Проклиная Версаль

Новый день встретил меня летней духотой и легким недомоганием, сродни тому, что испытываешь после пары бокалов скверного вина. Сбившиеся простыни, холодные и влажные от пота, запутались в ногах – я брезгливо отбросила их от себя и осторожно села в кровати. Я засыпала, умиротворенная мыслью, что мои сомнения беспочвенны. Теперь же внутри тугим клубком переплелись тревожное волнение и необъяснимая печаль: как послевкусие от кошмара, который забылся сразу после пробуждения, но уже успел отравить душу. Я провела по лицу рукой, силясь прогнать остатки сна и убирая прилипшие пряди. Все вокруг казалось серым и неживым: даже цветущая зелень за окном будто бы утратила свои краски. Вскоре в дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения войти, в спальню влетела Розетт – так резко, что кувшин в ее руках качнулся, и немного воды выплеснулось на пол. В своей обычной суетливой манере она тут же бросилась устранять беспорядок, не забывая попутно извиняться, ругать себя за неуклюжесть и интересоваться моим самочувствием. Ее голос казался глухим и отдаленным – точно доносился из другой комнаты. По правде говоря, я бы предпочла ее воодушевленной болтовне одиночество, но все же позволила заправить постель, помочь мне умыться и даже выбрать за меня платье. Спустя по меньшей мере час, когда она уже заканчивала с прической, я наконец нашла в себе силы спросить: – Который час, Розетт? – Уж полдень, мадмуазель. Вы долго спали, но это и немудрено. – Кто-нибудь справлялся обо мне? Розетт замерла в нерешительности: даже рука с выбившимся из прически локоном так и застыла в воздухе. Наконец, виновато сморщив нос, она ответила: – Месье Бонтан спрашивал о Вас, но приказал Вам об этом не говорить. Воодушевление, которое я испытала от ее первых слов, разбилось вдребезги, стоило Розетт закончить фразу. Вспыхнувшие было краски вновь померкли. Я неловко прочистила горло. – Разве тебе не положено следовать его приказам? – Я служу Вам, мадмуазель. Не забывайте, что моя судьба, в первую очередь, зависит от Вашей, – она ловко уложила на моей голове последнюю свободную прядку и отошла на несколько шагов, удовлетворенно разглядывая свою работу. – И что ты ответила? – спросила я, стараясь сохранять в голове спокойствие и делая вид, что крайне увлечена видом собственных волос. Я чуть взбила их, легко касаясь подушечками пальцев и приподнимая у корней. – Чистую правду: что Вы в добром здравии, крепко спите и жара у Вас нет. Об остальном я умолчала. – Спасибо, Розетт, – нельзя было сказать наверняка, за что именно я ее благодарю: за то, что Александр не узнает о моих слезах, или за мастерски выполненную прическу. – Есть еще кое-что, госпожа, – на лице служанки вновь была написана обычно несвойственная ей неуверенность. Чуть помедлив, она глубоко вздохнула и запустила пальцы за пояс передника. Когда я увидела сложенный в несколько раз клочок бумаги, то сразу поняла, что это. Бережно взяв у нее записку, я развернула ее дрожащими руками. – Прошу, не подумайте, будто я копалась в Ваших вещах. Я просто приводила Ваше платье в порядок и нашла это в кармане. Буквы расплывались перед глазами. Я надеялась, что ночь подарит возможность забыть, но, похоже, мне еще нескоро удастся оставить вчерашние события в прошлом. – Я понимаю. Ты можешь идти. – Мадмуазель… – Все в порядке, Розетт. Иди. Прежде чем оставить меня, она еще некоторое время бродила по комнате, собирая старые простыни и еще какие-то вещи, которым полагалась стирка, но я едва ощущала ее присутствие. Я смотрела на бумагу перед собой, почти не моргая. “Пусть он будет моим”. Послание, аккуратно выведенное моей рукой, – одно из тех желаний, которые я записывала для La Voisin. По неизвестной причине, не иначе как волею случая, оно не отправилось в огонь, а так и осталось при мне. “Что ж, выходит, будь даже Монвуазен настоящей ведьмой, этому желанию не суждено было сбыться?” Я невесело усмехнулась. Вся моя уверенность опять куда-то испарилась, оставив после себя горькое чувство досады. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда со стороны коридора вновь раздался скрежет. Я вскочила на ноги и, спешно спрятав записку в карман, метнулась к двери. – Бонна? – я едва сдержала гримасу разочарования. – Какой… приятный сюрприз. Я отошла в сторону, впуская ее внутрь. Когда дверь за ней с шумом захлопнулась, Бонна чуть вздрогнула. Облако ее вьющихся волос красиво всколыхнулось, и она опустила голову, пряча застенчивую улыбку. – Вы прекрасно выглядите, Рене. Признаться, я волновалась, когда услышала, что Вам нездоровится. – Похоже, мне следует поговорить со своей служанкой, пока слухи о моей болезни не распространились по всему Версалю. – О нет, я узнала об этом не от служанки. Я опустилась на банкетку у окна, жестом приглашая ее присесть рядом. – Тогда от кого же? – Губернатор Бонтан, Ваш покровитель, был так любезен, что предложил мне навестить Вас. Значение ее слов не сразу достигло моего сознания: я так привыкла думать об Александре как о камердинере Короля, что при упоминании его новой должности на мгновение растерялась. – Неужели? – только и смогла сказать я. – Да… Честно говоря, я была удивлена: мне казалось, что он меня недолюбливает. Я была удивлена никак не меньше. Мысли гудели в моей голове, как рой рассерженных пчел. “Что он задумал?” – Спасибо за заботу, Бонна, но, как видите, со мной уже все в порядке, – я решила поскорее сменить тему. – Расскажите лучше, что сейчас говорят при дворе. – Ох, главная новость – это, конечно, чудесное спасение юного Дофина! Но Вы ведь, разумеется, уже слышали об этом? Он и Мария Терезия уже покинули дворец – думаю, из соображений их безопасности, – она замолчала, а затем продолжила уже чуть тише. – Говорят, что стали известны личности заговорщиков, и их имена будут оглашены в самое ближайшее время. После этих слов у меня не осталось никаких сомнений: Александр затеял какую-то игру. “Раз уж мы не смогли скрыть факт похищения Дофина, почему бы не использовать его счастливое возвращение в своих целях? Похоже, он надеется, что наши подозреваемые испугаются и выдадут себя. Но зачем посылать ко мне Бонну? Даже если Александр сам не желает меня видеть, никогда не поверю, что он по собственной воле отправил бы ее ко мне. Только если это такой способ показать, что отныне ему все равно, с кем я провожу свое время. Какая нелепость…” – Рене? Вас что-то беспокоит? – ее ласковый голос был полон сочувствия, но в больших карих глазах застыла тревога. – Это ведь не из-за Вашего тайного поклонника? – О, нет, – я невольно нахмурилась, вспоминая свою неуклюжую ложь. – Конечно, нет. Боюсь, тогда произошло недоразумение. Цветы предназначались не мне. – Что ж, оно и к лучшему. И все же Вы сама не своя. Вас нигде не было видно уже несколько дней, и эта Ваша внезапная болезнь… Мои пальцы сами собой скользнули в карман и нащупали заветную записку – благо пышные складки платья позволяли сделать это незаметно. Я крепко сжала несчастный клочок бумаги в руке и невольно прикрыла глаза. “В конце концов, мы были подругами. Если я поделюсь с ней, хуже не будет”. – Скажите, Бонна, Вы верите в колдовство? – В колдовство? – она странно побледнела, и я запоздало вспомнила, что не так давно и парфюмеры тоже подвергались преследованию за свои эксперименты. – В гадания? В высшие силы? В возможность изменить свою судьбу? – Судьба… Прежде я была уверена, что моя судьба находится в руках других людей. Но разве не Вы показали мне, что я сама хозяйка своей жизни? Что до гаданий… Думаю, это не более чем развлечение. – А если бы я сказала, что обратилась к женщине – к ведающей – и теперь тревожусь, не навлекла ли я этим беду на себя и на… дорогого мне человека? Что если колдовство реально, и моя душа теперь проклята? Она некоторое время смотрела на меня очень внимательно, прежде чем заговорить: – Я бы ответила, что этому человеку очень повезло, ведь Вы очевидно дорожите им… – она протянула руку и крепко сжала мою ладонь. – Послушайте, Рене… Быть может, существуют вещи, недоступные нашему пониманию. Но я думаю, что главное проклятье человеческой жизни – это страх. Именно страх лишает нас возможности быть счастливыми, лишает свободы… Не тратьте драгоценное время и просто поговорите с этим человеком. Я вдруг почувствовала укол вины за то, что говорю с ней о ком-то другом. И все же от ее слов на душе неожиданно посветлело. Мир вокруг, казалось, вновь становился цветным и осязаемым. – Иногда я думаю, какой могла бы быть моя жизнь, будь во мне хоть немного Вашей смелости, – Бонна смотрела на меня своими большими темными глазами, в которых застыло что-то сродни невысказанной тоски. Я осторожно сжала ее руку в ответ. В памяти оживали завораживающие рассказы фрейлины об искусстве парфюмерии, о доме с диким садом и о ее понимании свободы. – Ваши мечты – прекрасны, и я верю, что в Вас достаточно смелости, чтобы их исполнить, – мои слова заставили ее улыбнуться. – Не хотите ли прогуляться? Расскажете мне о тех духах с горьким апельсином, над которыми Вы работаете. Мы отправились на прогулку, держась за руки и смеясь, как две давние подруги. Но я знала, что этот разговор дался Бонне нелегко, и не хотела разбрасываться добрым советом. Неспешно ступая по зеленым аллеям и наслаждаясь ароматами цветущего сада, я дала себе обещание во что бы то ни стало поговорить с Александром.

~ * ~ * ~

Я нашла его ровно там, куда меня отправил его старый слуга: к северо-западу от дворца, недалеко от одного из ответвлений Большого Канала. В месте, где заканчивалась живая изгородь, начинался ничем не примечательный пустырь, покрытый густой неухоженной растительностью. Это так контрастировало с педантичной роскошью окружающего ландшафта, что я не сразу заметила другие странности: тут и там виднелись ямы и рытвины, а из высокой травы неподалеку поднимались какие-то развалины, похожие на фундамент разрушенного дома. Александр стоял ко мне вполоборота, погруженный в изучение каких-то бумаг. На первый взгляд они напоминали строительные чертежи, и он сосредоточенно хмурил брови, глядя то на них, то на пустырь перед собой. – Что это за место? – спросила я, подойдя ближе. Повернувшись ко мне, Александр слегка склонился в вежливом поклоне, затем свернул бумаги и убрал их за пазуху. Он, вероятно, заметил мое приближение еще издалека, поскольку ничего в его облике не выдало удивления. – То, что осталось от деревни Трианон. Король выкупил эти земли еще три года назад, но до сих пор они никак не использовались, – он отвечал как будто нехотя, cцепив руки за спиной и отведя взгляд. – И вот Лево наконец представил свой проект. Как губернатор, я должен дать свою оценку. – Три года… Звучит как напрасная растрата хороших пахотных земель. – Если бы только Франция была столь же успешна в вопросах экономики, сколь в сфере искусства и интеллектуальной жизни… – Непривычно слышать от Вас критику по отношению к Франции, – я попыталась поддразнить его, но он лишь неопределенно повел плечами. – Вы хмурились, когда рассматривали чертежи. Проект пришелся Вам не по душе? – Деревянные каркасы и фаянсовая отделка в “китайском стиле” не вызывают у меня доверия. Едва ли такое строение будет устойчивым и подойдет для постоянного проживания. В остальном проект неплох. Его Величество весьма воодушевлен. – Что, если использовать это место исключительно для отдыха и удовольствий Его Величества? – Скорее всего, так и будет. Один из пяти павильонов – лично для Короля, остальные – для гостей и свиты. Тема строительства быстро исчерпала себя, и между нами возникла неловкая пауза. Александр упорно избегал смотреть мне в глаза, а я мысленно металась в нерешительности, не зная, как продолжить разговор. – Вы подослали ко мне Бонну, – я надеялась, что мои слова прозвучат не как обвинение, а как констатация факта, и все же с долей надежды вглядывалась в его лицо, тщетно выискивая там хотя бы намек на сожаление. Увы, Александр по-прежнему демонстрировал мне ту же маску вежливого безразличия, которой обычно удостаивалось большинство придворных. – Надеюсь, Вы простите мне эту вольность, – его тон оставался спокойным, выверенным – так он разговаривал со мной в первые мои дни при дворе, и от этой мысли в груди образовалась щемящая тоска. – Я лишь предположил, что после пережитого Вам не помешает компания. Я изо всех сил храбрилась, стараясь подавить вновь пробудившиеся тревогу и неуверенность. Это его равнодушие сбивало с толку, пробуждая въедливые голоса в моей голове. “Глупая-глупая малышка Рене…” “Он избавится от Вас…” “Нет! – я сжала кулаки, мысленно приказывая голосам замолчать. – Довольно”. Набравшись смелости, я выпалила: – Отчего же Вы сами не пришли? Подобная прямота моего вопроса, похоже, стала для него неожиданностью. С ликованием в сердце я увидела, что его маска дала трещину: в глазах промелькнуло беспокойство, темные брови чуть приподнялись в удивлении. Однако его голос по-прежнему звучал отстраненно: – И Вы бы захотели меня видеть? – Конечно, – я осторожно шагнула к нему навстречу. – Ведь я сейчас здесь, не так ли? Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде появилась искренняя растерянность. – Признаться, я полагал, что Вы забрели сюда случайно. – Мне необходимо было поговорить с Вами, – борясь со смущением, я отрицательно покачала головой. – Объясниться. – Вы не должны мне ничего объяснять. – Знаю, – я осторожно улыбнулась. – Но не это ли самая восхитительная разновидность свободы: когда ничего не должен, но хочешь – и делаешь? Свобода сделать выбор? Он молча смотрел на меня. Я глубоко вдохнула, как делают, готовясь к прыжку в воду. – Не всегда приятно знать, на что мы способны. Эти слова сказали мне Вы. Помните? – он коротко кивнул, и я продолжила. – Что-то произошло со мной там… В том доме. Что-то сломалось. Эта женщина… Она играла со мной, вытягивала на поверхность самые сокровенные чувства. Кажется, в этот момент я впервые взглянула самой себе в глаза, и увиденное мне… не понравилось. Александр чуть скривился и отвел взгляд. Я догадывалась, о чем он думает, но знала, что должна продолжать. Что без этого разговора никакое будущее для нас невозможно. – Знаете, в тот самый день в доме моей тетушки, когда Вы поймали меня на воровстве, я не испытывала никаких угрызений совести. Да, было страшно, что меня поймали, но я не считала себя плохим человеком. А вчера вдруг показалось, что хуже меня и быть никого не может. Наверное, поэтому я столь болезненно восприняла Ваш отказ. Вы же, в самом деле, поступили правильно… – Если бы не я, Вы бы вовсе не оказались в таком положении. – Вновь вините во всем себя? – я вздохнула. – Это лишь подкрепляет мою уверенность, что так больше не может продолжаться… Прежде чем я успела закончить свою мысль, Александр изменился в лице, его взгляд помрачнел, и он как будто даже отшатнулся от меня. – А я все гадал, когда это наконец произойдет… Что ж, знайте, я не стану препятствовать: наш уговор Вы давно выполнили сполна. Я даже не буду настаивать, чтобы Вы дождались окончания расследования. – О чем Вы? – О Вашем будущем, разумеется. Король осведомлен о Вашей роли в спасении Дофина, поэтому, безусловно, Вы будете щедро вознаграждены. Материально или иным образом – выбор за Вами. Скорее всего, Вам подберут подходящую партию, но если захотите, cможете остаться при дворе, – в его словах сквозила такая страшная фатальность и неотвратимость, что мне стало дурно. – Подождите! – мне хотелось поскорее рассеять этот ужасный морок. – Что я, по-вашему, имела в виду? – Что Вы приняли решение перестать шпионить для меня? Прекратить наше… сотрудничество? – в совершенно нехарактерном для себя жесте он досадливо дернул плечом. – Откровенно говоря, Вы давно могли это сделать, я ведь обещал, что не стану Вас больше шантажировать. Смысл его слов наконец дошел до меня. Не намереваясь больше медлить, я подошла к нему вплотную и взяла его ладони в свои. – Рене, не нужно… – он отрывисто прошептал, пытаясь освободиться, но я лишь сильнее сжала пальцы. – Нет, Вы ведь меня совершенно не так поняли, – торопливо заговорила я в ответ. – Так больше не может продолжаться, потому что Вам пора перестать думать, будто Вы неким образом портите меня. Лишаете невинности. Я столько раз пыталась это сказать, но мне следовало быть настойчивее. Он слушал меня очень внимательно. От волнения мои руки начинали подрагивать, и, сделав глубокий, судорожный вдох, я буквально заставила себя продолжить. – Я ведь оказалась здесь не только из-за Вашего шантажа. Благочестивая дева, единожды оступившаяся, скорее всего, созналась бы во всем тетушке и покорно приняла последствия своего проступка. Но Рене де Ноай, которую Вы встретили тогда? Она воровала регулярно. Возможно, по ее вине даже попал в тюрьму человек. – Кто? – Сын хозяина ломбарда. Я слышала, что его осудили за сбыт краденного. А ведь он просто пытался помочь, и я этим пользовалась. И лгать я начала задолго до того, как оказалась при дворе… – Но это я заставил Вас продолжать. – А я могла в любой момент это прекратить. Вы же знаете, что у меня были… варианты. Я, конечно же, имела в виду министров, так удобно предложивших мне свое покровительство почти год назад. По взгляду Александра я поняла, что он подумал о том же. “Я не оставила его тогда. Как он может всерьез полагать, что я оставлю его сейчас?” – Почти всю свою жизнь я просто делала то, что должна была, чтобы выжить. Вы же всю жизнь служили Королю. И пусть в моих целях, в отличие от Ваших, никогда не было особого благородства, я решила простить себе свое прошлое. И, конечно, я давно простила Вас. – Представления о благородстве разнятся от человека к человеку. – Верно. Но моя нынешняя жизнь нравится мне гораздо больше, так что перестаньте воображать себя драконом, похитившим принцессу. Здесь я на своем месте. Александр коротко усмехнулся, и я заметила, что на его скулах проступил уже знакомый мне легкий румянец. Его ладони в моих руках были прохладные и сухие, несмотря на июньскую жару. – Зачем Вы мне все это говорите? – тихо спросил он. – Чтобы это больше не было Вашим “доспехом”. Чтобы Вы больше не могли спрятаться в этом чувстве вины, знайте: я Вас простила.

~ * ~ * ~

Строительные работы в Версале никогда не останавливались: каждую минуту здесь стучали инструменты, демонтировались и вновь возводились строительные леса, распиливался мрамор, вязли в грязи телеги с гравием, разлетался пылью гипс… Работы продолжались и днем, и ночью, и в непогоду, и уж тем более в мое отсутствие. Король, несмотря на искреннюю благодарность за возвращение Дофина, не преминул возможностью напомнить, что у меня имелись также обязанности губернатора, а Луи Лево второй день жаждал обсудить со мной свой “Фарфоровый Трианон”. Я был только рад очередной задаче в надежде, что, разрываясь между “охотой” на заговорщиков и чертежами Лево, я смогу хоть ненадолго отвлечься от мыслей о Рене. Произошедшее по пути в Версаль повлияло на меня сильнее, чем должно было. В конце концов, наше взаимное влечение уже не было чем-то новым. Ее неожиданная раскрепощенность объяснялась воздействием опиума. Ее обида и раздражение на мой отказ казались естественными. Однако я внезапно обнаружил себя в ловушке: если бы это была шахматная партия, я бы сказал, что у меня закончились ходы. “Пожалуйста, не разговаривайте со мной”, – попросила она. Ясно и четко. Но сколько сомнений рождала эта просьба! “Что она имела в виду? Не разговаривать с ней до конца поездки? Или пока она сама не решит?” “Полагается ли мне, как мужчине, проявить инициативу? Или это тот случай, когда инициатива наказуема?” “Не лучше ли воспользоваться этим как возможностью прекратить наши неуместные отношения?” “Не слишком ли самоуверенно называть это отношениями?” Я все же предпринял несколько попыток “проявить инициативу”, но сделал это скорее для очищения собственной совести, нежели с искренним намерением. Слишком уж нарочито тихим вышел скрежет ногтя о дерево – в надежде, что она уснула и ничего не услышит. Неопределенность и чувство собственной уязвимости – вот неизменные спутники влюбленности, которых я ненавидел всем сердцем и которых так надеялся избежать. Считается, что пат – отличная оборонительная стратегия в проигранной и безнадежной позиции. Едва ли это так же эффективно в жизни, как в шахматах… И тем не менее, я с самого утра малодушно избегал встреч с ней, надеясь продолжать до тех пор, пока наше общение не станет совершенно необходимым. Тем неожиданнее было увидеть ее так скоро. Я едва успел сопоставить чертежи Лево с местом, где планировалось строительство, как со стороны садов показалась Рене. Придерживая подол изящного изумрудно-зеленого платья, она медленно и осмотрительно пробиралась через высокую траву, и мне стоило всей моей выдержки просто делать вид, будто я по-прежнему увлечен бумагами в моих руках. “Почему она здесь? Едва ли прошло достаточно времени, чтобы она забыла о своей обиде… Скорее всего, исследовала садовый лабиринт и случайно наткнулась на это место. Да, определенно, так и есть”. Как я и ожидал, она спросила о Бонне. Чего я не ожидал, так это получить в ее лице отпущение моих грехов – по крайней мере, тех, о которых я последнее время действительно сожалел. – … Чтобы Вы больше не могли спрятаться в этом чувстве вины, знайте: я Вас простила. Когда Рене подошла и взяла меня за руки, солнечный диск оказался точно у нее за спиной: поток света вспыхнул в ее огненных волосах, создавая вокруг головы и плеч светящийся ореол. Она была подобна видению, и я не знал, чего хочу сильнее: чтобы это видение немедленно развеялось или чтобы оно не исчезало никогда. – А еще я боюсь, что за своим чувством вины Вы не разглядите настоящую меня. А когда разглядите – разочаруетесь, – на ее губах играла печальная улыбка. Я как никто другой понимал, что она имеет в виду. Но что бы Рене ни говорила о своем прошлом, во мне сохранялась уверенность, что все ее сомнения в себе незаслуженны. Возможно, она была права, и я действительно идеализировал ее. Самую малость. – Я не смог бы разочароваться в Вас, даже если бы захотел. Поверьте, я уже пытался, – в конце концов, правда – это лучшее, что я мог ей предложить. Она лишь звонко рассмеялась в ответ. – Вы так верите в меня… Знаете, а ведь именно Ваши слова помогли мне вчера. – Мои слова?.. – Когда я только очнулась в карете, Вы сказали, что гордитесь мной. Что я справилась. Что, благодаря мне, Дофин в безопасности. Эти слова не дали мне впасть в отчаяние. Они стали моим маяком, – ее нежные теплые руки слегка сжали мои пальцы. – И я хотела сказать… Спасибо. Я понял, что сейчас произойдет, еще до того, как она закончила говорить. Это “спасибо”, как финальный аккорд, как катализатор, лишь запустило ответную реакцию, и все сказанное ей отозвалось в моем теле приятной волной дрожи. Сердце забилось чуть быстрее, и мне оставалось только молиться, чтобы она не заметила – как, казалось, не замечала прежде. Но Рене заметила. Она внимательно вглядывалась в мое лицо, как бы ища ответ на свой невысказанный вопрос. Мгновение – и в них промелькнуло узнавание. – О… Вот как… – едва слышно произнесла она. Я не посмел даже пошевелиться, когда она вдруг положила руки мне на плечи, привстала на цыпочки и, слегка подавшись вперед, прошептала: – Позвольте также заметить… Что Вы всегда так заботливо и внимательно относились ко мне. Внимательнее, чем кто-либо… – теплое дыхание коснулось моей шеи. – Мне это очень нравится. Ее голос чуть дрожал от волнения, но от этого не утратил своей обольстительной силы. Из моей груди вырвался низкий стон, а руки сами собой сомкнулись на ее талии. Одним резким движением я притянул ее к себе, ловя губами ее рот, целуя жадно, неистово, пока хватало дыхания. Растущая твердость у меня в паху становилась невыносимой. Рене чуть отстранилась, ее зеленые глаза смотрели хитро и весело, и хотя в них не было злорадства, мне отчаянно хотелось защититься. – Вы играете со мной? – как же мучительно было ощущать себя совершенно безоружным перед ней. – Откуда Вам знать… что это внимание искренне? – О, поверьте, я отнюдь не наивна. Я знаю, Ваши шпионы – пешки на шахматной доске. И Вы живете манипуляциями, они нужны Вам как воздух, – она лукаво улыбнулась. – Но не Вы ли учили меня, что наши тела говорят больше, чем слова? Что когда мы лжем, тела обличают правду? – она покачала головой. – А что же поступки? Прошу, Александр, перестаньте… Разве я в действительности была для Вас пешкой или вещью? – Нет… – мне вдруг стало неловко и стыдно за свои слова. – Конечно же, нет. – Я рада, что мы это прояснили, – она выскользнула из моих объятий, отступая на шаг и с невозмутимым видом поправляя чуть растрепавшиеся волосы. – А теперь признайтесь, Вы же не просто так отправили ко мне Бонну? Надеялись, что я буду умирать от любопытства и в конечном счете приду к Вам сама? Созданная ею дистанция и смена темы позволили мне немного прийти в себя. За это мое сердце наполнилось горячей благодарностью к ней. – Лишь отчасти. – Хотели через нее сообщить мне о своих планах и о последних дворцовых слухах? – в ее глазах горел неподдельный интерес, и она даже переминалась с ноги на ногу от нетерпения. – Вы невероятно проницательны. – Неужели что-то еще? – Скажите, Вас видели с Бонной вне Ваших покоев? Она задумчиво провела пальцем по губам, прежде чем ответить: – Думаю, да. Мы немного прогулялись вместе в саду. – Отлично. – Только не говорите, что подозреваете Бонну! – она скрестила руки на груди в несколько притворном возмущении, и я невольно улыбнулся краем рта. – Скажем так… Мне нужно было привлечь к Вам с Бонной внимание. Это лишь часть теории, коих у меня немало, и если позволите, я бы пока оставил ее при себе. Она хотела сказать еще что-то, когда тишину внезапно нарушил короткий звук покашливания. Я обернулся: в паре метров от нас, почтительно сложив руки за спиной и слегка склонив голову, стоял Робер – мой старый слуга. – Мадемуазель де Ноай, – учтиво поприветствовав Рене, он повернулся ко мне. – Месье, Его Величество требует вашего немедленного присутствия. “А когда было иначе?” – Его Величество также хотел видеть мадемуазель де Ноай, но по Вашему указанию ему доложили, что ей все еще нездоровится. При этих словах Рене тихо фыркнула, едва сдержав смешок. Я перевел взгляд обратно на нее. – Я найду Вас позже. – Как Вам будет угодно, месье, – ее ответ казался чопорным, но в голосе чувствовалась теплота. В очередной раз я поразился тому, что заставило ее так быстро поменять свое отношение ко мне. Одновременно окрыленный и раздираемый сомнениями, я последовал за Робером в сторону дворца. Рене некоторое время неторопливо шла за нами, прежде чем исчезнуть за очередным поворотом садового лабиринта.

~ * ~ * ~

Я брела по уже знакомым мне зелеными коридорам, а на душе впервые за долгое время было настолько легко и беззаботно. Хотелось кружиться от счастья, широко раскинув руки, смеяться и кричать. Дойдя почти до конца лабиринта, я опустилась на садовую скамейку и с наслаждением вытянула уставшие ноги. Солнце светило еще высоко, и в небе не было ни облачка. Убедившись, что вокруг никого нет, я несколько раз обмахнулась подолом платья в надежде охладиться и прогнать назойливый летний зной. Мне рассказывали, что зимой во дворце невыносимо холодно, но я уже не была столь уверена, что не предпочла бы риск замерзнуть перспективе спечься заживо в нескольких юбках и корсете. Но даже этот дискомфорт не мог испортить моего настроения: сегодняшний разговор с Александром принес облегчение и уверенность. Я знала, что он меня услышал. Я знала, что он меня понял. “И я узнала его маленький секрет”. Губы сами собой растянулись в хитрой улыбке. Было немыслимо, что от простых слов одобрения, сказанных нужным тоном и в нужный момент, все возведенные им стены рушились. Что он, обычно такой сдержанный и невозмутимый, будто бы рассыпался в моих объятьях на осколки. Я уже замечала за ним эту странность, но в тот момент не смогла связать одно с другим. В моем небогатом романтическом опыте подобное было впервые. Эта новоприобретенная власть опьяняла, и я с нарастающим возбуждением представляла, как воспользуюсь ей снова. Как заставлю его краснеть от смущения, сдавленно стонать, вжиматься в меня и хотеть большего. Как однажды не позволю ему так просто остановиться. “Какой же должна была быть его жизнь, если из всех возможных вещей, именно признание и похвала вызывают в нем такую реакцию?” – от этой мысли мне стало грустно и даже немного стыдно за то, что я была готова так беззастенчиво воспользоваться его слабостью. Где-то хрустнула ветка, мигом выведя меня из задумчивости и заставив насторожиться. Я внутренне отругала себя за беспечность: пока заговорщики не схвачены, расслабляться было рано. Раздались шаги: кто-то – притом не один – ступал по траве с другой стороны лабиринта. Живую изгородь позади меня тряхнуло как от удара, и послышался сдавленный всхлип. Я немедленно вскочила на ноги и осторожно двинулась на звук. – А ведь я предупреждала тебя, – раздраженный, капризный голос Франсуазы-Атенаис я узнала сразу, – что одно мое слово – и остаткам твоей репутации конец. Отвечай, что ты успела ей рассказать? Ее собеседница говорила слишком тихо: я не смогла ни узнать ее, ни разобрать слов. – Но разве могу я верить тебе, дорогая кузина, учитывая твою историю с ней? В этот момент я завернула за угол, и моему взору предстала мадам де Монтеспан: одетая в черно-красное платье, слишком мрачное для такого солнечного дня, она напоминала огромного ядовитого паука. У ее ног, прямо на траве, опираясь на изгородь и прижимая руки к груди, сидела заплаканная Бонна.