием и сильнейшими головными болями, но едва ли кто-то из них умирал. Это что-то другое… – он замер, словно припоминая. – Ut quod ali cibus est aliis fuat acre venenum. – Что для одного – еда, для другого – яд. Лукреций. Он удовлетворенно кивнул. От его слов меня охватило тревожное чувство – словно случилось что-то скверное, и в глубине души я уже знала, что именно. – Что, если в бокале Короля в самом деле было нечто, погубившее слугу? Хотя вино он пробовал, должно быть, бесчисленное число раз, – пробормотала я, нахмурившись. – Значит, это было не вино. – И не обыкновенный яд. Но что-то чужеродное. Что? – Как Вы знаете, из Парижа прибыла полиция. Бокал и его содержимое осмотрели – в них не было ничего необычного. – Да, я слышала… Что же это могло быть? Лекарственные капли? Настой наперстянки? Мне как-то рассказывали историю одной маркизы, которая тайком добавляла мужу... – я не договорила, потому что в эту секунду осознание обрушилось на меня как ушат ледяной воды. “Слухи о ведьмах и черных мессах…” “...о знатной даме, готовой расстаться с любыми деньгами…” “...только бы заполучить любовь Короля!” Перед моим внутренним взором возникло лицо Франсуазы-Атенаис. Ее красивые губы были презрительно поджаты, глаза полны злой решимости. “Есть состязания, в которых участвовать Вам не суждено”. “Вы знаете, чего я хочу”. Я испуганно ахнула и зажала рот рукой, с ужасом понимая, что все это время, возможно, я обладала ключом к этой загадке. Александр медленно прищурился. Настороженный взгляд его серых глаз был обращен ко мне. – Рене?.. Мне было страшно ему признаваться, но молчать я тоже не могла. Собрав всю свою решимость, я сделала шаг вперед. – Мадам де Монтеспан стремится стать новой фавориткой Короля. – Это мне известно, – он кивнул и продолжил смотреть на меня с явным недоверием. – Жак-Бенинь сказал мне… Он занимался делом какого-то аббата… Якобы в церкви Сен-Марсель в Сен-Дени́ проводят черные мессы… – я никак не могла упорядочить свои мысли в слова, тем более что с каждой сказанной мною фразой Александр все больше мрачнел. – Он считает, что Франсуаза-Атенаис может быть в этом замешана. Возможно, даже обращалась к колдовству, чтобы привязать к себе Короля. Что, если это она подлила ему что-то? Какие-то травы. Теперь Александр не смотрел на меня: он стоял у окна вполоборота, а черты его лица ожесточились. – Так значит, предчувствие меня не обмануло: никакая это была не исповедь? Вы что, правда допрашивали священника? – от его тона веяло холодом, и я невольно сжалась. – Я хотела сначала проверить свои подозрения… – О своих подозрениях Вы должны докладывать мне! – рявкнул он, резко разворачиваясь в мою сторону. В ответ на это я яростно вскинула голову. – Я думала, мы договорились, что Вы будете относиться ко мне как к равной! – Хорошие у Вас представления о равенстве! Пока я с ног сбился, пытаясь распутать этот заговор, Вы порхаете по дворцу и творите все, что заблагорассудится, даже не подумав поставить в известность меня! – его руки были вытянуты вдоль туловища, кулаки сжаты; на мгновение он прикрыл глаза и заговорил уже спокойнее. – Почему Вы ничего не сказали? – Я не знаю. Я собиралась сказать вчера, но потом… Потом… – я опустила голову, не в силах смотреть ему в глаза. – Это просто вылетело у меня из головы. К тому же сами посудите: черные мессы, колдуны… Это выглядело как какая-то глупость, – я осторожно подняла на него взгляд. – Это не глупость, это мотив, – он со вздохом провел по лицу ладонью. – Не думаю, что она сама организовала заговор, но эта эскапада с Ла Йороной в ее духе. Впрочем, эффект получился совсем не тот: напротив, я никогда не видел, чтобы Людовик и Мария Терезия были так близки. – Готова поспорить, она рассчитывала, что будет сама утешать горюющего по пропавшему наследнику Короля, – я усмехнулась. – Получается, Франсуаза-Атенаис помогает похитителям? Но она прибыла в Версаль лишь этим летом – когда она успела… – В Версаль, – Александр перебил меня, – но не ко двору. Известно ли Вам, в чью свиту она поступила на службу после своего дебюта? – я отрицательно покачала головой. – Генриетты Стюарт. – Все ниточки ведут к английской принцессе! – Именно. Поэтому я должен проверить эту зацепку, – он посмотрел на меня со смесью разочарования и вины. – “Вылетело из головы”... Я должен был понимать, что так будет. Что нельзя было позволять этому, – он небрежным жестом указал на пространство между нами, – помешать делу. “Этому? Этому?!” Он сделал несколько шагов в сторону двери, но я бросилась ему наперерез и вцепилась в его предплечья, пытаясь удержать на месте. – Куда Вы? – Я незамедлительно отправлюсь в Сен-Дени́. Возможно, найду там доказательства. – На ночь глядя? – Если потребуется, – движением головы он указал на мои руки. – Отпустите меня, Рене. – Вы даже не уверены, что отыщете там хоть что-то, но при этом готовы оттолкнуть меня из-за одной оплошности? – мне казалось, что еще чуть-чуть – и мой голос сорвется на крик. – Да поймите Вы наконец, – он говорил тихо, вкрадчиво и отрезвляюще спокойно, – дело не в какой-то оплошности. Сейчас Вы забыли поделиться со мной этим. Что еще может произойти из-за моей или Вашей неосторожности? Мы не имеем права терять голову – только не сейчас. Не говоря уже о том, что произошедшее между нами в целом неуместно и вредно. И как только Вы остынете, Вы меня поймете. – Вы ошибаетесь, не пойму, – я разжала руки и отступила. Мне хотелось верить, что в его взгляде я увидела сожаление. – Когда все будет позади, мы еще поговорим. Но не раньше. Мне пора. Как только дверь за ним захлопнулась, я обессиленно опустилась на кровать. Хотелось одновременно рыдать и кричать от ярости. Ощущение несправедливости смешивалось с удушающим чувством вины за мою ошибку, а подступающие слезы предательски жгли горло. “Дело, долг, Король… Вот и пусть катится к своему Королю и до конца своей жизни подает ему чулки!” Я схватила с кровати декоративную подушку и швырнула в стену. Подушка с глухим звуком шлепнулась на пол. Это принесло мне странное удовлетворение, и я швырнула еще одну. Уму непостижимо, как в Версале, полном мужчин и женщин, готовых если не немедленно отдаться пороку, то по крайней мере свободно распоряжающихся своими чувствами, меня угораздило связаться с кем-то вроде Александра. Его неизменная куртуазность с одной стороны и преданность делу с другой как вызывали у меня восхищение, так и сводили с ума. Прямо в туфлях я забралась на кровать, прижимая к груди последнюю оставшуюся подушку. Лежа на боку и поджав колени, я закрыла глаза. Я понимала, что, на самом деле, он злится не на меня, а на себя самого, ведь спустя три дня Дофин до сих пор не найден. А Александр ненавидит проигрывать почти так же сильно, как он ненавидит пребывать в неведении. Рассуждения всегда успокаивали меня, и вскоре я почувствовала облегчение – будто тиски в груди наконец разжались, и мне стало легче дышать. Я лежала и думала о том, как в нашей “игре” он словно загнал себя в ситуацию, где любой ход означал поражение. Вчера Александр фактически признался, что боится меня потерять. Но при этом наши отношения не просто не вписывались в его картину мира – они были для него источником опасной уязвимости, способной помешать его выживанию в мире дворцовых интриг. “И делать нельзя и не делать тоже нельзя. Если бы я только могла сделать этот ход за него!” Моя злость окончательно улетучилась, и на ее место пришла решимость. Я была намерена доказать ему, что я не просто не являюсь угрозой, но более того – могу помочь ему в достижении наших целей. В конечном счете моя судьба теперь тоже была связана с Короной. Полчаса спустя, одетая в длинную юбку и короткий приталенный кафтан темных тонов, я стояла в коридоре у покоев Александра. Мне показалось, что, учитывая содержание нашего последнего разговора, будет разумнее не использовать дверь между комнатами. Я так боялась опоздать, что, напрочь забыв о принятом в Версале этикете, машинально занесла руку и несколько раз ударила кулаком в дверь. Александр открыл почти сразу. Я заметила на нем высокие узкие сапоги, предназначенные для верховой езды. – Рене? Что Вы здесь делаете? – когда я не ответила, он устало прикрыл глаза и сжал пальцами переносицу. – Я понимаю, что, возможно, был излишне резок с Вами. Но поймите, сейчас… – Приберегите объяснения для другого раза, – перебила я и боком протиснулась в дверь мимо него. – Вы готовы выезжать? – Что? – он развернулся ко мне. – Рене, послушайте… – Нет, это Вы послушайте: никуда Вы один не поедете. Я отправляюсь с Вами.