Проклиная Версаль

Медленно, легкими движениями он массировал мои ягодицы прямо через ткань сорочки: то сжимал их вместе, то разводил пошире, а чуткие пальцы время от времени спускались ниже, касаясь бедер и как бы невзначай приближаясь к самому чувствительному месту. Приближаясь… и тут же ускользая. Я закусила губу, силясь сосредоточиться на своей задаче и не поддаться соблазну: прильнула к потайному отверстию, через которое отлично просматривался зал Версальской библиотеки, и прислушалась к беседе по ту сторону стены. В полдень должен был состояться Королевский Совет, который вполне мог закончиться объявлением войны или чем-то не менее масштабным. Поэтому, узнав о намерениях министров встретиться ранним утром для “предварительного обсуждения”, я не могла упустить возможность подслушать их разговор. Все пошло не по плану, когда ко мне неожиданно присоединился Александр. Некоторое время мне даже казалось, что он здесь с той же целью, что и я, пока эти недвусмысленные прикосновения не убедили меня в обратном. – Очередная война не принесет Франции ничего, кроме разорения! Я буду продолжать настаивать на том, что мы должны возобновить дипломатические усилия, – решительный голос Жана-Батиста, министра финансов, гулким эхом разносился по помещению. – Вы продолжаете носиться со своей Академией, тогда как у Франции повсюду враги, которые только и ждут, когда смогут нанести нам удар в спину! Сейчас неподходящий момент! – ему по обыкновению противостоял секретарь по военным делам, главным аргументом которого оставались “враги Франции”. – Более подходящего момента не будет! В то время как за стеной спорили министры, ласки Александра становились более откровенными, касания – более явными, и я почувствовала, как напряжение внизу живота начало нарастать. Пока одной рукой он продолжал поглаживать меня сзади, вторая нырнула вперед, прямо между ног. Тонкий материал сорочки добавлял ощущений, но одновременно служил препятствием, и вскоре я, раздираемая противоречиями, нетерпеливо дернула подол вверх. Если это выглядело как приглашение, то Александр принял его не раздумывая. Отведя легкую ткань в сторону, он раздвинул нежные складки и осторожно коснулся маленького бугорка внутри. Я вздрогнула и попыталась развернуться, но его рука уверенно легла мне на талию, не дав этого сделать. – Ну же, Рене, – прошептал он, – не отвлекайтесь. Вы забываете, зачем Вы здесь. – В таком случае Вам следует держать руки при себе, – едва слышно ответила я. – А вот этого я как раз никак не могу допустить… Шел третий день нашего “соглашения”. Не считая первой ночи, мы занимались любовью дважды, и ему явно были по вкусу такие “игры”, где можно было манипулировать моим возбуждением: то постепенно распаляя желание, то заставляя балансировать на грани. Вот и теперь, похоже, он хотел, чтобы я продолжала – или делала вид, что продолжаю – шпионить за министрами, пока он дразнит меня, испытывая мою выдержку. Однако стоило признать, что необходимость сдерживаться, как и риск быть обнаруженными, и правда действовали на меня совершенно особенным образом, придавая всем ощущениям сладкий привкус азарта. Александр продолжал ласкать меня, чередуя круговые движения с легкими, словно случайными прикосновениями, которые оставляли после себя болезненное чувство незавершенности. Мое вынужденное бездействие было самой большой, хоть и самой изысканной пыткой, и я вновь попыталась повернуться к нему лицом. В ответ на это он лишь слегка подтолкнул меня в спину свободной рукой, вынуждая прогнуться в пояснице. Мои колени дрогнули, и в узком пространстве потайного коридора я оказалась плотно прижатой к его паху. – Отношения с Испанией усугубляются слухами о пропаже Дофина и его матери – позволю себе напомнить, испанской инфанты! Я считаю, что неразумно продолжать скрывать их местонахождение… – слова Гуго, секретаря по иностранным делам, доносились до меня как сквозь толщу воды. Не в силах больше сдерживать страстные позывы своего тела, я тихонько застонала, и Александр немедленно прижал палец к моим губам, призывая к тишине. Перед глазами все поплыло, кровь запульсировала в висках, а в нос ударил запах пота и возбуждения. Повинуясь неясному инстинкту, я приоткрыла рот, ловя его палец губами. Это было возмутительно, распутно и совершенно мне несвойственно, но пока я посасывала и гладила его языком, меня охватило невероятно острое удовольствие, помноженное на волнение перед чем-то запретным. Послышался тихий судорожный вздох и сдавленное проклятие. Бросив беглый взгляд через плечо, я увидела, как свободной рукой Александр спешно принялся расстегивать пуговицы на брюках. – И о чем Вы только думаете, расхаживая по дворцу в неглиже? – его голос прошелестел у меня над ухом, когда он вдруг вынул свой палец у меня изо рта и медленно ввел его в самое лоно, даря желанное чувство наполненности. – Признайтесь, идея сделать это в тайном проходе преследовала Вас также, как и меня… Если поначалу я боялась пропустить что-то потенциально важное, то теперь мне было по-настоящему все равно. Я уже с трудом могла изображать из себя шпионку: моей силы воли едва хватало на то, чтобы удержаться на ногах и не начать скулить от вожделения. Когда к одному пальцу добавился второй, я запрокинула голову, открыв рот в немом стоне удовольствия. От этого простого действия его желание разгорелось подобно сухой траве, в которую бросили горящий факел. Александр обхватил мои бедра обеими руками и потянул на себя, вынуждая прижаться к нему всем телом. Его сердце билось сильно и быстро, а напряженная твердость пульсировала на моих ягодицах. Я воспользовалась этим моментом, чтобы наконец извернуться, оказываясь с ним лицом к лицу. В тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь отверстия для наблюдений, его черты казались резче обычного, словно они были высечены из камня. Серые глаза лихорадочно горели, а на лбу выступила испарина. Александр успел лишь слегка приподнять бровь в немом вопросе, когда я внезапно вцепилась в полы его камзола и, рывком подавшись вперед, всей тяжестью своего тела придавила его к стене. Еще одним открытием последних дней стало то, что каждый раз в центре его внимания было исключительно мое удовольствие. Он всячески пресекал любую инициативу, и я не могла перестать думать, что это еще одна часть той крепости, которую он возвел вокруг себя и которую мне предстояло разрушить. Приподнявшись на носочки, я впилась в его губы требовательным поцелуем. Он застонал мне в рот, слегка дернувшись, и подрагивающие от возбуждения руки вновь метнулись вверх по моим бедрам в попытке задрать сорочку. Подол предательски путался, слои материи цеплялись друг за друга, и он почти зарычал от нетерпения, как вдруг, не удержавшись, под шелест ткани мы неуклюже соскользнули на пол. В узком пространстве прохода его ноги уперлись в стену напротив, каблуки глухо ударились о дерево. – Что Вы творите? – выдохнул он, отрываясь от меня. – Нас услышат. – Слишком поздно думать об этом, не находите? Я сидела сверху, оседлав его бедра, а моя грудь быстро и высоко вздымалась прямо перед его лицом. Несколько мгновений он просто тяжело и рвано дышал, пристально глядя мне в глаза, прежде чем склониться вперед, осторожно целуя в шею – раз, другой, прокладывая влажную дорожку языком от уха до ключиц – и ниже. В это время его руки массировали мои груди, сжимая их вместе так, что ложбинка между ними практически исчезала. – Какие же они огромные, Рене, – я с трудом могла расслышать его слова. – Разве позволительно выглядеть так соблазнительно, так порочно? Одним движением распустив завязку на лифе, он дернул вырез сорочки вниз, заставляя мою грудь вывалиться наружу. Бесстыдно выставленная напоказ, она, казалось, колыхалась от каждого моего вздоха. – Каждый раз, когда я вижу Вас в платье, мне кажется, что оно вот-вот лопнет от натуги… Вот так гораздо лучше, не правда ли? Я застонала сквозь сжатые губы, когда он вдруг крепче обхватил мои груди ладонями и медленно провел между ними языком. Меня обуяла почти неконтролируемая откровенная похоть. Я понятия не имела, что могу хотеть его так сильно и что это животное состояние способно сочетаться во мне с нежными романтичными чувствами, достойными пасторальных романов. Медленными, сводящими с ума движениями он несколько раз очертил круг вокруг моего набухшего соска, прежде чем внезапно накрыть его ртом. Мое тело пробила дрожь, и я подалась ему навстречу, ощущая, как его мужской орган трется между нами. Повинуясь порыву, я накрыла его ладонью, и Александр едва слышно застонал, чуть прикусывая мою нежную кожу. Горячий и влажный от сочащегося возбуждения, он свободно скользил в моей руке, время от времени непроизвольно вздрагивая. Второй рукой я уперлась Александру в грудь, вынуждая отстраниться. Наши взгляды встретились. Он смотрел на меня немного растерянно: внутренние уголки бровей были сведены друг к другу и приподняты, рот слегка приоткрыт. Глядя ему прямо в глаза, я продолжила ласкать его, медленно водя ладонью вверх и вниз, пока он не начал непроизвольно двигаться в такт со мной. Когда я сжала руку у самого основания, Александр с силой стиснул челюсть и откинулся назад, с глухим звуком ударяясь спиной о стену. Встрепенувшись, пару секунд я напряженно вслушиваясь в окружающие звуки. Но тишину нарушало только наше неровное дыхание, да приглушенные голоса, по-прежнему доносившиеся из библиотеки. Склонившись над ним, я горячо зашептала: – Что это, Александр? Потаенная фантазия о том, как Вы овладеваете своей шпионкой? – от собственной дерзости у меня кружилась голова, а тело окутывала приятная дрожь. – Почему тогда мне кажется, что втайне Вы всегда хотели, чтобы шпионка, наоборот, овладела Вами? Из его горла вырвался сдавленный звук – то ли стон, то ли всхлип, и он уже потянулся было к моей груди, желая перехватить инициативу обратно, когда я выставила ладонь вперед в предупредительном жесте. – Нет. Вы опять пытаетесь все контролировать. Но теперь моя очередь. – Какой контроль Вам еще нужен? Неужели Вы не видите, что я и так… – он не успел договорить. В этот момент я приподняла наконец подол сорочки и, чуть привстав, начала медленно опускаться, рукой направляя его прямо в свое лоно. Когда наши тела соединились, удивление на его лице сменилось чем-то похожим на обожание. Мое сердце забилось чаще, а возбуждение, прежде горячее и острое, разлилось по всему телу сладкой волной. Обхватив его за плечи для равновесия, я начала медленно двигаться, то приподнимаясь и позволяя ему почти полностью выскользнуть из меня, то опускаясь обратно, до упора. Еще раз и еще, пока его руки не скользнули наконец к моим бедрам, легко подхватывая под ягодицы и начиная направлять мои движения. Мы смотрели друг другу в глаза, и наши вздохи как будто слились в один. Время перестало существовать, а и без того тесное темное пространство сжалось до пары досок на полу у стены, до тусклой полоски света над нашими головами, до одной единственной точки, где наши взгляды пересеклись. Я была так потрясена интенсивностью этого момента и силой своих эмоций, что не сразу осознала, что произошло. Вопреки всем обстоятельствам и договоренностям, в эти мгновения мы не были любовниками: мы были влюблены. Эта мысль была подобна удару молнии: стоило ей пронзить мои разум и сердце, все во мне сжалось, а потом разлетелось на сотни осколков. Я судорожно вцепилась в Александра и, уткнувшись лицом ему в плечо, позволила себе отдаться захлестнувшей меня эйфории. Когда я наконец обмякла в его руках, он продолжал прижимать меня к себе, и некоторое время я просто шумно и тяжело дышала. Исходящее от него тепло приятно окутывало тело. Внезапно Александр дернулся как от судороги, и я почувствовала, что во мне все еще пульсирует его возбужденная плоть. Я отстранилась, бросая на него удивленный взгляд, когда он попытался освободиться и встать. – Постойте, – прошептала я, – Вы ведь не закончили. – Оставьте, Рене, я… – он странно посмотрел на меня, а потом шумно выдохнул и отвел глаза, так ничего и не сказав. По крайней мере, он больше не сопротивлялся, поэтому я наклонилась ближе, взяла его лицо в ладони и поцеловала: сначала в губы, затем в щеку, в скулу, в кончик носа, в переносицу. Каждый раз я чуть отстранялась, заглядывая ему в глаза. Наконец поймав его взгляд, я осторожно очертила пальцами темные брови, линию подбородка. Коснулась рукой волос, как будто приглаживая растрепавшиеся пряди. Казалось, он совсем перестал дышать, и в этот момент я возобновила движения бедрами. Он подхватил ритм почти сразу, но в его глазах я видела немой вопрос, непривычный трепет и неожиданную уязвимость. “Он понял. Он тоже это почувствовал”. Вопреки здравому смыслу, я прижалась к нему, прошептав: – Я знаю… Я тоже… Вместо ответа Александр сильнее сжал меня в объятьях. Его движения постепенно ускорялись, становясь более резкими, несдержанными. Мое тело больше не нуждалось в разрядке, и я просто наслаждалась сладким, тягучим удовольствием, растекавшимся от каждого нового толчка, пока не почувствовала, что он наконец достиг пика. Изможденно вздохнув, он прислонился к стене и прикрыл глаза. По-прежнему ощущая его внутри и не желая двигаться, я просто устроилась поудобнее, прижавшись щекой к пыльному и влажному от нашего пота камзолу. Из библиотеки уже не доносилось ни звука, и в темном коридоре царила почти полная тишина. Если прислушаться, можно было услышать, как где-то вдалеке хлопнет дверь, засмеется какая-то дама, или просвистит внезапный сквозняк. Прошло несколько минут, прежде чем Александр заговорил: – Ну и зрелище мы, должно быть, представляем… – Говорите за себя: я выгляжу великолепно, – изобразив возмущение, я все же поспешила заправить грудь в декольте и аккуратно расправила ворот сорочки. Он усмехнулся, а его тело завибрировало от сдерживаемого смеха: – С этим не поспоришь. Он помог мне подняться, а затем встал сам, попутно застегивая брюки и отряхивая камзол. Нащупав в полумраке мою руку, он крепко сжал ее в своей и, ни секунды не раздумывая, сразу двинулся в нужном ему направлении. Должно быть, он знал расположение всех тайных проходов наизусть. Мы двигались по коридорам стремительно, почти бегом, а его ладонь была такой по-родному теплой, что на меня нахлынула какая-то удивительная веселость. Я невольно рассмеялась, когда мы практически ввалились в мою спальню, спотыкаясь и сталкиваясь локтями. Подняв взгляд на Александра, я поразилась тому, как непринужденно он выглядел: раскрасневшийся, с легкой улыбкой на кончиках губ и совершенно неподобающе растрепанный. Мгновение – и его лицо приняло более нейтральное выражение, однако в глазах остался странный блеск, и мое сердце без видимой причины забилось быстрее. Выхватив из шкафа халат с пионами, я укуталась в него поплотнее и уселась на край кровати. Александр остался стоять, спокойно наблюдая за мной. – Из-за Вас я пропустила разговор министров. Он притворно скривился. – Все самое важное они обсудили в первые пять минут, остальное – обычный спор про Академию Наук. Жан-Батист добьется своего, но с куда более скромным финансированием. Мишель будет недоволен, но ему придется смириться. Вот и все. Если только Вы не заметили еще что-нибудь интересное. – Все самое интересное началось с Вашим появлением, – игриво ответила я, и он коротко усмехнулся, пряча смущение. – Разве что слова Гуго о Дофине и Марии Терезии… – Ах, да, – он устало потер переносицу. – Нет смысла им и дальше прятаться. Поскольку Лу до сих пор никак себя не выдал, пора попытаться его спровоцировать. – Когда? – Этим вечером. Я кивнула, показывая, что поняла его. “Если все получится, одной проблемой у нас станет меньше”. – Я увижу Вас лишь завтра? – я изо всех сил старалась скрыть досаду в своем голосе. Получалось у меня, видимо, из рук вон плохо, потому как ответил он с легким сочувствием. – Полагаю, что так. – До тех пор... я могу быть чем-то полезна по части нашей работы? Александр насмешливо выгнул бровь: – Вам достаточно оставаться собой: все дворцовые тайны и интриги, похоже, находят Вас сами. Мне нечего было ему ответить, поэтому я только добродушно рассмеялась: эти невинные подтрунивания давно стали неотъемлемой частью нашего общения. Александр тем временем уже распахнул дверь, ведущую в смежную комнату, но на пороге вдруг обернулся и, слегка прищурившись, посмотрел на меня: – И все же Вы ошиблись. – В чем? – я насторожилась. – По поводу моих “фантазий”. Едва ли намерения и планы уместно называть “фантазиями”. Я почувствовала, как начинаю стремительно краснеть, а он, явно довольный произведенным эффектом, не скрывая лукавой усмешки, коротко поклонился мне и скрылся за дверью. Возмущенно закатив глаза, я откинулась на кровать и проворчала, обращаясь в потолок: – “Намерения и планы”... Да две недели назад Вы даже посмотреть лишний раз на меня боялись!

~ * ~ * ~

– Как Вы хотите провести остаток дня, мадмуазель? – неожиданно спросила Розетт, когда помогала мне одеться. Корсет она затягивала, как всегда, очень туго, и мне приходилось держаться за столбик кровати двумя руками, чтобы не упасть. С тех пор как Дофин был найден, а Мария Терезия, в свите которой я по-прежнему состояла, покинула Версаль, мои повседневные обязанности весьма сократились. Я имела возможность провести этот день в праздности, нежась до полудня в постели и наслаждаясь поздним завтраком прямо в спальне. Свои покои я покидала лишь дважды: чтобы сыграть с Катериной в маниль, а после – принять ванну, поскольку компаньоны княгини нечаянно опрокинули на меня графин с вином. Это было невыносимо. Необходимость придумывать самой себе занятия не просто удручала: я чувствовала себя самозванкой, неведомо как оказавшейся при дворе. А еще я очень скучала по Александру... – Мадмуазель? – тихо окликнула меня служанка, напоминая, что все еще ждет от меня ответ. – Я бы почитала в саду. На письменном столе действительно давно пылился первый том “Астреи” д'Юрфе, который вскоре после нашего знакомства безапелляционно вручила мне Нанетта. Прежде мне не хватило ни заинтересованности, ни упорства, чтобы дочитать его до конца, но, учитывая мое вынужденное безделье, этот вариант выглядел ничем не хуже любого другого. Тем временем Розетт закончила с корсетом и отошла за моим новым платьем. Оно прибыло от модистки накануне вечером и куда лучше подходило для жаркого лета, чем прочая моя одежда: шелковая ткань кремового цвета была достаточно тонкой, а расслабленный фасон позволял немного оголить плечи. Яркие бирюзовые банты вдоль корсажа добавляли образу несколько легкомысленный тон. – Я слышала от служанки мадмуазель де Понс Эдикур, что в оранжерею привезли новые деревья, – неожиданно провозгласила Розетт. В иной ситуации я бы пропустила ее болтовню мимо ушей, но упоминание Бонны заставило меня насторожиться. С момента ее ночного визита мы едва ли перекинулись парой фраз: казалось, она теперь намеренно сторонилась меня, да и выглядела бедняжка так, словно боялась собственной тени. Стоило признать: я все сильнее проникалась к ней сочувствием, хоть и не была всецело уверена, что смогу простить ей Маленькую Венецию. Зато Франсуазу-Атенаис не заметить было невозможно: с неизменно довольным видом и красивой, но плотоядной улыбкой, она купалась во всеобщем внимании, а по дворцу начинали расползаться слухи о ее полночных возвращениях из покоев Короля. “Если бы я только могла стереть эту самодовольную ухмылку с ее лица!” Я не сомневалась в успехе плана Александра, но чем дольше размышляла об этом, тем менее вероятным мне казалось, что Лу осмелится выдать свою музу. Одна лишь мысль о том, что эта вероломная женщина так и останется на свободе, заставляла мои руки сжиматься в кулаки от злости. – Полагаешь, мне стоит сегодня посетить оранжерею? – как можно более обыденно спросила я. – Непременно стоит, мадмуазель, – горячо закивала Розетт. – Говорят, особого внимания заслуживают пальмы, подаренные Его Величеству французскими путешественниками. – Пальмы… – протянула я, поднимая руки над головой и позволяя ей надеть на себя платье. – Как необычно. Заканчивали одеваться мы в полной тишине, и вскоре я уже спешила в сторону оранжереи, напряженно прижимая “Астрею” к груди. Мне то и дело приходилось сдерживать себя, чтобы не прибавлять шагу и, тем более, не срываться на бег. Если я правильно поняла, в оранжерее меня ждало послание от Бонны, и последнее, чего я хотела, – это привлечь к себе лишнее внимание. Оказавшись на месте, я почти сразу заметила нужные мне растения: стояло лето, и большую часть деревьев, включая привезенные недавно пальмы, выставили в партере перед оранжереей. Их было не так уж много – кадок пятнадцать, а по высоте они едва ли доходили мне до груди. Впрочем, это с лихвой компенсировалось невероятным размером их листьев, похожих то ли на огромные вееры, то ли на павлиньи хвосты. Затаив дыхание, я обошла каждый ряд и вскоре нашла то, что искала: одна из кадок выглядела так, словно ее недавно двигали. Мое воодушевление тут же угасло: несмотря на небольшой размер, одна такая пальма вместе с землей, должно быть, весила под сотню ливров. На всякий случай я еще раз осмотрела каждое дерево, осторожно раздвигая листья и даже прощупывая пальцами верхний слой почвы, но ничего не обнаружила. “С другой стороны, Бонне ведь удалось ее поднять”, – придя к этой мысли, я принялась отчаянно припоминать, чем в таких случаях пользовались садовники или слуги. Вдруг в памяти всплыл один из уроков моего дяди: он часто учил меня различным хитростям и однажды сказал, что… – …если нужно поднять что-то тяжелое, можно засунуть под него длинную крепкую палку, – прошептала я, и мои губы сами собой расплылись в довольной улыбке. Я отложила книгу в сторону и принялась оглядываться в поисках подходящего предмета. У стены оранжереи я заметила инструмент, вполне подходивший под мою задачу: он состоял из длинной деревянной ручки и прямоугольного металлического лезвия на одном из концов. Быстрый взгляд по сторонам подтвердил отсутствие лишних глаз, и я, схватив это нехитрое приспособление, решительно подошла к кадке. Вставила лезвие под край и, убедившись, что он не двигается и не скользит, переместилась к рукояти. Чтобы надавить с достаточной силой, пришлось опуститься на колени, но вскоре кадка поддалась. Она опасно накренилась, заваливаясь на соседние растения, и я едва успела выхватить из-под нее записку, прежде чем отпустить свой импровизированный рычаг и позволить кадке с глухим стуком вернуться на место. Инструмент отскочил в сторону, чуть не ударив меня рукоятью в лицо, а его металлический конец звонко лязгнул по брусчатке. Я шумно выдохнула, вытирая пот со лба, и поспешила развернуть послание. Меня не заботило ни то, что я все еще стою на коленях, ни то, что подол моего платья был изрядно усыпан землей. Внутри аккуратным убористым почерком было выведено: “Сегодня. Полночная месса. Церковь Сен-Марсель”. Я не поверила своим глазам, а сердце взволнованно забилось. В очередной раз бегло оглядевшись и удостоверившись, что рядом никого нет, я подняла “Астрею” и вложила записку между уже порядком потрепанных страниц. “Вот она – возможность обличить Франсуазу-Атенаис! – от предвкушения ее неминуемого, как мне казалось, поражения меня охватило мрачное ликование. – Если не в похищении Дофина, то хотя бы в преступлениях против Католической церкви!” Я вскочила на ноги, попутно отряхивая платье, и едва не заметалась по партеру, подскакивая и дрожа от нетерпения. В моих руках была возможность предотвратить возвышение маркизы – нужно было лишь сделать так, чтобы за участием в черной мессе ее застали нужные люди. “Это не могут быть ни Жюль, ни Александр: сегодня они заняты Лу. Парижская полиция не воспримет меня всерьез, и я только потеряю время, доказывая им справедливость моих подозрений... Жак-Бенинь? Поверит ли Людовик своему духовнику или посчитает, что тот решил избавить его от очередной фаворитки?” Мне нужно было успокоиться и продумать план: Франсуаза-Атенаис являлась опасным соперником, и права на ошибку у меня не было. Стараясь не замечать растущее в душе беспокойство, я решила покинуть оранжерею и направилась на поиски уединенной скамейки. День стоял теплый, но пасмурный: небо застилала плотная серая пелена облаков, и после нескольких дней изнуряющей жары это было настоящим спасением. Придворные, воодушевленные долгожданной прохладой, высыпали в сад: тут и там раздавался непринужденный смех и тихие звуки беседы. Дабы не оказаться невольно вовлеченной в разговор, я устроилась в одном из дальних концов сада и сделала вид, что увлечена чтением. Уткнувшись в раскрытую книгу, я рассеянно скользила взглядом по строчкам. В голову не шло ничего путного, и радостное предвкушение, охватившее меня в первые минуты после обнаружения записки, постепенно сменялось унынием. Впервые я обладала уникальной информацией – и понятия не имела, как ее использовать. Я вдруг представила, что сказала бы Франсуаза-Атенаис, знай она о моих злоключениях. “Вы никто, Рене. Вы – посредственность”, – такими были бы ее слова, и я не могла перестать думать о том, как же она, на самом деле, права. Ведь если подумать, мои способности ограничивались исполнением чужих приказов, а любые достижения объяснялись простой удачливостью. Вот и теперь мне, похоже, не оставалось ничего, кроме как отдать записку Александру, полностью вверяя судьбу этого расследования в его руки. В уголках глаз защипало от подступающих слез, и я опустила взгляд вниз, прячась от чужого взора. Книга Нанетты так и лежала у меня в руках, раскрытая на первой попавшейся странице, и я сама не заметила, как на самом деле начала читать. В романе говорилось о пастухе Селадоне, который по приказу Астреи, своей возлюбленной, был вынужден изображать любовь к другой женщине. Он пошел на это, чтобы сохранить их отношения в тайне. Однако стоило ей увидеть все собственными глазами, Астрея не поверила, что это притворство. Она жестоко прогнала возлюбленного, и, убитый горем, он бросился в реку. “Как странно, – подумала я, – одно дело знать, другое дело – увидеть”. Внезапная догадка завертелась в моей голове, и я чуть не выронила книгу из рук. “Увидеть собственными глазами! Лу знает, что Франсуаза-Атенаис ищет внимания Короля, но продолжает увиваться вокруг нее, ослепленный своей нездоровой любовью. Что если он лично убедится, на какие безумства она готова пойти ради другого? Что если это он станет свидетелем черной мессы?” Заманить его сегодня в Сен-Дени́ было бы проще простого: достаточно лишь немного преобразовать план Александра, поменяв один адрес на другой. “И когда Лу застанет Франсуазу-Атенаис в разгар ритуала, он не станет ее покрывать. Их союз будет разрушен! Я смогу спровоцировать их на признание!” Не до конца понимая, что делаю, я захлопнула книгу и ринулась в северную часть парка, где располагались королевские псарни. Въедливый голос где-то на задворках сознания шептал, что я должна была сначала предупредить Александра, а уже потом вмешиваться в его план. Но больше всего я боялась не успеть перехватить Лу: солнце по-прежнему было скрыто за облаками, и я не понимала, который час. “Вечер. Александр говорил про вечер. Еще не может быть слишком поздно. Я отправлю предателя в Сен-Дени́, а потом найду Александра или Жюля”. У входа в деревянную постройку я чуть не столкнулась с Лу. Выставив руки вперед, он удержал меня от падения. Его рыжие брови недоуменно нахмурились. – Мадемуазель де Ноай? – удивленно спросил он, отступая на шаг. – Если Вы ищете Александра, то он был здесь около получаса назад. Я поняла, что опоздала, и по всем законам здравого смысла мне следовало в ту же секунду отказаться от своей затеи. Но именно тогда вместе с отчаянием во мне начало пробуждаться невероятное упрямство. Я не могла сдаться, не могла принять поражение, и прежде чем я успела задуматься о последствиях, с моих губ уже слетали слова: – Планы изменились, месье! Поезжайте в Сен-Дени́, Королева и Дофин будут ждать Вас у старой церкви Сен-Марсель. – Сен-Дени́? Я думал, меня ждут в Париже. – Это совсем недалеко от Парижа. Александр подозревает, – я понизила голос практически до шепота, заговорщически глядя на него, – что Жюль в курсе его планов. Пришлось немного запутать следы. – Почему же он не пришел сам? – мужчина прищурился, с легким подозрением осматривая меня. – Срочное поручение Короля. Но Вы же знаете, что Александр доверяет мне как самому себе, – я многозначительно посмотрела на Лу. Его плечи расслабились и он согласно кивнул. – Конечно, мадемуазель. Но, боюсь, дорога туда займет больше времени, и я прибуду ближе к полуночи. – Не беспокойтесь, Вас дождутся, – одобрительно кивнув, я развернулась, чтобы уйти. Его взгляд впивался мне в спину, и я обернулась в последний раз, бросив через плечо. – Мы очень рассчитываем на Вас, Лу! Дороги назад не было, теперь мне нужно было как можно скорее найти Александра и рассказать ему о своем замысле.

~ * ~ * ~

С тех пор как я покинул комнату Рене, странное щемящее чувство в груди лишь росло. Я вновь и вновь оказывался там, в темном коридоре, на полу, где она двигалась на мне, неотрывно глядя в глаза. Где она видела меня насквозь. Где, казалось, могла прочесть все мои мысли, все желания и понять, что та последняя часть моей души, не принадлежавшая до сих пор ни Франции, ни Короне, теперь принадлежала ей. Прощаясь с ней после, я надеялся по обыкновению отшутиться, скрыть мучительную неловкость за показной самоуверенностью. Но что-то неуловимо изменилось, и я боялся, что отныне за каждой колкостью Рене непременно распознает единственную возможную правду: то, как сильно я нуждаюсь в ней. – Вы сегодня задумчивее обычного, мой друг, – глубокий, звучный голос Жюля выдернул меня из размышлений. Темные глаза выражали смесь интереса и добродушного участия. Я был так взволнован, раз за разом проигрывая в уме события этого утра, что даже не заметил его появления. Тем более невероятным выглядело то, что мне удалось пережить сегодняшний Королевский Совет, несколько часов подряд изображая неподдельную заинтересованность, в то время как мои мысли занимала только она. Сделав глубокий вдох и прочистив горло, я попытался сосредоточиться на предстоящем разговоре. С предателем пора было что-то делать, и я не мог допустить, чтобы в такой ответственный момент мной руководили эмоции. Пока я проговаривал окончательные детали плана, Жюль смотрел на меня с выражением угрюмой решимости. С его привычным образом весельчака и балагура подобная серьезность контрастировала особенно ярко, и я невольно задавался вопросом, приходится ли ему делать постоянный выбор между чувственной стороной жизни и долгом или же некое хрупкое равновесие все-таки было возможно. – Мои люди уже заняли наблюдательные позиции. Я успею к ним присоединиться, прежде чем Вы отправите туда Лу, – уверенно отчеканил он. – Не забывайте: он считает, что я подозреваю Вас. А значит, придется действовать скрытно, но при этом не подвергая Дофина и Королеву опасности. – Я понимаю, – ответил он, демонстративно поправляя мушкет, висевший у него на поясе. – Сегодня вечером? – Ближе к сумеркам. Около восьми. Жюль кивнул, показывая, что принял мои слова к сведению. Заложив руки за спину, он отошел на несколько шагов и устремил немного рассеянный взгляд куда-то вдаль. Вокруг не было ни души. Утреннее построение давно прошло, и казармы, возле которых мы договорились встретиться, опустели. Старые и неказистые, они больше походили на бараки для рабочих, нежели на лагерь элитного военного подразделения. Если Людовик планировал сделать Версаль своей постоянной резиденцией, рано или поздно их следовало перестроить. – Мне до сих пор трудно поверить в то, что Лу – изменник, – вдруг заговорил Жюль, поворачиваясь ко мне. – Но я доверяю Вашему суждению. Вы не раз выручали меня прежде и к тому же обещали помочь моей сестре. Вскоре зять Жюля, герцог де Ламейере, будет вынужден срочно покинуть дворец по важным государственным делам. Это событие, связанное с его должностью великого магистра артиллерии, произойдет, безусловно благодаря моему участию, и даст Жюлю возможность организовать побег Гортензии в Рим, к их общей сестре. – Подумать только, а ведь наш дядя даже не сомневался, что нашел ей самую подходящую партию! – тем временем продолжал Жюль. – Если бы он не гнался за титулами и богатством, Гортензия никогда не попала бы в лапы этого чудовища, – от злости на его лице заходили желваки, а я внезапно ощутил непонятное гнетущее беспокойство, хотя искренне считал, что меня-то эта семейная драма совершенно не касается. По крайней мере, не более чем как возможность оказать старому приятелю очередную услугу. И все же что-то на задворках сознания не давало мне покоя, и, стремясь избавиться от этого неприятного чувства, я поспешил распрощаться с Жюлем и двинулся в сторону дворца. До встречи с Лу на псарнях оставалось еще достаточно времени – как раз чтобы расквитаться с архитектурными расчетами и квитанциями об оплате мастеров, которыми исправно снабжал меня Лево. “Если я, конечно, сумею прекратить думать о Рене”. Я ускорил шаг, словно это как-то могло мне помочь. Однако навязчивые образы возвращались: они бесцеремонно врывались в мою голову, терзая, тревожа и напрасно возбуждая воображение. Соглашаясь на статус любовника, я знал, на что себя обрекаю. И все-таки надеялся, что если относиться к этому как к обязательству, если сосредоточиться исключительно на потребностях Рене, то мне удастся какое-то время держать все под контролем. Но этот глубинный, первобытный инстинкт невозможно было контролировать, и я оказался как никогда близок к тому, чтобы просто выкрикнуть ей в лицо, как сильно люблю ее. И был уверен, что, как только она достигнет своего удовольствия, то непременно уйдет. Ведь по одному лишь щенячьему взгляду ей должно было стать понятно, что я, со своей болезненной привязанностью, едва ли подхожу на заявленную роль. Я невольно замедлил шаг, замечая в собственных рассуждениях существенный изъян: Рене не ушла, и это как раз я ничем не мог себе объяснить. Ни любопытство, ни благодарность не оправдывали ту неожиданную нежность, с которой она перебирала мои волосы и целовала мое лицо. В этот момент я, кажется, забыл, как дышать, а она смотрела на меня так, словно знала обо мне что-то, мне самому неведомое. “Смотрела на меня так, словно она…" – я резко остановился, и из-под ног в воздух взметнулась сухая дорожная пыль. “Я знаю… Я тоже…” – вновь, как наяву, я услышал ее шепот, и воспоминания последних недель обрушились на меня с оглушительной силой: они неслись сплошным потоком, перехлестываясь и перекрывая друг друга. Мы сидим бок о бок под деревом, пока наши лошади пьют у ручья. Рене протягивает руку, несмело касаясь моей щеки дрожащими пальцами. Я не понимаю, что она делает, но стоит поймать этот ищущий, полный надежды взгляд – и вот я уже глажу ее в ответ… Мне почудилось, что даже солнечный свет вдруг померк, и вокруг не стало слышно ничего, кроме шума крови в ушах и частого стука сердца. Постоялый двор. Я помогаю ей с корсетом. Мы вдвоем отражаемся в зеркале, и я впервые думаю, что мы не смотримся вместе так уж нелепо, как мне прежде казалось. Вероятно, я затягиваю шнуровку слишком сильно, потому что Рене вздрагивает. Наши взгляды встречаются, и странное волнение в ее глазах горит ярче, чем солнце... Постепенно все начало вставать на свои места: словно на картину один за другим наносили недостающие штрихи, и изображение наконец становилось узнаваемым. Каждый раз, когда рядом со мной ее дыхание становилось неровным... Каждая улыбка – открытая, настоящая и существующая будто бы для меня одного... Каждая сказанная ею фраза… “Мне было бы приятно знать, что Вам не все равно”. “Напоминайте себе почаще, что теперь у Вас есть я”. “О таких вещах я никогда врать не стану. Даже чтобы соблазнить привлекательного мужчину..." Мой разум силился найти происходящему другое объяснение – какое угодно, но только не это. То, что мои чувства могли быть взаимны, казалось невероятным. Именно этого я так отчаянно боялся еще год назад и едва ли осмеливался желать сейчас. Сердце разрывалось от непонятных мне эмоций, мысли бились в висках, а я метался между эйфорической радостью и парализующим страхом, не зная, что мне следовало с этим открытием делать. “Оборвать все связи? Вынудить ее уехать? Исчезнуть на время самому?” – когда-то это было бы самое естественное для меня решение. Но теперь, стоило лишь представить, что я добровольно отказываюсь от нее, как внутри все сковывал лед. “Не потому ли она скрывала от меня правду? Боялась, что тогда я оставлю ее? Боялась быть отвергнутой?” Рене могла блистать при дворе, могла занять место рядом с Королем или проводить дни в праздных развлечениях с принцем и его свитой. Но она была осторожна, избирательна, и среди тех немногочисленных людей, которых она подпускала к себе, каким-то необъяснимым образом оказался я. “Мы ведь коллеги, возможно даже друзья…” “Мне повезло с Вами…” “Ваши слова не дали мне впасть в отчаяние. Они стали моим маяком”. “Какой же я глупец! Я бы не оставил ее, никогда бы не оставил...” – меня переполняла злость на самого себя: на собственную нерешительность и на то, как мой разум продолжал кидаться из крайности в крайность, ища все новые оправдания и тут же их отвергая. Я не находил себе места, расхаживая туда-сюда посреди пустынной дороги, взрывая каблуками рыхлую землю. Заставив себя остановиться, я сжал кулаки, возвел глаза к небу и шумно выдохнул. Я привык считать, что однажды Рене просто найдет себе более подходящую пару – кого-то, равного ей по статусу, кого-то моложе – и тогда я просто смиренно отойду в сторону. Представить на этом месте себя было бы неслыханной дерзостью. И вместе с тем я не мог не вспомнить слова Жюля, которые теперь наполнились новым, невыносимо страшным содержанием. “Подходящую – как кардинал Мазарини подыскал для бедной Гортензии? Неужели такой судьбы я желаю для нее? Кто угодно, лишь бы не я?” И чем дальше я размышлял, тем отчетливее понимал, что все мои сомнения – не более чем самообман. Я повторял себе, что обязан в отношении Рене поступить благородно. Но неприятная и неудобная для меня истина заключалась в том, что самым благородным было бы позволить ей решать самой. Что же касается меня, то реальность была до смешного банальна: быть с ней – единственное, что я когда-либо хотел. Не для Короля. Не для страны. Не для того, чтобы доказать что-то отцу. Для себя. "И если мы и так уже перешагнули черту, то что это меняет?” Еще несколько минут я стоял на месте, пока не нашел наконец в себе силы продолжить путь во дворец. Ноги едва слушались, и я чувствовал себя несколько потерянным, словно только что очнулся от глубокого сна. И в то же время где-то в груди медленно начинало разливаться невероятное тепло. Когда впереди показались сады и стройные ряды дворцовых клумб, мой взгляд невольно зацепился за длинные фиолетовые колосья, мелькавшие среди розовых кустов: лаванда. Я мысленно велел себе оставить Роберу еще одно, последнее распоряжение, прежде чем покинуть этим вечером дворец.

~ * ~ * ~

До дворца я бежала, не разбирая дороги, подгоняемая паникой и чувством неотвратимости катастрофы. Его лошади не оказалось в конюшне. Его самого не было ни в казармах, ни на площади, откуда обычно отъезжали кареты. Я неслась по лестничным пролетам, путаясь в подоле платья, перешагивала через ступеньки и едва не упала на скользком полу. Его комната, конечно же, тоже была пуста, зато в моих покоях мне повезло застать Розетт. – Какое счастье, что ты здесь! – я практически бегом бросилась к шкафу и принялась перебирать платья на полках. – Известно ли, где сейчас месье Бонтан? – Насколько я знаю, губернатор отбыл менее часа назад. На мгновение я крепко зажмурила глаза и вся сжалась, словно это могло уберечь меня от происходящего. Но пока я искала в себе решимость, время шло, и я, обреченно вздохнув, наконец, выпалила: – Хорошо. Слушай меня внимательно: как только поможешь мне переодеться, найди его слугу и попроси любыми способами передать ему мое послание. Одно слово: Сен-Марсель. Пусть сделает это немедленно, – я повернулась к ней, держа в руках подходящий по удобству наряд, да так и остановилась как вкопанная. – Розетт? Откуда здесь лаванда? На тумбе возле моей кровати стоял небольшой аккуратный букет, которого там прежде совершенно точно не было. – Не знаю, мадмуазель, – она пожала плечами. – Я не видела, как ее принесли. Я стремительно пересекла комнату и, подойдя ближе, несмело коснулась цветов кончиками пальцев. Бархатистые на ощупь, они напоминали мне маленькие фиолетовые облака. Среди хрупких соцветий виднелась записка. Дрожащими руками я развернула сложенный вдвое бумажный прямоугольник, и мое сердце рухнуло в пропасть. Я бы узнала его почерк где угодно: не один вечер я провела рядом с ним, пытаясь овладеть основами шифрования. Не один раз я читала его отчеты Королю – те, которые он позволял мне читать. “Я могу лишь надеяться, что правильно Вас понял”. Я неосознанно попятилась и испуганно осела на кровать. Это были не просто цветы: это было признание. Его способ сказать, что он не только почувствовал взаимность между нами, но и принял ее. Осмелился впустить в свое сердце. Это означало, что больше не будет никаких оправданий, игр, условий... И лаванда: мой любимый цветок и одновременно – символ романтической любви. То, на что я даже боялась рассчитывать, произошло в самый неподходящий момент из всех возможных. Рискнуть его доверием было само по себе плохо. Поступить так, получив от него эти цветы, выглядело как предательство. Но Александр и Жюль уже уехали. Лу наверняка тоже. Я уже нарушила все его планы и привела в действие свой. Что-либо менять было слишком поздно, и мне ничего не оставалось, кроме как надеяться, что моя задумка сработает. “И тогда может быть… может быть, он меня простит”. Я сглотнула горький комок, стоявший в горле, и, поворачиваясь к служанке, прошептала сквозь подступающие слезы: – И еще, Розетт, ты должна помочь мне незаметно покинуть дворец.