Проклиная Версаль

Я не помнила, как добралась до своих покоев. Уже светало, но на столе все еще горели три длинные тонкие свечи, заключенные в серебряный подсвечник: должно быть, Розетт ждала моего возвращения до глубокой ночи. Ее самой нигде не было видно, и в полной тишине на негнущихся ногах я прошла вглубь комнаты, остановившись ровно посередине. Спальня выглядела точно так, как и минувшим вечером, когда я, бросив все, умчалась в Сен-Дени́. Вокруг царил почти идеальный порядок. У приоткрытого окна чуть колыхалась на ветру штора из синего, шитого серебром шелка. Кровать с пологом была аккуратно заправлена, а в изножье по-прежнему лежал столь знакомый халат с пионами, когда-то принадлежавший ему. Казалось, для мира вокруг все осталось прежним, и, подгоняемая чувством несправедливости, где-то во мне вдруг вспыхнула и начала разрастаться злость. Горячая и живая, она словно заполняла эту черную пустоту внутри, и я злилась – злилась как никогда прежде: на судьбу, на проклятый Версаль, на Франсуазу-Атенаис и ее подначивания, на свое безрассудство и, конечно, на Александра. На него – сильнее всего: за то, что не выслушал. За то, что сбежал. В рассветном сумраке глаз выхватил вспышку цвета: лаванда все еще стояла на тумбе возле кровати, как немой укор и горькое напоминание. В несколько стремительных шагов я пересекла комнату, и ваза вместе с цветами полетела в стену. Раздался звон. Дождь из стекла и воды брызнул во все стороны, а вместе с тем ушла и моя злость: последний раз вспыхнула – и погасла. Спустя полчаса Розетт нашла меня сидящей на полу среди осколков: дрожащими, изрезанными пальцами я сгребала поломанные веточки обратно в подобие букета и исступленно прижимала к груди. Тело сотрясали беззвучные рыдания, а кровь из порезов оставляла на и без того изрядно потрепанном платье жуткие узоры. Последующие дни тянулись долго и мучительно. Я как будто замерла, увязла в отчаянии и непрерывном безнадежном ожидании чего-то, чему уже не суждено было сбыться. Поначалу, после нашей безобразной ссоры и всего, что произошло в церкви Сен-Марсель, я была слишком взбудоражена, чтобы уснуть. Но стоило провалиться в короткое забытье, как оно оказывалось очередной пыткой: каждый раз я просыпалась с надеждой, что все это – лишь страшный сон, прежде чем боль осознания обрушивалась на меня с новой силой. Когда я не спала, я плакала. Когда я не плакала, то вновь и вновь прокручивала в голове события того дня, изнуряя себя пустыми сожалениями. Одни и те же вопросы терзали душу: “Что двигало мной? Откуда взялась эта срочность? Это отчаяние? Это стремление сделать по-своему, пренебрегая здравым смыслом?” Пришедшее осознание было болезненным, но вместе с тем правдивым и точным: и Франсуазой-Атенаис, и Бонной, и мной самой – всеми нами руководил страх. Страх утратить контроль над собственной жизнью, страх превратиться в чью-то тень, страх остаться ни с чем. Подобные переживания имели свойство принимать уродливые формы, толкая на преступление, на предательство, на неоправданный риск... Вынуждая ранить тех, кто был дорог. И как бы ни был благожелателен к дамам французский двор, наше положение оставалось подчас весьма уязвимым. Я не могла себе этого позволить: не после того, как уже побывала невольной жертвой бездействия собственного отца. Не после того, как привыкла во всем полагаться на себя. Порой мне страстно хотелось найти Александра, чтобы еще раз попробовать объясниться. Но потом я представляла, как он брезгливо поморщится в ответ на мои признания, и снова выбирала неведение. Почти все время со мной была Розетт: она отлучалась лишь изредка – в основном, чтобы принести очередную порцию еды, от которой я чаще всего отказывалась. – Бедная моя госпожа, – шептала она, в бесчисленный раз расчесывая мои волосы, разметавшиеся по постели, спутанные и влажные от слез. – Все наладится, все непременно наладится. Вид смежной двери бил по глазам как злая насмешка. Поначалу я все еще хранила надежду, что она вот-вот распахнется, но вскоре стало ясно: это не произойдет. О том, чтобы заглянуть внутрь самой, не могло быть и речи. Больше, чем столкнуться с ним лицом к лицу, я боялась только обнаружить на месте его спальни пустую комнату. Когда мне стало немного легче, я убрала остатки лаванды в холщовый мешочек и спрятала под подушкой. Лежа в кровати и вдыхая нежный цветочный аромат, я могла вообразить, что все в порядке: не было никакой черной мессы, никто не пытался меня убить, не было страшно, не было больно… И Александр не отталкивал меня и не уходил – уж точно не в тот момент, когда был нужен мне сильнее всего. Неведение, незнание, отрицание, самообман – в этом было мое спасение, и, казалось, я уже не покину пределов своей спальни, кроме как для того, чтобы уехать из Версаля навсегда. Но два долгих дня миновали один за другим, и на третье утро Розетт сообщила, что встречи со мной незамедлительно требует Король. Эта аудиенция не могла сулить ничего хорошего. Хотя Александр и пообещал, что не будет специально добиваться моего изгнания, он не мог не доложить о случившемся. Одного его слова было бы достаточно, чтобы я отправилась обратно к отцу уже сегодня. И это последствие, если отбросить эгоистические порывы, было куда важнее любого разбитого сердца: моя семья рисковала вновь оказаться в нищете, и все из-за каких-то неуместных амбиций. Некоторая нервозность, похоже, передалась и Розетт. Когда она в очередной раз больно дернула меня за волосы, пытаясь уложить их в сложную, соответствующую визиту к Королю, прическу, я невольно вскрикнула и грубо одернула ее: – Да что с тобой такое?! – Простите мою неуклюжесть, мадмуазель. У меня за Вас душа не на месте, – она выглядела по-настоящему расстроенной. – Думаете, это все Ваша поездка в Сен-Дени́? Но ведь я передала послание. Неужели оказалось слишком поздно? Моя служанка была далеко не глупа: связала одно с другим и пришла к верному выводу. – Дело не в тебе, Розетт. Ты все сделала хорошо: послание было получено, – мне хотелось поскорее оставить эту тему позади, но она не унималась. – Я так долго не могла найти слугу месье Бонтана… Простите меня, госпожа. Пришлось отправить одного из гвардейцев, – ее голос странно дрогнул, и я посмотрела на нее с подозрением. – Гвардейца? Кого именно? – Он… – щеки девушки вдруг залила густая краска. – Он выполняет некоторые особые поручения для губернатора. – А тебе это известно, потому что?.. – внезапно меня осенила догадка. – О мой Бог, Розетт… Я закрыла лицо руками и неверяще покачала головой из стороны в сторону. “Моя служанка что, спит с одним из его агентов? Ну почему, почему все пути так или иначе ведут к Александру?” – Вы обещали не препятствовать, госпожа, – тем временем зашептала она. – Я не знала, к кому еще обратиться… – Нет, нет… – я поспешила отнять руки от лица и попыталась придать ему нейтральное выражение. – Это было верное решение, учитывая обстоятельства. Только смотри не болтай лишнего о службе твоего… друга. – Конечно, мадмуазель! – она несмело улыбнулась, возвращая свое внимание обратно к моей прическе. Без особого интереса я наблюдала за ее работой в зеркале, с неудовольствием отмечая, что мои глаза все еще были чуть красными, а веки припухли от слез. Впрочем, эта досадная деталь не должна была меня беспокоить: “Если я не найду что сказать Королю в свое оправдание – все пропало, независимо от того, насколько презентабельно я выгляжу”. – Может быть, все еще обойдется? – вновь обратилась ко мне Розетт, но я лишь пожала плечами, не зная, что ей ответить. Уже заканчивая украшать мою голову маленькими розочками из шелка, она опять начала бросать на меня неуверенные взгляды: будто хотела сказать еще что-то, но никак не решалась. – Говори, Розетт, – со вздохом велела я. – Вы знали, что он приставил к Вашим дверям охрану? – спросила служанка, как-то по-детски закусив нижнюю губу. – Кто? – Месье Бонтан. Мое сердце взволнованно забилось: “Александр распорядился охранять меня?” Это был уже второй раз за утро, когда Розетт упомянула его, и я снова подумала, что она знает и понимает значительно больше, чем могло по первости показаться. – Нет, я не знала. Спасибо, что сказала мне, – я постаралась ответить как можно более беспечным тоном. – За мной ведь не будут следовать по всему Версалю? – Я слышала только про распоряжение охранять Ваши покои, мадмуазель. – Хорошо, – ее ответ меня успокоил. “Значит это точно не слежка, вызванная недоверием. Тогда что? Он беспокоится обо мне? – не желая позволять надежде восторжествовать над разумом, я мысленно приказала себе не придавать его поступку излишней важности. – Что ж, по крайней мере, ему не все равно, жива я или мертва. Скоро я встречусь с Королем и ничего из этого уже не будет иметь значения”. Когда Розетт объявила, что все готово, я еще раз придирчиво оглядела себя в зеркале и, обреченно вздохнув, отправилась навстречу судьбе.

~ * ~ * ~

Король ожидал меня, сидя в роскошном кресле посреди Кабинета Советов. Мне уже приходилось бывать в этом просторном, богато украшенном зале ранее: именно здесь решалась моя участь год назад. Тогда я отвоевала себе место при дворе, несмотря на то, что мои методы и поступки Людовик находил сомнительными. С тех пор я действовала из тени, не привлекая внимания. Но если в прошлый раз моей главной проблемой являлась опороченная репутация, то теперь все было гораздо хуже. Своим самовольным вмешательством я чуть не сорвала план по поимке одного из заговорщиков, причем даже не смогла бы предоставить своему поступку разумных оправданий. Поскольку Александр не разговаривал со мной, а спрашивать служанку показалось мне неразумным, я не знала, удалось ли кому-то добиться признаний от Лу и была ли арестована Франсуаза-Атенаис. И если мадам де Монтеспан все еще оставалась на свободе, едва ли мне стоило упоминать при Короле мои попытки вывести ее на чистую воду. Осознавая безвыходность своего положения, но все еще надеясь на чудо, я присела перед Людовиком в глубоком реверансе и скромно опустила глаза в пол. – Встаньте, – следуя приказу, я выпрямилась и тут же встретилась с неожиданно доброжелательным взглядом темных глаз. Людовик не выглядел ни рассерженным, ни подозрительным. Он был необычайно расслаблен и, как всегда, чрезвычайно хорош собой, создавая вокруг себя ощущение благожелательного превосходства. – Несмотря на перенесенный недуг, Вы прекрасны, как цветок розы, мадемуазель де Ноай, – проговорил он в возвышенной манере. “Недуг?.. Так ему объяснили мое продолжительное отсутствие?” – Можно ли ожидать иного при дворе Короля-Солнца, где любой цветок распускается, греясь в его лучах? – несмотря на снедающую меня тревогу, я потрудилась изобразить на лице почтительную улыбку. – Ваши слова – услада для моего слуха. Означает ли это, что Вы довольны своей жизнью при дворе? – Всецело довольна, Ваше Величество, и благодарю Вас за оказанную мне честь, – я хотела было вновь поклониться, но Король одним движением руки призвал меня прекратить. Широким, поистине царственным жестом он неожиданно указал на один из позолоченных табуретов, стоявших поблизости. – Я приглашаю Вас сесть, мадемуазель. Ошеломленная его неожиданным предложением, я тем не менее покорно разместилась напротив, осторожно расправив складки на своем платье из парчи лазурного цвета. “Что все это значит?..” Право сидеть при Короле даже на личной аудиенции выпадало не каждому – уж точно не дочери опального маркиза, которая в очередной раз устроила опасный переполох. Людовик тем временем, неотрывно глядя на меня, продолжил: – Известно ли Вам, зачем я пригласил Вас? – Я могу только догадываться, мой Король, – это не было ложью, хотя догадка у меня была всего одна. Затаив дыхание, я приготовилась к неминуемой расплате. – К сожалению, ряд пренеприятных событий не позволил мне увидеться с Вами раньше, но я хочу чтобы Вы знали, – к моему изумлению, в его голосе звучала искренняя благодарность, – что Ваша роль в спасении моего сына не осталась незамеченной. Франция в долгу перед Вами. – Моя… роль? – прошептала я, не веря своим ушам. – Вы рисковали собой и продемонстрировали поразительную преданность. Я долго думал, как Вас за это вознаградить… – уперевшись рукой в подлокотник кресла, он задумчиво водил пальцами вдоль упрямой линии подбородка. – Мне известно о Вашей ситуации. В высшей мере несправедливо, что такая дама, как Вы, вынуждена расплачиваться за ошибки своего дяди, – его взгляд вдруг приобрел странный блеск. – Ведь мы не выбираем своих родственников, не так ли? В конце концов, во главе Фронды стояли мои собственные двоюродные братья… Поэтому в ближайшее время моим особым указом все обвинения с Вашего отца будут сняты. Ошеломленная, я боялась пошевелиться. Казалось, что стоит мне встать для реверанса, и мои ноги непременно подведут меня. Поэтому я осталась сидеть и лишь почтительно приклонила перед ним голову. – Благодарю Вас, Ваше Величество… Вы не представляете, какой это невероятный подарок. – Ваша семья ни в чем не будет нуждаться. Вы ни в чем не будете нуждаться, – он выглядел весьма довольным собой. – Но есть еще один вопрос, который я хотел с Вами обсудить. “Вряд ли он наградил меня за спасение Дофина, чтобы тут же лишить всего… Значит ли это, что Александр ни о чем ему не рассказал?..” – Александр поставил меня в известность, что больше не станет привлекать Вас к своим делам. Однако я не хочу, чтобы такие умения пропадали даром. Ваши методы не всегда мне близки, но у Вас прекрасная интуиция, Вы тонко чувствуете людей, Вы внимательны… В конечном счете, “нет ничего ни хорошего, ни плохого – лишь наше размышление делает все таковым”. – “Гамлет”. – И, безусловно, Вы умны, – Король улыбнулся. – Но самое главное, преданны. Поэтому, мадемуазель де Ноай, если Вы вдруг увидите, что можете быть чем-то полезны Франции и мне лично – прошу, не стесняйтесь использовать свои таланты. – Ваше Величество, я не уверена, что понимаю... – Вы все еще фрейлина моей супруги, но можете считать, что я расширил Ваши полномочия. Делайте то же, что делали всегда. Но по любым вопросам отныне обращайтесь не к Александру, а ко мне. – Вы хотите, чтобы я служила Вам? Вам лично? Наравне с Александром? – неверяще спросила я, и он ответил легким снисходительным наклоном головы. Происходящее выглядело настолько невероятным, что я, несмотря на все опасения, осмелилась уточнить: – Он сообщил Вам о том, что произошло три ночи назад в Париже? – Разве может быть иначе, мадемуазель? Тем более, когда речь о блестящем раскрытии заговора! – одобрительно воскликнул Король. – Насколько я знаю, Вы тоже принимали участие в замысле Александра и даже едва не пострадали. Это полностью объясняет его нежелание продолжать втягивать Вас в свои интриги, – на его лице промелькнула озабоченность. – Вы так обеспокоены случившимся? Я была не обеспокоена – я была поражена до глубины души. Александр не только не заставил меня покинуть двор, он скрыл от Короля мой проступок. От Короля, служению которому посвятил жизнь, которого знал с детства и которого – без преувеличения – считал своим другом. “Сначала охрана у моих покоев, теперь это…” – Нет, нет, Ваше Величество. Я лишь хотела убедиться, что Вы обо всем осведомлены, – поспешила заверить его я. – Впредь я буду осторожнее. Мудрее. И спасибо за оказанное доверие: это честь – служить Вам. – Превосходно. Я был уверен, что Вы согласитесь. Жестом он велел мне встать. Мои ноги все-таки подрагивали, но походка ощущалась свободнее и тверже, чем по пути сюда. Удивительная эйфория успеха и чувство огромного облегчения ненадолго заглушили голос вины, и, прежде чем раскланяться и уйти, я решилась задать еще один вопрос: – Мой Король, я несколько отстала от последних новостей… Скажите, были ли еще аресты? – Кроме предателя де Рогана? Нет. Почему Вы спросили? – он слегка подался вперед. – Вы кого-то подозреваете? “Лу так и не выдал Франсуазу-Атенаис? Так это все же была любовь, или маркиза просто что-то ему пообещала?.. И что же мне делать с этой ужасной женщиной? Где добыть доказательства ее вины?” Внезапно меня осенило. Людовик все это время выжидающе смотрел на меня, и, поколебавшись несколько мгновений, я осторожно произнесла: – Меня не покидает мысль, что у заговорщиков были еще помощники. С Вашего позволения я бы хотела поехать в Бастилию и поговорить с Катрин Монвуазен. Это в ее доме я обнаружила Вашего сына. Порядка минуты Король размышлял над моими словами, неторопливо постукивая пальцами правой руки по подлокотнику. Наконец, он провозгласил: – У Вас есть мое разрешение. Можете отправиться туда сегодня же. – Благодарю, Ваше Величество, – на этот раз я совершенно искренне улыбнулась ему, склоняясь в прощальном реверансе. Возвращаясь из Кабинета Советов через анфиладу роскошных залов, я едва не подпрыгивала от переполнявших меня эмоций. Я шла сюда с готовностью потерять все, а вместо этого приобрела больше, чем могла рассчитывать. Это было восхитительное, пьянящее чувство, но вместе с тем… не вполне заслуженное. Как будто оказанное мне доверие я взяла в долг. И в это мгновение я точно знала, что мне нужно было сделать.

~ * ~ * ~

Я стояла у комнаты Александра, борясь с желанием развернуться и уйти прочь. И вместе с тем мне нестерпимо хотелось его увидеть. Произошедшее никак не укладывалось в моей голове: он ясно дал понять, что при дворе от меня больше вреда, чем пользы, а затем фактически поспособствовал моему возвышению. И у этого могло быть только одно объяснение. “Вы заставите меня уехать?” “Вы так и не поняли…” Возможно, предложение Людовика и не входило в его планы, но он совершенно точно не хотел разрушать мою жизнь. Более того, что бы Александр ни думал о моем поступке, даже теперь он продолжал по-своему заботиться обо мне. Ему все еще было не все равно. “Нет ничего ни хорошего, ни плохого…” Переминаясь с ноги на ногу посреди коридора, я думала о том, насколько же сильно я заблуждалась. Как, подгоняемая своими страхами, забыла о главном: мы не были соперниками. Он был моим самым главным союзником. Ему я могла довериться. В тот день я должна была ему довериться. “...так и не поняли…” “Вы заблуждаетесь, Александр. Я поняла. Но означает ли это, что еще не все потеряно?” Мне, пожалуй, не следовало строить напрасные надежды: его реакцией на мое появление в лучшем случае могла быть холодная сдержанность. Предполагать иное было неразумно. Просчитаться – страшно. Но навязчивое щемящее чувство внутри не давало мне покоя. “По крайней мере, все рассказав, я дам ему что-то взамен. И может быть, может быть, у меня получится начать постепенно, шаг за шагом возвращать его доверие ко мне”. В конце концов, набравшись смелости, я занесла руку над дверью. Звук разнесся по коридору оглушительным эхом, в очередной раз напомнив мне, почему стучать в Версале было не принято. С минуту ничего не происходило, и я уже подумала, что внутри никого нет, как вдруг услышала негромкое: – Войдите. Звук его бархатного голоса заставил меня вздрогнуть, и решение прийти сюда внезапно показалось самой грандиозной моей ошибкой. Я переоценила свои силы, возомнив, будто готова к разговору с ним. Я не была готова. Совершенно точно не была готова. Но пути назад уже не было, и, сделав глубокий вдох, я толкнула створку двери вперед. Комната встретила меня легким полумраком и духотой. Тяжелые бордовые шторы были плотно задернуты, и солнечные лучи, проходя сквозь них, окрашивали помещение в красноватые тона. В воздухе смешались запахи свечного воска, пыли и – неожиданно – едва уловимый кисловатый аромат вина. Александр сидел за письменным столом вполоборота ко мне, рассматривая какие-то бумаги, и, казалось, недостаток света совсем его не смущал. Темно-серый камзол был снят и небрежно переброшен через спинку стула, ворот рубашки – расстегнут. Дверь за мной закрылась с легким скрипом, и я успела сделать лишь пару робких шагов, как он вдруг обернулся. В первую секунду в его глазах словно в зеркале отразился тот же страх, что терзал и меня, но спустя мгновение он уже был на ногах – собранный, спокойный, с идеально прямой спиной и абсолютным равнодушием на лице. В такое безразличие было крайне легко поверить, и мне пришлось настойчиво напоминать себе, как мастерски он умел пользоваться этой маской. – Мадемуазель де Ноай, – Александр поприветствовал меня учтивым кивком головы, и я с облегчением отметила, что он не был пьян. – Чему я обязан за удовольствие от этого незапланированного визита? Мне было неимоверно трудно выдержать его испытывающий взгляд, особенно когда внутри одновременно бушевали гнетущее чувство вины и неожиданно пробудившаяся жгучая обида. – Месье, – следуя протоколу, я вымучила вежливую улыбку. – Прошу простить за внезапность, но у меня есть информация, которая Вас наверняка заинтересует. – В этом нет нужды, – его рука все еще сжимала какой-то документ – с явно большим усилием, чем требовалось. – Неужели Вы забыли? Вы теперь не работаете ни со мной, ни на меня. – И все же, позвольте поделиться? – я замолчала, выжидающе глядя на него, и он нехотя махнул рукой, приглашая меня продолжить. – Сегодня Король вызывал меня к себе, чтобы поблагодарить за спасение Дофина. – Неудивительно. Этим Вы оказали Короне неоценимую услугу, – его тон был намеренно благожелательным и немного снисходительным, однако в том, каким образом он выделял голосом отдельные слова, чувствовалось скрытое раздражение. – Вы что же, пришли похвалиться? Я проигнорировала его последнюю реплику, спеша перейти к главному – к тому, о чем мне было просто необходимо ему поведать: – Он хочет, чтобы я служила ему наравне с Вами. Темные брови взметнулись вверх. Похоже, мои слова действительно поразили его, и после долгой, мучительной паузы Александр наконец спросил: – И что заставило Вас рассказать мне об этом? – Не могу судить, как скоро Король сам пожелает Вас проинформировать… Но Вашей службы это касается напрямую, поэтому я подумала, что Вы должны знать. – Быть может, в данном вопросе Вам стоило положиться на волю Его Величества? – Я бы предпочла в данном вопросе полагаться на себя. Мне никто не запрещал Вам рассказывать. Это мое право, – я скрестила руки на груди и гордо вскинула подбородок, демонстрируя ему свою решимость. – И Вы, конечно же, приняли его предложение? Его небрежный тон заставил меня вспыхнуть от досады. Я все отчетливее ощущала, что мой визит, возможно, был напрасным. – Кто же отказывает Королю в подобных просьбах? Приняла. Хоть и не уверена, что заслужила это место. Пока не заслужила. Но я хочу чтобы Вы знали: я не намерена с Вами соперничать. – Я Вам не верю, мадемуазель, но… допустим. Это все? Мы смотрели друг на друга из противоположных сторон комнаты, и мне показалось, что в его взгляде я вижу угрозу. Предупреждение. Сердце сжалось от этой чудовищной несправедливости, и я почувствовала в уголках глаз слезы: мы стояли здесь, бросая друг другу вызов, вместо того, чтобы просто броситься друг к другу в объятья. Внезапно в висках горячо запульсировала кровь. В ушах зазвенело, а духота вокруг стала совершенно нестерпимой. Не обращая на Александра внимания, я ринулась к окну, резко отдергивая штору и разгоняя уже привычный полумрак. Мне стоило немалых усилий повернуть тугую металлическую ручку, но в итоге оконная створка поддалась и медленно, с тихим скрипом открылась. Поток свежего воздуха ворвался внутрь, приятно обдувая лицо и самую малость взлохмачивая прическу. Опираясь одной рукой на оконную раму, я сделала глубокий и протяжный вдох – и так же тяжело выдохнула. Наконец овладев собой, я повернулась к нему. Александр по-прежнему стоял у стола, слегка щурясь от неожиданно яркого света, но ощущение угрозы исчезло. Он смотрел на меня почти как раньше: с искренним беспокойством и странной нерешительностью. Но больше всего я поразилась тому, насколько болезненно и непривычно небрежно он, оказывается, выглядел. На щеках и подбородке сильнее обычного выделялась щетина, словно с утра он забыл побриться. Его глаза были удивительно ясными, но под ними я заметила серые тени – неоспоримое свидетельство бессонницы. Такое пристальное внимание очевидно его смутило: Александр нахмурился и его рука неловко взметнулась вверх в попытке пригладить волосы. Почувствовав укол вины, я поспешно опустила взгляд в пол и почти сразу заметила довольно большое малиновое пятно. Оно резко выделялось на светлом ковровом узоре и напоминало след от вина. "Так вот откуда был запах", – догадалась я. – Вам также может быть интересно, что сегодня я отправляюсь в Бастилию – поговорить с Катрин Монвуазен, – быстро выпалила я, переводя взгляд в окно и делая вид, что увлеченно наблюдаю за беспокойным полетом ласточек. – Зачем Вам это? – спросил он настороженно, но уже без прежней враждебности. – Надеюсь убедить ее назвать имя той “подруги”, что привела к ней Дофина. Александр не сдержал раздраженного вздоха. Я вновь решилась посмотреть на него и с удивлением отметила, что теперь его рубашка была наглухо застегнута. – Вы продолжаете испытывать судьбу в отношении мадам де Монтеспан. Мне неясно, чего Вы добиваетесь. – Справедливости. Чего не могу понять я, так это почему Вы ничего с ней не сделаете! – Кто я, по-Вашему? Святая инквизиция? – он невесело усмехнулся, скрещивая руки на груди. – Маркиза – женщина Короля. Пока я могу лишь минимизировать вред, который она в состоянии причинить ему и двору… – невысказанное “и Вам” повисло в воздухе. – Но ее участие в черных мессах… – Ничем не доказано. Как не доказана и ее причастность к недавнему заговору. Луи де Роган молчит как рыба. За обычным раздражением, которое поднималось во мне всякий раз, когда речь заходила о Франсуазе-Атенаис, я чуть было не упустила момент, когда, незаметно для нас самих, мы вернулись к прежней рутине: к обсуждению дворцовых интриг и взаимным подколам. И на короткий миг все стало прежним. “И это… это кажется таким… правильным?” – А что же Бонна? – робко предложила я. – Опасная неосведомленность для новой подающей надежды шпионки Короля, мадемуазель де Ноай. Бонна временно покинула Версаль, – видимо, на моем лице отразился неподдельный ужас, потому что он тут же поспешил добавить. – Мера предосторожности: мадемуазель де Понс Эдикур в гостях у родственницы. С ней все в порядке. “Мог ли он намеренно отослать Бонну, чтобы ей ничего не угрожало?..” Проигнорировав мой вопросительный взгляд, он перевел тему: – Что заставляет Вас думать, будто Вам под силу разговорить Катрин Монвуазен? Вы же понимаете, что к этому времени ей уже представили все возможные… аргументы. Ничто не смогло ее убедить. Я догадалась, что он имел в виду пытки, и от одной только мысли меня невольно передернуло. Мадам Монвуазен была последним человеком, к которому мне хотелось испытывать сочувствие, и все-таки я не могла заставить себя оставаться полностью равнодушной. Тем временем настроение в комнате неуловимо переменилось. Хрупкая иллюзия прежней близости растаяла, выражение его лица снова стало холодным и строгим, а я инстинктивно сцепила руки перед собой, словно отгораживаясь. – Я полагаю, что смогу найти с ней… точки соприкосновения, – мой голос звучал тише, чем я задумывала. – По крайней мере, попытаюсь. – Что ж… – его маска безразличия тоже вернулась на место. – В таком случае, не смею Вас задерживать. Желаю удачи. Коротко поклонившись, он отвернулся к своему столу, давая понять, что разговор окончен. Я еще несколько секунд стояла на месте, глядя, как он бесцельно перекладывает бумаги. Мне показалось, что его руки при этом слегка подрагивали, и мое сердце рвалось на части от отчаяния и тоски. Когда дверь уже почти закрылась за моей спиной, вслед донеслось: – Мадемуазель де Ноай… Я замерла, но не обернулась, ожидая, что будет дальше. – Спасибо, что сообщили мне.