Проклиная Версаль

Мне показалось, что это земля содрогнулась или рядом захлопнули дверь – я резко дернулась и открыла глаза. Тесное незнакомое помещение встретило полумраком. “Где я?” Последнее, что я помнила – как пыталась вывести Дофина из этого проклятого дома, пропахшего смолистой горечью и талым воском. Удушливая волна страха на мгновение захлестнула все мысли, а узкие стены и нависающий потолок начали стремительно сжиматься. Я попыталась было вскочить на ноги, но кто-то остановил меня, крепко удерживая за плечи. – Ш-ш, все хорошо, – бархатный, успокаивающий голос принадлежал Александру, и я позволила себе расслабиться, погружаясь в тепло его тела. Веки – такие тяжелые, будто каменные – закрылись сами. В этот краткий миг легко было представить, что все случившееся – лишь сон, а он здесь, чтобы разбудить меня от кошмара. – У меня получилось? – каждое слово давалось мне с трудом: во рту пересохло и губы едва слушались. – Да, с Дофином все в порядке. Вы справились, Рене. Я медленно, с облегчением выдохнула. Чувство тревоги отступило, и ощущения начали постепенно возвращаться ко мне. Оказалось, что “комната” размеренно покачивается. Снаружи доносились мерный скрип колес и стук лошадиных копыт. – Мы в карете, – заключила я. – Верно, – его хватка ослабла, но он не спешил отпускать меня. Мы сидели вплотную друг к другу, я – чуть навалившись на него. Это не могло быть удобным, однако Александр никак не показывал своего неудовольствия. Минуты тянулись бесконечно долго. Меня слегка мутило, а голова пульсировала тупой болью, но я все же рискнула снова открыть глаза. Шторы на окнах были приоткрыты, и в тусклом свете сумерек все вокруг окрасилось в серо-синие тона – словно смотришь сквозь дымку тумана или тонкую газовую ткань. – Расскажите мне, что произошло, – тихо попросила я. Он глубоко вздохнул и какое-то время молчал, как будто собирался с мыслями. – До или после того, как пришлось искать Вас по всему Сен-Дени́? – в его интонациях, на удивление, не было упрека, скорее невеселая усмешка. – Как только я выяснил, куда Вы отправились, решил не рисковать и сразу послал за Жюлем. Мы наблюдали за домом примерно полчаса, пока вдруг не увидели в окне первого этажа Вас с Дофином. Я потерла лоб ладонью, пытаясь привести мысли в порядок. Воспоминания путались, и достоверность многих из них вызывала у меня сомнения. – Я слышала выстрелы… – Жюль несколько перестарался с задержанием, когда один из этих людей попытался сбежать через окно. К слову, всех поймали. Как только Жюль сопроводит Дофина к его Величеству, их ждет допрос. – Пожар?.. – Пожар потушили. Никто не пострадал. – А девочка? – Ее забрали к себе соседи. Соседи. Я вздрогнула от одного лишь напоминания о прозвище La Voisin. Больше всего я боялась, что Александр спросит о том, что происходило все это время со мной. К счастью, он молчал, только напрягся на мгновение, словно застыл в нерешительности, и я вдруг почувствовала, как его руки стали неторопливо поглаживать мои плечи. – Получается, мы были правы? Франсуаза-Атенаис замешана в похищении? На ведьме было ее ожерелье. – К сожалению, пока у нас недостаточно доказательств. Придется дождаться допроса. Но не сомневайтесь: за ней будут пристально следить. – Наверняка и Лу ей помогал, – его осторожные прикосновения успокаивали, напряжение постепенно уходило из моего тела. – Мне кажется, я припоминаю один подслушанный разговор… Это ведь он посоветовал Жюлю встретиться с Гортензией на улице после заката. Тогда я не придала этому значения… – Я тоже думаю, что он замешан. Но с ним нужно будет действовать особенно осторожно. – Но скоро они узнают про арест... – И тогда их единственный шанс – ничем не выдать себя, надеясь на отсутствие у нас доказательств, – он вздохнул. – Рене только, ради всего святого, не набрасывайтесь на них сразу, как прибудете в Версаль. Я ожидала, что вот теперь-то точно услышу гневную отповедь по поводу моего безрассудства, но вместо этого Александр вдруг мягко поинтересовался: – Как Вы себя чувствуете? – Голова немного болит. Он осторожно развернул меня к себе лицом. Я посмотрела на него впервые с момента пробуждения, и от знакомого пронзительного взгляда серых глаз у меня перехватило дыхание. Воспоминания минувшего дня потоком хлынули обратно. “... чтобы он был моим. Пусть он будет моим”. Моей целью было придумать убедительную легенду, но эта часть “маскарада” была абсолютной правдой: я знала это, когда пришла к Катрин Монвуазен, я знала это, когда писала ее “магические послания”, и я знала это сейчас. Отчего-то, сидя в гостиной ведьмы, я просила не о взаимной любви. Я со всей страстью желала обладать, и это осознание не на шутку испугало меня своей грубой прямотой. Грудную клетку будто бы сдавило железным обручем. Тем временем Александр, глядя на меня, нахмурился. – У Вас зрачки едва ли больше булавочной головки. – Это плохо? – Это симптом отравления. Аккуратно придерживая за подбородок, он повернул мою голову из стороны в сторону, затем вдруг наклонился ближе, шумно втягивая носом воздух. – Вы что-нибудь пили в том доме? – спросил он, и я ощутила на лице его дыхание. – Чай… – я не могла отвести взгляд, переводя его с глаз на губы и обратно. – Привкус был странный, чуть горьковатый, но я списала это на крепость. Александр пытливо посмотрел на меня, словно над чем-то размышляя, а потом уверенно произнес: – Думаю, в чай Вам подмешали Лауданум. – Что? – Опиумную настойку. Вороны, причудливые тени, ощущение чьего-то присутствия – все это внезапно нашло объяснение. Я резко выпрямилась, тут же отстраняясь от него. – Но все выглядело таким реальным… Как же я могла так попасться? Мои руки дрогнули. Я обняла саму себя за плечи, отодвигаясь от него еще сильнее. – Уверен, одним чаем не обошлось, и она использовала специальные свечи или дым, – Александр протянул было ко мне руку, но я отрицательно замотала головой. – Вы ввязались в очень опасное приключение, но, поверьте, мало кто вышел бы из него победителем. А Вы это сделали. Я не знала, кого именно он пытается в этом убедить – себя или меня. Но когда Александр предпринял еще одну попытку приблизиться ко мне, я не стала сопротивляться. Он мягко расцепил кольцо моих рук и осторожно взял их в свои. – Когда Вы потеряли сознание, то очень напугали меня, – глядя мне прямо в глаза, он усмехнулся одним уголком губ – невесело, но все же мягко, по-доброму. – Это начинает происходить с завидным постоянством. И мне это не нравится. Лучше бы Вы не ездили туда одна. Но я… я восхищаюсь Вашей смелостью. И очень Вами горжусь. Эти слова, исходившие от него, значили ничуть не меньше, чем настоящее признание в любви. Обруч, сжимавший мою грудь, наконец разжался, и я резко подалась вперед, прижимаясь к нему в поцелуе. Когда Александр не ответил, я усилила напор, требовательно раздвигая его губы языком, толкаясь внутрь. Секунда – и он поддался, уступил, глухо застонал мне в губы, и я почувствовала его язык у себя во рту. В этот момент я поняла, что больше не принадлежу себе, больше не могу себя сдерживать. Теперь нельзя будет сказать, что я лишь отвечаю на его попытки сблизиться. Все мои действия кричали о том, насколько сильно я хочу его, насколько сильно он нужен мне. Перекинув через него ногу, я переместилась к нему на колени. Юбка неудобно задралась, но не успела я что-либо предпринять, как его руки уже скользнули вверх по бедрам. Он обхватил мои ягодицы, чуть приподнимая меня и прижимая еще ближе к себе. Мое тело разбила дрожь, и я выгнулась ему навстречу, отчаянно задыхаясь, но жадно ловя каждый поцелуй. Движения, поначалу неловкие и рваные, приходили к единому ритму, и там, где наши тела соприкасались, я даже сквозь одежду ощущала жар и пульсацию плоти. “Пусть он будет моим… Пусть он будет моим…” Я думала о том, что, быть может, магия La Voisin действительно сработала. Вдруг мне больше не придется скрывать свои чувства? Вдруг он найдет для нас способ быть вместе? Найдет в себе смелость быть со мной? Мои руки проникли к нему под рубашку, и я почувствовала, что тону в этом ощущении обнаженной кожи под пальцами. В ответ на прикосновения он вздрогнул и подался вперед, сильнее сжимая мои бедра, царапая, поглаживая… Когда карета внезапно наскочила на камень, я невольно подпрыгнула и едва не упала. Александр удержал меня, крепко обхватив за талию, но наш поцелуй прервался. Мы продолжали смотреть друг на друга, тяжело дыша и не смея пошевелиться. Его глаза еще лихорадочно блестели от возбуждения, но в глубине души я уже знала, что будет дальше. Еще мгновение – и он попытался отстраниться, переместить меня со своих колен обратно на скамью. Я практически заскулила, цепляясь за его плечи: – Александр, нет, пожалуйста… – в отчаянном жесте я потянулась к нему, но он увернулся от моего поцелуя. – Нет, нет, нет… Почему Вы это делаете? В глазах защипало. Горло словно сжало невидимой рукой. – Рене… Вас ведь отравили. Вы не в себе, – его голос звучал мягко, но эти слова ранили меня сильнее любой грубости. – Вы думаете, все дело в этом? – мой голос дрожал от подступающих слез. – Вы думаете, я только поэтому… – Нет! – воскликнул он, не дав мне договорить; попытался смахнуть прядь волос с моего лба, но я отшатнулась как от удара. – Конечно, нет. Но Вы не хуже меня знаете, что это неправильно. Я попыталась встать сама, споткнулась и неуклюже шлепнулась на сидение рядом с ним. Тело ныло от неутоленного желания, принося боль и разочарование. – Это не должно произойти так, – практически прошептал он. – Вы все равно что пьяны. Так воспользоваться Вами… Я бы не простил себе этого. Я видела, как тяжело даются ему эти слова, и отчасти понимала, что он прав. “Может, он и правда заботится обо мне? Но почему же так больно?..” В голове крутились слова La Voisin: их яд просачивался в самые глубинные уголки моей души, пробуждая внутри тьму, о существовании которой я даже не подозревала. “Глупая малышка Рене… Вы для него лишь орудие, а от сломанных орудий нет никакого толка”. Такой я себя и ощущала в тот момент – сломанной, неправильной, ненужной. Отвергнутой. “Он избавится от Вас, как только поймет, насколько Вы бесполезны”. Я отодвинулась от него так далеко, как только позволяли габариты кареты. – Рене, прошу Вас… – если бы я не знала его, то подумала, что слышу в его голосе мольбу. Но этого просто не могло быть, и я заставила чувство вины замолчать. “Какая же Вы жалкая. Сколько таких юных дурочек у него уже было?” Непролитые слезы душили меня. Голову разрывало от противоречивых эмоций. – Пожалуйста, не разговаривайте со мной, – нервным движением я одернула юбку, отвернулась к окну и закрыла глаза. Александр исполнил мое желание, и до конца пути ни один из нас больше не проронил ни слова. К счастью, ехать оставалось недолго, и вскоре я уже стояла на небольшой площади перед дворцом, где обычно останавливались кареты. Несмотря на поздний час, чувствовалось, что Версаль не спит, а в холодном ночном воздухе повисла смутная тревога. Я забыла спросить, куда именно отвезли Дофина, но надеялась, что он все же со своими родителями, купается в спокойствии и безопасности их заботливых объятий. Розетт уже ждала меня. Я увидела, как Александр, поравнявшись со служанкой, что-то прошептал ей на ухо, прежде чем по обыкновению стремительно скрыться из вида, сливаясь с окружающей темнотой. Он даже не взглянул в мою сторону, а его движения вновь показались мне хладнокровно выверенными, стремительными и плавными – совсем не такими, как в эти моменты наедине со мной, когда они могли быть и робкими, и порывистыми, и страстными. В груди предательски защемило. Мне хотелось броситься за ним и попросить прощения, но вместе с тем – выкрикнуть ему вслед, чтобы уходил и больше никогда не возвращался. В это время, заламывая руки и причитая, подбежала Розетт. Она внезапно бросилась мне на шею, совершенно игнорируя и правила приличия и дворцовый протокол. – Бедная моя госпожа, где же Вы пропадали? Пойдемте, пойдемте скорее. Я с притворной неохотой позволила ей увести себя, втайне испытывая благодарность за то, что не придется идти по мрачным пустым коридорам одной. В спальне, залитой теплым янтарным светом, пока Розетт помогала мне раздеться, мой взгляд то и дело останавливался на двери, ведущей в смежную комнату. Я знала, что Александра там нет, что он наверняка сейчас с Королем. Ему нужно было созвать срочный совет, встретиться с информаторами, установить слежку за Франсуазой-Атенаис и Лу… “Все это едва ли терпит отлагательств – он мог бы седлать лошадь, а не тратить время на поездку в карете. Он мог сопровождать Дофина, в конце концов, а вместо этого предпочел лично доставить тебя в Версаль. Какая же ты глупая, Рене! Какого дьявола ты набросилась на него?” Из моей груди вдруг вырвалось рыдание, больше похожее на крик раненого животного. Я испуганно зажала рот ладонью, судорожно пытаясь подавить последовавшие дальше всхлипы. “Да что со мной не так?!” Розетт засуетилась вокруг меня: – Что случилось, мадмуазель? – Я не знаю, Розетт. Такое дурное чувство… Как будто бы кто-то умер или я что-то потеряла. – Что Вы такое говорите? – запричитала она. – Ох, что же с Вами произошло? – Ты ничего не знаешь? – я подняла руки, и служанка стянула с меня сорочку. Нежный шелк скользнул вверх, и обнаженное тело обдало ночной прохладой. – Месье Бонтан сказал, что Вы едва не погибли, но теперь мы все Вам очень обязаны, – она принялась осторожно обтирать меня мягкой тканью, смоченной в ароматной воде. – Не знаю, что он имел в виду. Я и так знала, что мне повезло служить самой исключительной даме. По моим щекам уже вовсю текли слезы, но я сделала над собой усилие и улыбнулась ей. – Ты очень добра, Розетт. Только вот где же ты пропадала все прошлые дни, что я была тут? Она потупила взгляд, а на ее щеках проступил легкий румянец. Я догадалась: – У тебя появился кто-то? – она робко кивнула, все еще не глядя на меня. – Не волнуйся, я понимаю и не буду препятствовать. Но постарайся все же быть рядом, когда ты мне нужна. Я действительно понимала ее – быть может, даже лучше, чем кто-либо во всем Версале. – Я не подведу, мадмуазель де Ноай. Спасибо, – прошептала она, помогая мне надеть свежую сорочку. Нежно-розовое облако мягко окутало со всех сторон. – Спасибо тебе, Розетт. Ты можешь идти. Она учтиво поклонилась, собираясь уходить, но потом замешкалась и замерла в нерешительности на самом пороге. – Вы уверены, что мне не следует кого-нибудь позвать? Вашу подругу мадмуазель де Понс Эдикур или месье… – Нет! – выпалила я и уже чуть тише добавила. – Нет, Розетт, не нужно. И не пускай ко мне никого, пожалуйста. Я бы хотела поспать, набраться сил. Стоило ей уйти, как я забралась под одеяло, уткнулась лицом в подушку и наконец дала волю чувствам. Слезы потекли с новой силой. То и дело голос срывался на хриплые глухие рыдания, и я душила их подушкой, рычала в нее, кусала и впивалась ногтями. Я не знала, что со мной происходит. Были это последствия опиума или какого-то еще яда, который использовала La Voisin? Или она просто открыла в моей душе какую-то дверь, которая прежде была заперта? Самой страшной из всех была мысль, что у меня и души-то не осталось: что я продала ее в тот момент, когда заключила с ведьмой сделку. “В одном она права: Рене де Ноай – просто маленькая лгунья. Воровка и притворщица. Такие не заслуживают ни счастья, ни любви. Неудивительно, что Александр раз за разом меня отталкивает”. В воспоминаниях вновь всплывало содержание записок, которые мы отправляли в огонь. Как бы мне ни хотелось верить в обратное, ничего из этого не было частью легенды. Деньги, влияние, репутация – похоже, именно это меня по-настоящему волновало. Вот, что, на самом деле, двигало мной, а не безопасность невинного ребенка и не судьба целой страны. “Какая же Вы жалкая…” – ее лицо так и стояло у меня перед глазами. Она была ненамного старше меня и довольно миловидна, но эта гримаса ненависти и насмешливого презрения делала ее поистине уродливой. Наверное, так и выглядят ведьмы из страшных сказок: не старая безобразная карга, а безобидная на вид соседушка с гнилым нутром. Когда наша семья оказалась разорена, мне необязательно было воровать. Я могла честно признаться во всем тетушке, найти богатого покровителя или даже пойти работать. А сколько людей жили бедную, но честную жизнь? И лишь моя гордость требовала поддерживать эту видимость благополучия. Подушка промокла от слез и неприятно пахла влажными перьями: я откинула ее в сторону и, подтянув ноги поближе к груди, обняла себя за колени. Рыдания вернулись: они застревали в горле и не давали вдохнуть. Спустя долгие минуты, посреди этого бесконечного водоворота ненависти к себе, в памяти неожиданно возник его голос: “Я восхищаюсь Вашей смелостью. И очень Вами горжусь”. Я постаралась ухватиться за эти слова, за эмоции, что они рождали, и во что бы то ни стало удержать в своем сознании. Понимание пришло внезапно, как вспышка молнии: вот же, всего неделю или две назад, он стоял передо мной, извиняясь за поцелуй в тайном проходе, уверенный в своей порочности. Уверенный в том, что именно он втянул меня в свой мир притворства и интриг. Я перевернулась на спину и вытерла мокрые от слез щеки тыльной стороной ладони. Мысль о том, что я испытывала те же переживания, что были свойственны и ему, казалась невероятной, но именно она привела меня в чувства. “Какая злая ирония, месье Бонтан. Ведь я уже жила в этом мире так долго… Вы же, наоборот, помогли мне найти во всем этом смысл. И если я готова закрыть глаза на Ваши темные стороны, то разве я не заслужила такого же снисхождения? Хотя бы от самой себя?” Мое дыхание все еще было неровным и судорожным, как это часто бывает, если долго плакать, но я наконец почувствовала в себе силы уснуть. “И как я позволила этой шарлатанке влезть мне в голову? Заставить сомневаться и в себе, и в нем…” За окном было темно, как, говорят, бывает только перед самым рассветом. Свечи догорели, и под пологом моей кровати теперь ютились густые тени. – Мы нашли Дофина, – прошептала я, устраиваясь поудобнее. Засыпая, я думала о том, так ли важна моя мотивация, если в конечном итоге я поступаю правильно. Сквозь сон мне казалось, что я слышала тихий скрежет по дверному косяку. Но вскоре ночь поглотила все звуки, как и последние из моих тревог – хотя бы до утра.