Проклиная Версаль

В напряженной тишине маятник часов отбивал секунду за секундой. Казалось, что еще немного, и мое дыхание сравняется с этим ритмом – такое оно вдруг стало частое и рваное. В такт часам будто бы колыхалось и ожерелье на груди мадам Монвуазен, и кресло, где я сидела, и даже стены этой комнаты. Тик-так. Тик-так. – Мадемуазель? Вы в порядке? – ее голос вырвал меня из задумчивости, и наваждение пропало. “Яйцо малиновки” тем временем никуда не делось, и я мысленно отругала себя за беспечность. “Соберись, Рене: ты нашла ее, нашла буквально с первого раза! Теперь главное – не выдать себя”. – Простите, это все волнение, – едва ли я смогла бы изобразить простодушный трепет перед ее талантами, но опустить глаза в поддельном смущении мне было под силу. – Вы спросили, что привело меня сюда, а я, по правде говоря, не могу подобрать слов. “Пусть она думает, что я испытываю неловкость от необходимости делиться чем-то безусловно личным. Пусть заинтересуется мной”. – Вы прибыли без предупреждения. Огромная удача, что я оказалась не занята, – La Voisin чуть поджала губы, но ее неудовольствие было притворным. Она смотрела на меня со снисхождением и легкой жалостью, как смотрят на неразумное дитя. – Прошу меня простить за столь внезапное вторжение. Я и подумать не могла, что буду в таком сильном отчаянии, чтобы с утра пораньше скакать среди придорожной пыли неизвестно куда. Что буду готова прибегнуть к… нетрадиционным методам. Еще несколько дней назад, если бы мне кто сказал о таком, я бы рассмеялась ему в лицо! – последние слова я выпалила с особой страстью и недоуменно покачала головой. Мою собеседницу это представление, казалось, вполне устроило, и она, заметно расслабившись, опустилась в элегантное кресло напротив меня. Я с интересом отметила, что выглядела она довольно молодо – лет на двадцать пять, не больше – но темные глаза светились несвойственным молодости хладнокровием. – Я вижу в Вас силу, характер, пламя – яркое, под стать Вашим дивным волосам, – мадам поставила локти на бархатные подлокотники, и, сложив пальцы “домиком”, внимательно наблюдала за мной. – Такая девушка во всем полагается на себя. Должно быть, Вам непривычно взывать к высшим силам о помощи? Несвойственно вверять кому-либо свою судьбу? – Поймите меня правильно: я ведь верю в Бога и всегда исправно молюсь, но, боюсь, Господь перестал меня слышать. Что мне еще оставалось делать? Вы – мой последний шанс. – Неужели всему причиной несчастная любовь? – она дождалась, пока я кивну, прежде чем задать свой следующий вопрос. – Как Вы узнали обо мне? Я прекрасно понимала, что она делает: как следит за мельчайшими эмоциональными реакциями, пытаясь сделать выводы о моей личности и проблемах. Как старается предполагать то, что подошло бы большинству похожих на меня людей. – Вы уже не раз помогли моей подруге. Она особа… весьма известная. Мы обе состоим при дворе. La Voisin с сомнением осмотрела мой наряд. – Вы не очень похожи на знатную даму. Я достала из поясного кошелька увесистый полотняной мешочек и демонстративно подкинула его на ладони. Сочно звякнули монеты, и ее глаза вспыхнули жадным азартом. Я знала этот взгляд: так смотрит профессиональный игрок в карты, когда неопытный оппонент внезапно повышает ставку. – Здесь 300 экю, – уточнила я, пряча деньги обратно. Она ничего не ответила, а лишь подала знак кому-то позади меня. Бросив беглый взгляд через плечо, я с удивлением обнаружила, что ее служанка все это время оставалась в дверях гостиной. – Что ж, внешность бывает обманчива, – заключила мадам, одаривая меня еще одной из своих улыбок, искренности которых я больше не доверяла ни на йоту. Подумалось, что уж она-то понимает это лучше прочих. Проговорив с La Voisin всего несколько минут, я успела убедиться, что за этим фасадом благожелательности скрываются хищная проницательность и холодный расчет. – Или, быть может, Вы намеренно скрываетесь? Такая необычная девушка… Как Вас зовут? – Я бы предпочла не называть своего имени. – Ох, боюсь, это обязательное условие. Жест доброй воли с Вашей стороны, если угодно. Вы раскрываете мне свою личность, а я раскрываю свои секреты. Я не знала, что было хуже: отказаться назвать свое имя и вызвать лишние подозрения или назвать чужое – и быть обличенной во лжи. Мой взгляд невидяще скользил по комнате, пока не остановился на окне за спиной мадам. Прямо напротив росло дерево, и среди его зеленой листвы вдруг промелькнули черные крылья. Сквозь мутное, чуть запыленное стекло на меня уставилась пара блестящих глаз-бусинок. Ворона. – Рене, – я сглотнула тяжелый комок в горле; ворона чуть склонила голову вбок, поворачиваясь ко мне одним глазом. – Меня зовут Рене. – Что ж, Рене, – La Voisin чуть прищурилась, подаваясь вперед, – пока этого будет достаточно. А Ваш возлюбленный – кто он? Я знала, что нет лучше способа скрыть ложь, чем облачить ее в правду, хотя бы частично. – Он… старше меня, – я сжала руки на коленях, намеренно демонстрируя ей напряжение, – и мы не равны по положению. Наши отношения он рассматривает как… – Неправильные, – заключила мадам. – Ох, неравная любовь. У него есть определенная власть над Вами, верно? Ваше расставание угрожает не только Вашему сердцу, но и Вашему положению. Я кивнула, соглашаясь, и ее глаза удовлетворенно сверкнули. Стоило отдать ей должное: она поразительно хорошо разбиралась в людских страстях, и еще год назад ее предположения относительно меня были бы опасно близки к истине. – Откуда Вы знаете? – прошептала я, старательно изображая удивление. – О, дорогуша, мне открыты многие тайны, которые иным недоступны. Вы ведь знали, куда шли. Остается лишь один вопрос: чего Вы хотите теперь? Избавиться от этого господина и его влияния или привязать его к себе? – Я… – последний вопрос что-то задел во мне, заставив сердце забиться быстрее. Тем временем в комнату вернулась служанка. В руках она несла серебряный поднос, на котором дымились две фарфоровые чашки. – Ваш чай, госпожа, – учтиво пропела она, опуская поднос на небольшой столик. Рядом с чашками примостилась хрустальная вазочка со сладостями – зефиром и фруктовыми конфетами. Убедившись, что других распоряжений не будет, служанка слегка склонилась в реверансе и ушла. – Так что же? – La Voisin все еще ждала мой ответ. Она взяла с подноса чашку и слегка пригубила напиток. Темные глаза неотрывно смотрели на меня, словно гипнотизируя. “Когда здесь успело стать так душно?” – Привязать. Конечно, привязать, – я запустила пальцы под воротник, пытаясь хоть немного ослабить хватку колкого ажурного кружева. За окном послышалось приглушенное карканье: на дереве сидели уже две вороны. Их цепкие взгляды, казалось, были прикованы ко мне. Мадам Монвуазен довольно кивнула. – Не волнуйтесь так, моя дорогая, – она протянула руку через стол и похлопала меня по рукаву жакета, будто бы пытаясь приободрить, – я Вам помогу. Вдруг где-то в коридоре послышался шум, скрипнула дверь, и раздался тоненький детский голосок: – Мама? La Voisin встрепенулась. Она чуть привстала в кресле, а ее лицо исказилось в гримасе раздражения. – Маргарита, тебе было сказано сидеть у себя! – Мамочка, – обернувшись, я увидела девочку лет пяти; ее черные кудряшки нежно обрамляли бледное личико, – Ну мамочка! Пусть этот противный мальчишка уйдет! Он опять забирает моих кукол, и я... “Мальчишка?” – в мыслях вспыхнула внезапная догадка, и все внутри меня словно перевернулось. – Маргарита! – ее голос едва не сорвался на визг. – Немедленно вернись к себе! В то же мгновение рядом с девочкой появилась служанка. Она схватила ребенка за руку и торопливо заговорила: – Простите, госпожа, я немедленно отведу юную мадемуазель в ее комнату. – Уж потрудись, – ответила мадам, усаживаясь обратно. – Вы нам мешаете. В ее голосе вновь было лишь ледяное спокойствие, но я заметила, как на ее виске забилась тоненькая жилка. “Может ли “мальчишка” быть Дофином, или же слухи про торговлю детьми – правда, и это просто очередной ребенок бедняков?” – Прошу прощения, Рене. Моя дочь... Боюсь, ее манеры пока оставляют желать лучшего. Она тяжело переживает смерть своего отца. При этих словах в груди неприятно кольнуло, и сочувствие в моем взгляде на этот раз было лишено всякого притворства. – Примите мои соболезнования, – догадка жгла мне душу, и я была не в силах молчать. – А Ваш сын… – О, нет, нет, – она поспешила исправить меня. – Это ребенок моей подруги. Она попала в непростую ситуацию, и мне пришлось приютить мальчика у себя. Я сделала вид, что ее ответ меня удовлетворил, хотя, на самом деле, мои подозрения лишь усиливались. К тому же появление маленькой печальной девочки, горюющей по ушедшему отцу, действительно выбило меня из колеи: я нервно сжала подол юбки, чувствуя, как мои маски начинают давать трещину. В попытке совладать со своими эмоциями я сделала глубокий вдох. Незнакомый смолистый запах наполнил легкие. – Вы тоже рано потеряли кого-то… – ее голос звучал размеренно и завораживающе спокойно. – Быть может… Мать? Я удивленно вскинула на нее глаза. Сердце, казалось, подпрыгнуло к самому горлу. La Voisin не отрываясь смотрела на меня. – Выпейте чаю, дорогуша, – она мягко улыбнулась, и эта улыбка странным образом очаровывала, окутывала, увлекала меня за собой. Осторожно касаясь ободка чашки губами, я запоздало подумала, что так, наверное, чувствует себя неосторожная мошка, угодившая на ужин к пауку. Терпкий напиток чуть горчил на языке, разливаясь в гортани приятным теплом. За окном, раздраженно каркая, приземлилась на ветку третья ворона. Ее взъерошенные крылья взметнулись в воздух, будто в предостережении. “Слишком поздно”.

~ * ~ * ~

“Мне бы хотелось, чтобы наши отношения оставались профессиональными”. Сегодня эти слова раз за разом всплывали в моей памяти. Первый раз – когда после непродолжительного сна я обнаружил нас лежащими в одной постели. При виде Рене обычное утреннее возбуждение усилилось настолько, что я с трудом поборол неистовое, почти животное стремление прижаться к ней всем телом. Второй – когда нес ей завтрак, пытаясь убедить сам себя, что это лишь элементарная учтивость, а вовсе не забота и уж точно не проявление чего-то большего. Потом – когда помогал ей затянуть корсет, а она тяжело дышала и буквально извивалась от желания, какими бы сдержанными ни были мои движения. Ей стоило только прикоснуться ко мне, и все полетело бы к дьяволу. В глубине души я надеялся, что она так и поступит, и даже испытал разочарование, когда этого не произошло. “Профессиональными”, – я усмехнулся собственной наивности. Между нами больше не могло быть ничего профессионального – сегодня я это отчетливо понял. “Зачем я вообще сказал ей это? Каков был мой расчет? Отсрочить неизбежное? Обойтись без признаний? Я не влюбляюсь. Но именно это и произошло – глупо уже отрицать”. Я был, вне всякого сомнения, безнадежно влюблен в нее и каким-то непостижимым образом заставил ее желать меня в ответ. Эта мысль одновременно согревала и вызывала жгучий стыд. Я не должен был пользоваться моментами ее душевной хрупкости, но каждый раз, когда она так тянулась ко мне, это был дар, от которого невозможно было отказаться. Рене искала близости, и я не смел ее оттолкнуть, в считанные дни почти утратив самоконтроль во всем, что касалось ее. Невероятно, но даже потеря контроля не пугала так, как прежде. Меня тревожило другое. По стольким причинам отношения между мной и Рене были обречены, что я не сомневался – однажды эта иллюзия падет, и в ее руинах сгинет все, что нас когда-либо связывало: и наша удачная совместимость как коллег, и дружеская симпатия, и даже робкое взаимное доверие. Вот почему профессиональные отношения казались выходом: я был готов довольствоваться малым, только бы не потерять все. Рене… Рене, в отличие от меня, была совершенно бесстрашной. Порой она совершала абсолютно невероятные по своей безрассудности поступки, и я никак не мог понять, пытается она в такие моменты доказать что-то другим или же самой себе. Это проявлялось во всем: и в чувствах, и в делах. Вот и теперь это по ее вине я мерил шагами один из неприметных переулков Сен-Дени́ в ожидании информатора – надеясь выяснить, во что она в очередной раз ввязалась. Утром я первым делом воспользовался своими контактами в местной полиции. Было ожидаемо, что ни о каких “ведьмах” там не слышали, а на заброшенную церковь лишь однажды поступала жалоба. Кто-то утверждал, что по ночам оттуда доносятся завывания и детский плач, однако проверки ничего не дали. К полудню я отправился на рыночную площадь, но Рене нигде не было, и у меня начали закрадываться первые подозрения. Когда к трем часам дня она так и не появилась на постоялом дворе, пришлось признать, что Рене пропала. Я испытывал такую невероятную злость на самого себя за то, что вообще тратил время на все эти рассуждения об отношениях и чувствах, когда лучше бы просто не отпускал ее ни на шаг. И тут же – корил себя за недостаточную веру в ее способности. За этими душевными метаниями меня и застал Этьен. – Несколько часов назад мадемуазель отбыла в Вильнев-сюр-Гравуа на почтовой карете, – он стоял в тени, прислонившись к глухой стене дома, и с раздражающей беззаботностью подкидывал в воздух то ли персик, то ли яблоко. – Я только что говорил с одним из курьеров. – Что еще Вы узнали? – я даже не пытался скрыть нетерпение в своем голосе. – Если верить местным, в округе есть по крайней мере три ясновидящие. Люди будто помешались на этой чепухе… – он криво усмехнулся. – Одна из них как раз живет в Вильнев-сюр-Гравуа, правда придется поискать, где именно. Зовут Катрин Монвуазен. Едва ли это простое совпадение: я был уверен, что Рене отправилась туда не случайно. “Однако Вильнев-сюр-Гравуа совсем рядом, а она до сих пор не вернулась. Можно ли списать ее спонтанный отъезд и длительное отсутствие на чрезмерную увлеченность расследованием? Или же она попала в беду?” Рене снова поставила меня в положение, когда я должен был действовать вслепую, и мне это совершенно не нравилось. Но стоило только вспомнить о недавнем покушении, как решение пришло молниеносно. – Немедленно отправляйтесь в Версаль и, если придется, на каждом постоялом дворе меняйте лошадь. По приезде найдете Жюльена Манчини, капитан-лейтенанта мушкетерской роты. Не разговаривайте ни с кем, кроме него. Пусть возьмет пару своих самых верных людей и едет в Вильнев-сюр-Гравуа. Я буду ждать его у ратуши. Этьен нравился мне тем, что никогда не задавал лишних вопросов. Коротко кивнув, он растворился в тенях переулка, в то время как я, едва не переходя на бег, поспешил в сторону конюшен. “Даже если ничего дурного не произошло, не помешает поговорить с этой Монвуазен. А Жюль неплохо владеет искусством дознания”. Думать о сценарии, в котором что-то все-таки произошло, мне не хотелось.

~ * ~ * ~

“Почему так темно?” Гостиная, которая, казалось, еще недавно была неплохо освещена, теперь утопла во мраке. Тяжелые бархатные шторы оказались плотно задернуты, а в дрожащем отблеске свечей по стенам тут и там скакали зловещие тени. Сколько прошло времени, я не помнила. Может быть, я только прибыла сюда. Может быть, минула целая вечность. Тело мое странно отяжелело. Я сидела в том же самом кресле, но теперь подлокотники как будто превратились в когтистые лапы и стальной хваткой впились в предплечья, намертво приковав к одному месте. Мадам Монвуазен держала меня за руку и нежно, почти ласково водила пальцем по раскрытой ладони. – Такая сложная линия сердца… Вы путаетесь в собственных эмоциях, терзаетесь ожиданиями. Вы допустили столько ошибок, что они того и гляди Вас уничтожат. Но я помогу, – ее тихий вкрадчивый голос прорывался сквозь гул в моей голове, и все мое существо тянулось к ней, как мотылек к свету фонаря. – Вместе мы заглянем за ширму мира. Вы сможете все повернуть в свою пользу, обрести настоящую свободу. Надо мной прошелестели крылья. Я с трудом запрокинула голову: вороны метались, бились о потолок, словно пытались подняться выше, прорваться через ненавистную преграду. Словно мне тоже нужно было туда. – Что там… наверху? – я не узнала свой голос, тонкий и хриплый. Цепкие пальцы схватили меня за подбородок, вынуждая опустить голову вниз. La Voisin зло сощурилась. Ее глаза горели пламенем тысяч свечей, готовым вот-вот прорваться наружу. Со всех сторон, медленно кружась и покачиваясь в воздухе, падали к нашим ногам черные перья. – Там ничего нет. Все, что Вам нужно, находится здесь, в этой комнате. Она так же резко отпустила меня, и я вся обмякла, откинувшись на спинку кресла. Все это было неправильно. Со мной что-то было не так, но я не понимала, что именно. – Мама, – едва слышно прошептала я. – Мама, мамочка, это ты послала их? Что ты пытаешься мне сказать? – Ваша мать мертва, Рене. Но Вы живы и в силах заполучить все, что только захотите. Все Ваши мечты за небольшое вознаграждение, – ее голос был так сладок, что мне хотелось ей верить. – Вы согласны? – Согласна… В ответ она сыто оскалилась и протянула мне перо и бумагу. Один за другим, мы отрывали от листа неровные клочки и записывали на них мои желания. Деньги… Влияние... Быть хозяйкой своей жизни… Каждую записку La Voisin ловко скатывала в маленький шарик и отправляла в камин. Пламя тут же подпрыгивало вверх, плевалось искрами, и происходил небольшой взрыв. Мадам довольно приговаривала: – Силы тьмы благосклонны к Вам, моя дорогая. Репутация... Уважение... И чтобы он был моим. Пусть он будет моим. Всполохи огня рождали в моих глазах странные блики. Я больше не видела ворон, но слышала, как их когти и крылья яростно стучат, царапают потолок. – Что там? Что там, наверху? – вновь зашептала я, испуганно озираясь. – Вы боитесь? – в ее голосе не было ни капли сочувствия. – Там ничего нет, дорогуша. Просто еще один этаж – пара спален и детская комната. А теперь засыпайте. “Детская комната”. Отчего-то это казалось важным. “Детская комната наверху”, – мысленно еще раз повторила я, прежде чем провалиться во тьму.

~ * ~ * ~

Сквозь пелену забытья я слышала обрывки голосов. – …как только обнаружилось их отсутствие… вынюхивали… спрятать в другом месте… – это говорил мужчина. Он был недоволен, даже зол. – …сообщить сразу… выставила бы мерзавку за дверь… – шипела в ответ женщина. La Voisin? – Так чего же ты ждешь?! – рявкнул незнакомец. Я вздрогнула и открыла глаза. Мадам Монвуазен склонилась надо мной. Ее неестественно бледное лицо проступало из темноты как зловещая маска. – А Вы обманщица, Рене де Ноай, – эти слова, подобно пощечине, окончательно отрезвили меня. “Откуда она узнала? Я не называла своего полного имени”. – Маленькая ручная шпионка месье Бонтана. Неужели это в него Вы так влюблены? – она визгливо расхохоталась. – Глупая, глупая малышка Рене. Мои внутренности словно сковал лед. Я открывала рот и не могла произнести ни слова. La Voisin продолжала дразнить меня, упиваясь моей беспомощностью: – Какая же Вы жалкая. Сколько таких юных дурочек у него уже было? Он избавится от Вас, как только поймет, насколько Вы бесполезна. Вы для него лишь орудие, а от сломанных орудий нет никакого толка. “Это неправда, – повторяла я про себя как молитву. – Неправда, неправда, неправда”. Я отчаянно пыталась вспомнить, что произошло, как ей удалось одурманить меня, но в голове было пугающе пусто. Минуя парализующий ужас, там отчетливо билась лишь одна мысль: “Я должна попасть на второй этаж”. Тело не слушалось, и только пальцы чуть дрогнули в жалкой попытке пошевелиться. Я прикусила губу, чтобы не закричать от отчаяния. Еще одна попытка – и мне удалось сжать кулаки. Я как будто просыпалась от тяжелого сна. Внезапно рядом возник человек – худой и мрачный, он был словно соткан из кишащих вокруг теней. Черты его лица ускользали от меня, теряясь в слабых отсветах камина. В протянутой руке был зажат прозрачный флакон. – Пейте, – приказал он, и я узнала голос, который слышала несколькими минутами ранее. Я не двигалась и лишь смотрела на него. Кровь стучала в висках. – Пейте! – прикрикнул он. Холодное стекло коснулось моего лица, но я лишь сильнее сомкнула губы и замотала головой. – Советую Вам не перечить месье Лесажу, малышка Рене, – проворковала мадам. Теперь она расхаживала передо мной туда-сюда, подобно хищнику, выжидающему свою жертву. “Сейчас или никогда. Сейчас или никогда”. Дрожащими руками я вцепилась в подлокотники, поджала ноги, а затем из последних сил выпрямила их, толкая стоявший передо мной столик. От удара он с грохотом опрокинулся, и горящие свечи покатились по полу. La Voisin взвизгнула от неожиданности, Лесаж выругался, и они оба тут же отскочили прочь. Пестрый ковер под их ногами стремительно занимался огнем. Не теряя ни секунды, я бросилась прочь. Грубо оттолкнув служанку, возникшую у меня на пути, вылетела в просторный холл. За пределами гостиной оказалось значительно светлее, и я пробиралась к лестнице почти вслепую, пока мои глаза привыкали к свету. Первым, что я увидела, были большие, круглые от удивления глаза девочки, дочки мадам, взиравшие на меня из дальнего конца коридора. Подбежав ближе я заметила, что из-за ее спины с таким же ошеломленным видом выглядывал юный Дофин. Из моей груди вырвался всхлип, и я рванула к мальчику, падая рядом с ним на колени, сгребая его в охапку и прижимая к себе. Мне показалось, что он узнал меня, потому что маленькое тельце вдруг обмякло в моих руках. С первого этажа уже тянуло дымом, и я спешно поднялась на ноги, одной рукой сжимая ладонь Дофина, другой – притягивая к себе испуганную Маргариту. Неловко спотыкаясь, мы поспешили вниз. Вокруг царил хаос. Несколько человек – должно быть, слуги – пытались потушить огонь. La Voisin нигде не было видно. Я растерянно завертелась на месте в поисках выхода, и казалось, вот-вот потеряю сознание. Раздался звон стекла, и я инстинктивно пригнулась, закрывая собой детей. Последними звуками были крики и шум выстрелов, а потом – тишина.