Проклиная Версаль

Если бы отец видел меня тогда, он бы, пожалуй, даже рассмеялся, хотя это и было ему несвойственно. Он бы сказал, что я сам обрек себя на ненужные страдания. Что таким, как мы, доступно лишь отдаленное подобие человеческой близости: союз по холодному расчету, без чувств и эмоций. Такая связь – это сделка, безопасная и относительно предсказуемая. И самое главное: она не мешает и не отвлекает от дел. “И ведь сотни людей так живут: почему я возомнил, что могу позволить себе что-то иное?” Видя терзания моей бедной матери, я довольно рано принял решение никогда не обрекать другого человека на жизнь без любви. Раз истинное чувство было для меня недосягаемо, то так тому и быть: я бы посвятил свою жизнь исключительно служению. Это было бы правильно. И очень долгое время это было несложно. Пока не появилась она. Каждое ошибочное решение, каждая минута слабости, каждый шаг навстречу манящей иллюзии – все это неумолимо вело меня туда, где я обнаружил себя в тот вечер. Когда в назначенный час Лу не оказалось на месте, я недоумевал, что могло выдать мой замысел. “Неужели просчитался? – думал я. – Неужели недооценил его?” Когда запыхавшийся, весь в дорожной пыли, из ночной темноты возник один из моих гвардейцев, моя первая мысль была о Рене. Единственное, что меня тогда волновало – только бы с ней все было в порядке. Понимание того, что она, должно быть, сделала, пришло позже. Я очень легко мог себе представить, как все это время Рене терпеливо ждала подходящего момента, чтобы извлечь из нашей связи наибольшую выгоду. Следовало признать, что в произошедшем была особая ирония, особая красота, ведь я получил то, на что рассчитывал с самого начала. То, чему был даже готов позволить случиться. “Все, как ты завещал, отец. Что произошло, отчего этого вдруг стало недостаточно? Когда я начал хотеть большего?” Я не помнил и половины того, что ей наговорил. Поначалу я сдерживал себя, хоть боль от ее предательства и оказалась сильнее, чем можно было себе представить. Но стоило Рене упомянуть эти проклятые цветы, как остатки самоконтроля и здравого смысла окончательно покинули меня. Даже вспоминать об этом было тяжело и унизительно, а написанная в минутном порыве записка делала только хуже: никогда прежде я не чувствовал себя таким наивным глупцом. Остаток ночи я провел бесцельно блуждая по всему Версальскому парку, не понимая, что я там делаю и что ищу. Во дворце я пробыл не дольше, чем было совершенно необходимо, чтобы предоставить Королю отчет о поимке Луи де Рогана. Вернуться в свою комнату я не осмелился, страшась, что стоит мне очутиться слишком близко к Рене, как я напрочь утрачу всю свою решимость. Я даже подумать не мог, что после всего часть меня будет по-прежнему желать попросту закрыть на ее поступок глаза. Приходилось напоминать себе, что она не только воспользовалось мной, а – что куда важнее – предала интересы Короны. И этого я уже не имел права ей прощать. “И тем не менее я ее не выдал. Просто не смог”. Можно было сколько угодно убеждать себя в том, что это обосновано ее прежними заслугами. Тем, что она еще пригодилась бы мне при дворе. Но беспощадная правда заключалась в том, что я по-прежнему любил ее: ненавидел то, что она сделала, но продолжал любить. Именно поэтому – а не по какой-то иной причине – Людовик остался в полной уверенности, что все прошло строго согласно моему плану. И это, если говорить по совести, и меня самого делало не меньшим предателем. Довольный успешным арестом заговорщика, Король любезно напомнил, что я оставался главным камердинером, но не единственным, а значит у него не было причин не даровать мне заслуженные несколько дней отдыха. К несчастью, эти “несколько дней отдыха” являлись тем, что мне в тот момент было просто противопоказано. Поэтому, возвратившись под утро в свои покои, я с необычайным усердием бросился разбираться со сметами на строительство и продумывать детали предстоящего бала, коим Людовик собирался ознаменовать чудесное возвращение юного Дофина. Все что угодно – только бы не оставаться один на один со своими мыслями. Сложнее всего было на вторую ночь. Казалось, сами стены комнаты давили на меня, и вместе с тем мне абсолютно некуда было бежать. Все, что доставляло мне эти мучения, обитало здесь, в моей голове, и вскоре я уже не понимал, что именно меня терзало: уязвленное самолюбие или отсутствие в моей жизни Рене. Боль и обида смешивались со страстным стремлением к ней, и от этого не было совершенно никакого спасения. Пол бутылки “Бордо” лишь усугубили ситуацию. Мысли о Рене становились все навязчивее, а расчеты Лево – все запутаннее. Раздраженный до предела и близкий к отчаянию, я не мог найти и половины нужных мне бумаг, забывал, что хотел сделать минуту назад, перескакивал с одного дела на другое – пока в итоге одним неловким движением не отправил недопитую бутылку на пол. Она покатилась по ковру, расплескивая содержимое, и некоторое время я просто наблюдал за расползающимся алым пятном, обхватив голову руками, и думал, стану ли я когда-нибудь прежним или все эти эмоции теперь неизбежно меня уничтожат. Единственным, что еще могло придать мне сил, оставалась злость, и весь последующий день я усиленно взращивал ее в себе. Это было неприятное чувство, но оно помогало сосредоточиться, и на третьи сутки я был уверен в своих способностях противостоять любому соблазну. Неудивительно, что, как и во всем прочем, что касалось Рене, я вновь заблуждался. Скрыв от Людовика ее проступок, я и не предполагал, чем это обернется. Новая личная шпионка Короля – она должна была просто светиться злорадством! Но в те мгновения в ней не было ни капли надменности. “Лучше бы она ехидничала, лучше бы язвила в ответ… Было бы проще”. Рене же смотрела на меня с откровенной смелостью, при этом пронизанной странным смирением. Словно понимала, что ее не примут, но все равно пришла. А когда я увидел, что ее глаза были красными и влажными от непролитых слез, мне и вовсе стало мучительно неловко. Подчиняясь непосредственно Королю, она отныне едва ли зависела от меня. У нее не было нужды ничего мне рассказывать. И этот неожиданный жест доброй воли совсем не вязался с образом коварной предательницы, который я создал у себя в голове. Стоило мне задуматься об этом, как стальная хватка, сжимавшая мое сердце, начала слабеть. Впервые за эти бесконечно долгие два дня и три ночи я позволил себе допустить, что в ее планы не входило намеренно причинить мне зло. От этой простой, казалось бы, мысли мое чувство к ней еще настойчивее заскреблось, заметалось внутри, наполняя меня привычным теплом. Все во мне как будто только и стремилось к тому, чтобы простить ее. Когда спустя несколько часов в мою комнату опять постучали, я одновременно надеялся и боялся, что это снова она, и, направляясь к двери, вовсю корил себя за малодушие. Однако к моему изумлению на пороге обнаружилась ее служанка. – Розетт? Что-то случилось? Девушка неуверенно переминалась с ноги на ногу и почему-то прятала руки за спиной. Предусмотрительно оглядев коридор на наличие посторонних, она тихо спросила: – Месье Бонтан, позволите зайти? Очевидно, разговор был не для лишних ушей, и я отступил на шаг назад, приглашая ее внутрь. Стоило мне закрыть дверь, как Розетт сразу заговорила: – Это касается госпожи, месье. Ее слова немало меня удивили: в прошлом попытки узнать что-либо о делах Рене через ее служанку нередко заканчивались неудачей. Сперва это вызывало у меня раздражение, но со временем я начал ценить, что рядом с ней был кто-то еще, на кого она могла положиться. “А могла ли она положиться на тебя? Ты ведь даже слушать ее не стал”, – ехидно прошептал внутренний голос, тут же отзываясь в душе чувством вины. Между тем, Розетт молча протянула мне предмет, который до этого сжимала в руках. Увиденное застало меня врасплох, и поначалу я даже не поверил своим глазам: в открытой ладони девушки лежала уже знакомая мне восковая кукла. Точно такую я нашел в церкви Сен-Марсель еще неделей ранее. Вот только на этот раз вокруг ее шеи в подобии висельной петли была обвязана прядь рыжих волос. С какой-то особой осторожностью я взял из ее рук фигурку. На ощупь воск оказался неожиданно приятным и теплым. Волосы напоминали настоящие, и от мысли об их происхождении даже мне стало дурно. – Кто Вам это дал? – спросил я с чуть большим напором, чем следовало. Но Розетт похоже и не намеревалась ничего скрывать: стоило мне закончить фразу, как она охотно и торопливо заговорила. – Cама нашла. Тем вечером госпожа уехала в Сен-Дени́ и все никак не возвращалась. А у меня на душе неспокойно было, вот я и давай в ее спальне прибирать, чтобы время побыстрее пролетело, – девушка бросила боязливый взгляд на фигурку в моих руках. – Я как это в комоде увидела – сразу поняла, что дело дурное... Кто-то мадмуазели угрожал, да ведь она лишний раз никому ничего не скажет! – Почему Вы пришли ко мне сейчас? – Так ведь госпожа опять куда-то отправилась! В тот раз вернулась вся в грязи, в волосах кровь… – Кровь?.. – переспросил я, чувствуя, как мое сердце забилось чаще. Настроение Розетт тоже заметно переменилось: теперь она говорила медленнее, словно с оглядкой, тщательно взвешивая каждое слово. – У нее ссадина на голове была… Небольшая, но сразу понятно, что не случайно она ее получила. На руках синяки – вот тут, – она показала на свои запястья, а потом глубоко и судорожно вздохнула. – Видно же, что при дворе давно неладное творится: смерти, похищения... То одни разговоры, что о призраках, то слухи о покушении на Его Величество... Потом вот это, – она вновь выразительно посмотрела на восковую куклу. – А мадмуазель всегда в гуще событий. Страшно мне за нее, месье! “Она была ранена. Той ночью она была ранена, а ты даже не заметил! О какой любви ты можешь говорить, когда…” Я до боли стиснул зубы, но все-таки усилием воли заставил внутренний голос замолчать. Было не время заниматься самобичеванием: сначала следовало разобраться со всем остальным. Кукла, вне всяких сомнений, принадлежала Франсуазе-Атенаис, причем к Рене она попала уже давно. “Личные счеты с маркизой? Могло ли это быть причиной, по которой Рене все и затеяла?” – Мадемуазель де Ноай не заметила пропажи? – спросил я и, не дожидаясь ответа, добавил. – Я пока оставлю Вашу находку у себя. – Да где уж там! Госпожа последние дни сама не своя, – Розетт пожала плечами, а потом вдруг пристально уставилась на меня. – Я прошу простить мне мою дерзость, месье, но не могу я промолчать… – серый льняной чепец немного съехал ей на лоб, делая ее похожей на сердитую сову. – Вы, пожалуйста, не будьте слишком строги с ней. Она так расстроилась в тот вечер, когда не нашла Вас во дворце! Все сделала, чтобы Вам послание передать. А ежели уж опоздала – так это на мою нерасторопность спишите! Пытаясь игнорировать внезапно возникший ком в горле, я заставил себя произнести как можно спокойнее: – Вы очень печетесь о ней, Розетт. Это похвально. Спасибо, – в ее взгляде читалось сомнение, и я со вздохом добавил. – Можете быть уверены: я прослежу, чтобы с мадемуазель все было в порядке. А Вы пока сосредоточьтесь на насущных делах. Во дворце начинается подготовка к балу. Обратитесь к La Première Femme de Chambre, она даст Вам конкретные распоряжения. Еще пару мгновений Розетт продолжала смотреть на меня с легким недоверием, но потом выражение ее лица смягчилось, она медленно кивнула и, присев в неловком реверансе, пробормотала: – Конечно, месье. Благодарю, месье. Как только дверь за ней закрылась и я остался один, из моей груди вырвался тяжелый прерывистый вздох, как будто последние несколько минут я и не дышал толком. Если прежде я пребывал в некотором смятении, то теперь внутри меня и вовсе неистово горело чувство, которое было невозможно ни понять, ни описать. “Что это? Тревога? Стыд?” Медленно подойдя к письменному столу, я бросил на него восковую куклу. С тихим шлепком она приземлилась на стопку бумаг. Сам я оперся о поверхность стола руками и прикрыл глаза. Слова Розетт не должны были так на меня подействовать, ведь в сущности она не сообщила мне ничего нового, кроме того, что Рене все-таки пострадала той ночью. Да и разве это что-то меняло? И, тем не менее, это меняло все. И чем дольше я размышлял об этом, тем абсурднее выглядели все мои прошлые доводы и тем сильнее жгло в груди. Действовать импульсивно было настолько в духе Рене, что я поразился, почему сразу не усмотрел в ее поступке опрометчивое безрассудство – то же самое, что побудило ее в одиночестве отправиться в Вильнев-сюр-Гравуа или броситься в погоню за женщиной в черном. “Александр, пожалуйста, позвольте мне сказать…” “Я бы никогда…” Открыв глаза и оттолкнувшись от столешницы руками, я резко выпрямился. Она была права, говоря, что это назначение касалось меня напрямую. Отныне от ее действий зависело еще больше, и моим долгом было не дать ей допустить еще одну такую оплошность. Но мне совершенно точно следовало выслушать ее. А вместо этого, обрушив на нее свой гнев и презрение, я оставил Рене одну: потерянную, напуганную, совершенно раздавленную произошедшим. “Если я прав, то ее сегодняшний визит можно считать настоящим чудом. После того, как я с ней разговаривал…” Мое внимание вновь привлекла лежавшая на столе кукла. Если поездка в Бастилию изначально казалась мне неудачной идеей, то в свете подобного рода угроз она могла быть и вовсе опасной. К тому же я слишком хорошо помнил состояние Рене после ее первой встречи с Катрин Монвуазен. Взгляд метнулся к часам на каминной полке: отправляться за ней следом уже не имело смысла. Зато у меня оставалось достаточно времени, чтобы привести себя и свои мысли в порядок, прежде чем я смогу поговорить с ней. Я был абсолютно уверен, что должен сделать это как можно скорее. Все-таки порой жизнь до боли напоминала шахматы: если ты изначально заложил неверную стратегию, то до конца партии непременно будешь расхлебывать последствия. Мне оставалось лишь надеяться, что это не тот случай.

~ * ~ * ~

Бастилия: огромная, неприступная крепость и величайшая тюрьма Франции с самыми строгими порядками. Угодив в нее, человек попадал в совершенно иной мир, где все было пронизано безысходностью и отчаянием, и в очередной раз я мысленно благодарила судьбу за то, что вхожу сюда по собственной воле, а не под конвоем. Каждая из башен крепости состояла из нескольких помещений, и я слышала, что страшнее всего было оказаться внизу – в мрачном погребе, где содержались наиболее опасные и неспокойные арестанты. Ходили слухи, что туда совсем не проникал солнечный свет, а наружу было не вырваться ни единому – даже самому пронзительному – крику. Наш путь лежал в среднюю часть восточной башни. Пока Франсуа де Монлезен, комендант Бастилии, вел меня узкими темными коридорами, я размышляла о том, долго ли пришлось находиться здесь моему дяде-предателю после оглашения приговора, или же его благородное происхождение обеспечило ему быструю казнь. Мне искренне хотелось верить в последнее: слишком уж невыносимой была мысль о том, как он медленно угасал в этих стенах, лишаясь остатков своего природного жизнелюбия и беззаботной веселости, которые я так в нем любила. – Сколько всего узников вмещает тюрьма? – спросила я, надеясь немного отвлечься от мыслей о дяде. Судя по небольшой неловкой паузе, этот мой вопрос де Монлезена скорее удивил. Однако уже через мгновение он как ни в чем не бывало ответил: – Сорок пять, мадемуазель. – Сорок пять? Так мало? – это и правда казалось весьма скромным числом как для столь внушительной крепости, так и для страны, подобной Франции. – Больше пока и не требуется. Немногие задерживаются здесь надолго, – пояснил мужчина, и от его слов меня передернуло. Я невольно задумалась о том, сколько людей, однажды попавших сюда, действительно дождались выхода на свободу. Когда мы наконец остановились перед массивной деревянной дверью, с другой стороны не доносилось ни звука. Тишину нарушал лишь тихий треск факелов да звон ключей на поясе коменданта. Де Монлезен осторожно наклонился к маленькому зарешеченному окошку и несколько секунд вглядывался в царивший внутри сумрак. Наконец, удовлетворенно кивнув, он загремел ключами, отпирая тяжелый замок. Лязгнул стальной засов, и комендант отворил дверь, приглашая меня пройти. – Я буду поблизости, мадемуазель, – степенно поглаживая рыжую бороду, пообещал он. Я кое-как заставила губы сложиться в благодарную улыбку, запоздало приходя к пониманию, что какие бы ужасы ни помнили стены Бастилии, воплощение одного из моих собственных кошмаров находилось буквально за этой дверью. И мне предстояло здесь и сейчас взглянуть этому страху в глаза. Как только шаркающие шаги де Монлезена скрылись за поворотом, я переступила порог камеры и опасливо огляделась по сторонам. В нос тут же ударил запах подвальной сырости и немытого тела. Почувствовав рвотный позыв, я поспешила прижать к лицу пропитанный духами платок. Камера была почти пустой, за исключением грубо сколоченной кровати с соломенной подстилкой и ведра для справления нужды. Гнетущую обстановку не спасало даже яркое летнее солнце, пробивавшееся через небольшое окно под самым потолком. На полу у дальней стены, поджав колени к груди и уронив на них голову, сидела женщина. Ее спутанные черные волосы безвольно свисали вниз, полностью скрывая лицо. Не собираясь повторять своих прошлых ошибок, на этот раз я как следует подготовилась. Разговор с Жюлем перед отправлением из Версаля мало что дал, зато начальник тюрьмы оказался удивительно осведомлен не только о ходе расследования, но и о прошлом своей узницы. Вопреки моим чаяниям, допрос Лу не пролил свет на то, как Дофин очутился в поместье известной гадалки. По его собственным заверениям, он заплатил каким-то проходимцам, чьих имен даже не знал, чтобы те спрятали мальчика в надежном месте. Сама мадам Монвуазен с недавних пор и вовсе хранила молчание: даже от своих слов о загадочной подруге она как будто бы отказалась. Выглядело все так, словно уже ничто не могло связать похищение с Франсуазой-Атенаис. “Это я как раз и намереваюсь исправить”. Тем временем заинтригованная подозрительным молчанием своего посетителя женщина подняла на меня глаза, и в них почти сразу промелькнуло узнавание. – А-а-а, крошка Рене, – растягивая потрескавшиеся губы в жутковатой улыбке, протянула Катрин Монвуазен и хрипло расхохоталась. – А я все гадала, увижу ли Вас снова. Звук ее голоса заставил все мое тело напрячься. На мгновение я опять оказалась в гостиной ее поместья в Вильнев-сюр-Гравуа: тишина наполнилась шелестом невидимых крыльев, а черные тени на стенах зашевелились и потянули ко мне свои когтистые лапы. К реальности меня вернул ее голос – грубый, осипший от долгого молчания, похожий на карканье ворон: – Зачем пожаловали? Ну же, проходите, я не кусаюсь, – она демонстративно потрясла железными кандалами, которые сковывали ее ноги. Оглушительный звон металла эхом разнесся по камере. Словно принимая вызов, я прошла на несколько шагов вперед, и она удовлетворенно усмехнулась, невольно обнажая уродливый обломок на месте одного из зубов. – Хочу заключить с Вами сделку, – как можно спокойнее произнесла я, убирая от лица платок. Запах больше не казался таким резким, и все же ртом дышать было значительно проще. – Сделку? – мадам подалась чуть вперед. – Интересно. Я думала, это скорее по части Вашего покровителя. Как он, кстати, поживает? Уже нашел Вам замену? Ее слова, полные яда и презрения, удивительным образом умудрялись забраться мне прямо под кожу. Я даже не заметила, что изо всех сил стискиваю кулаки – пока ногти до боли не впились в ладони. “Она может сколько угодно делать вид, что разбирается в людях, но она не знает его. И она не знает меня”, – повторяла я про себя, пытаясь противостоять ее внушению. – Где сейчас Ваша дочь? При упоминании девочки ее темные глаза загорелись недобрым огнем. – Какое Вам до нее дело? – Обычное сострадание, мадам. Я ведь тоже рано потеряла мать. Правда, у меня хотя бы был отец, чего не скажешь о Вашей малышке, – я посмотрела на нее с сочувствием, которое, если оставаться предельно честной, было наигранным только отчасти. – Как считаете, какая судьба ее ждет, если Вас казнят? Публичный дом? Нелегкая жизнь в одной из французских колоний? – О ней позаботятся. – Кто? Мадам де Монтеспан? Так же, как она позаботилась о том, чтобы вытащить Вас отсюда? Вы ведь на это рассчитывали? От коменданта я узнала, что слава La Voisin стала распространяться по Парижу и окрестностям сравнительно недавно. Однако мастерство гадалки она начала оттачивать довольно рано: когда несколько лет назад лавка ее мужа-ювелира обанкротилась, все финансовые заботы легли на плечи Катрин. Вскоре неудачливый супруг умер, и молодая вдова умножила усилия: отныне она не просто предсказывала будущее по руке, но и помогала вернуть в семью неверных мужей, заговаривала от болезней, призывала неупокоенных духов… Вскоре это начало приносить неплохой заработок, позволявший ей содержать не только малолетнюю дочь, но и многочисленных любовников. Ее путь – шарлатанки и преступницы – был тем не менее путем сильной женщины, которая не позволила жизненным неудачам сломить ее. А теперь она сидела в тюремной грязи, облаченная в какие-то тряпки, и смотрела на меня снизу вверх, яростно поджав губы. Это был взгляд озлобленной волчицы: у нее не существовало ни единого повода доверять мне – уж точно не больше, чем Франсуазе-Атенаис. Я вдруг поняла, что мне следовало сделать. Не сомневаясь ни секунды, я подошла к ней почти вплотную и неловко опустилась на пол, предусмотрительно подоткнув подол платья себе под колени. – Послушайте, я как никто другой понимаю сложность Вашего положения, – я заговорила тихо – тише, чем прежде, словно мои слова предназначались только для ее ушей. – Не возьми Вы все в свои руки, Ваша семья бы нуждалась. Вы делали то, что должны были, чтобы обеспечить себе и дочери ту жизнь, которую заслужили. Уверена, Вы и не предполагали, во что ввязались, приютив у себя мальчика… Мадам Монвуазен смотрела на меня с недоверием, но по наклону ее головы я поняла, что слушает она очень внимательно. Сердце колотилось где-то в горле, а ноги мои немели – то ли от волнения, то ли от того, каким холодным и твердым оказался каменный пол. Я запоздало подумала о том, что стану делать, если она внезапно набросится на меня – и все же не сдвинулась с места. – Среди Ваших клиентов наверняка много высокопоставленных придворных. Насколько мне известно, Вы не назвали ни одного имени. Но Вам достаточно назвать лишь одно. Она молчала, и ее лицо не выдавало ни малейшей тревоги – равно как и бухгалтерские книги, найденные в поместье, не выдали ни заказчиков, ни подельников “ведьмы”. При этом La Voisin по-прежнему вызывала во мне смесь отвращения и ужаса: сидеть так близко и делать вид, что я на ее стороне, стоило мне огромных усилий. – Луи де Роган указал на Ваше сознательное участие в заговоре. Вас, скорее всего, казнят. Но мы-то понимаем, кого он пытается таким образом защитить… Вам не нужно умирать за нее. До тех пор, пока никто ничего не знает о черных мессах, для суда Вы простая предсказательница. В худшем случае попадете на галеры, а это уже шанс дождаться помилования. – Если я назову хотя бы одно имя… Как думаете, много высокопоставленных придворных потом согласятся доверить мне свои секреты? – к моему изумлению, она заговорила со мной совершенно иным тоном, без прежних снисходительных нот и насмешки. – Я действительно надеялась, что все будет улажено без лишнего шума… – Этому уже не бывать: Вы не хуже меня знаете, что с арестом Лу Вы для нее полезнее в тюрьме, нежели на свободе. А Ваши клиенты, я уверена, поймут разницу между их мелкими постыдными тайнами и государственной изменой. – А моя дочь? – женщина вдруг подозрительно прищурилась. – Что с ней? – Маргарита нашла пищу и кров в монастыре Сен-Антуан. Там она какое-то время будет в полной безопасности. Даже если признание не сможет обеспечить Вам свободу, я обещаю позаботиться о ней. Ей найдут хорошую семью. Девочка ни в чем не будет нуждаться. Катрин Монвуазен неровно и часто дышала, глядя на меня исподлобья. Темные глаза странно блестели, и в них читалась серьезная внутренняя борьба. Поселить в ней эти сомнения было моей целью, и, не желая задерживаться здесь ни минутой дольше абсолютно необходимого, я поспешила подняться. Ноги предательски затекли, заставляя поморщиться от неприятного чувства. – Подумайте над моими словами, мадам. Одно имя, – сказала я напоследок, пока разглаживала мятые складки на своем платье. К счастью, оно хотя бы было немаркого темно-зеленого цвета. – С чего это Вы ведете себя так, будто мы с Вами добрые друзья? – вдруг спросила она, зловеще оскалившись. – Друзья? – я почувствовала, как мои брови от удивления сами поползли вверх. – О нет, поверьте, я не испытываю к Вам ни капли симпатии. В моих глазах Вы абсолютное зло, но зло необходимое. Просто на сей раз я готова помочь, если это даст возможность наказать виновных. – Влияние, уважение, быть хозяйкой своей жизни... Да Вы не шутили, малышка Рене, – мадам усмехнулась, и мне показалось, что в ее взгляде промелькнуло одобрение. Я ничего не ответила. Мое лицо начинало гореть от стыда и злости, и я поспешила убраться как можно дальше от нее и от постыдных воспоминаний, которые она во мне вызывала. В конце коридора уже маячила внушительная фигура коменданта. Я подозвала его кивком головы, и пока он проверял и запирал камеру, устало облокотилась на шершавую стену. “Не шутила: ни об этом, ни обо всем остальном”, – из моей груди вырвался обреченный вздох. Считалось, что наш мир строится на противоположностях: день сменяет ночь, за зимой следует весна, злу противостоит добро, лжи – истина, риску – холодный расчет. Впервые я задумалась о том, что, возможно, мы с Катрин Монвуазен – всего лишь две версии одной судьбы. Две женщины в сложном положении. Две женщины, готовые на все, чтобы выжить. Мне повезло направить свои устремления во благо. Катрин продолжила служить своим интересам. “Могла ли я стать как она? И что делает из нас героев или злодеев: наш собственный выбор или все-таки воля случая?” На удивление эти мысли не тревожили меня так, как прежде, и все же мое настроение приобрело явный оттенок мрачной тоски. Теперь я думала не только о том, кем была или могла бы быть, но и о тех, кого потеряла. И когда де Монлезен сопроводил меня на улицу, я решила, что еще достаточно светло, чтобы успеть заехать к отцу в Париж.

~ * ~ * ~

Ночь стояла удивительно ясная, без единого облачка, и вместо того чтобы сразу отправиться в свои покои, я свернула от дворца налево, в сторону небольшой рощи. При дворе говорили о планах Ленотра обустроить на ее месте очередной боскет, но пока эта часть сада оставалась нетронутой – настоящим уголком дикой природы среди педантичной выдержанности основного парка. Было около полуночи, и на траву уже выпала роса. Подол моего платья быстро промок и стал прилипать к ногам, замедляя движения. Но для меня это было не более чем небольшое неудобство, крошечная плата за возможность насладиться прохладой под тихое стрекотание сверчков и редкий крик ночной птицы. Резкий контраст со спертой тюремной сыростью приносил долгожданное облегчение. Вдруг где-то рядом хрустнула ветка. Я испуганно замерла, вслушиваясь в тишину, и медленно, одними глазами обвела плотные ряды кустарника и деревьев вокруг. Похоже, смирившись с тем, что он так или иначе выдал себя, Александр вышел из тени. – Ну, конечно… Из всего, что могло скрываться здесь в темноте… – пробормотала я, не скрывая вздох облегчения, и обратилась к нему уже чуть громче. – Что Вы здесь делаете, месье? С замиранием сердца я наблюдала, как он, мягко ступая по траве, неспешно приближается ко мне, прежде чем остановиться прямо напротив. В свете луны его лицо выглядело удивительно умиротворенным, а серые глаза отливали серебром. Сквозь смутную тревогу, неожиданно для самой себя, я ощутила радость от его появления. – Дышу свежим воздухом? – он вопросительно изогнул бровь. Эти слова прозвучали по-детски упрямо, что совсем не вязалось с его внешней невозмутимостью. – И это все? – я с сомнением покачала головой и едва заметно улыбнулась. – Вы никогда не станете ничего делать просто так. Даже дышать. Похоже, Александр мою остроту не оценил. Внешнее спокойствие оказалось обманчивым. Его рука дернулась к лицу, яростно сжимая переносицу, и я вдруг заметила, что он гладко выбрит, а от прежней небрежности не осталось и следа. – Где Вы пропадали? – его голос странно надломился, становясь похожим на шепот. – Вы должны были вернуться еще до заката. Я непроизвольно сделала шаг назад. Внутри поднялось и заклокотало негодование. – Кому должна, месье? Неужели Вы забыли? Я теперь не работаю ни с Вами, ни на Вас. Он, без сомнения, узнал собственные слова и слегка поморщился. – И все же Вы сами уведомили меня о своих планах. – Я ведь уже объясняла… Я считаю, что Вы в праве знать о вещах, которые Вас касаются, – создавалось впечатление, что мы опять топчемся на одном и том же месте, и мое терпение неумолимо таяло и истончалось. Мимолетное удовольствие от неожиданной встречи стремительно оборачивалось разочарованием. – Если бы Вы только следователи своим же советам… – произнес он с укоризной. – Что Вы хотите этим сказать? – стоило мне понять намек, как я вспыхнула от смущения и обиды. – Но я не собиралась оставлять Вас в неведении! Я просто не подумала, что… Александр так выразительно посмотрел на меня, что я запнулась на полуслове. Вздох возмущения, вырвавшийся из моей груди, был похож на рык. Находиться с ним рядом с каждой секундой становилось все более невыносимо. Теперь я почти физически ощущала его раздражение: оно будто бы исходило от него невидимыми волнами, оседало во взгляде, в прямой как доска спине, в напряженной линии подбородка. Оно вплеталось исподволь в каждую фразу, превращая ее в хлесткое, безжалостное оружие. Невольно меня посетила мысль, что, возможно, все мои усилия были тщетны: “Я стала забывать, что самое важное в его жизни – это служба Королю. Ничего не может быть выше этого. Даже я. Тем более я, которая покусилась на святое”. Следом за этим осознанием вся тяжесть последних дней разом обрушилась на мои плечи. Ничего не осталось от того ощущения триумфа, с которым еще утром я покидала Кабинет Советов. Не было даже угрюмой решительности, сопровождавшей меня по дороге в Бастилию. – Если Вы опять собираетесь оскорблять меня, то прошу: лучше просто уходите, – вопреки моим намерениям, эти слова прозвучали скорее устало, нежели зло. Он ничего не ответил, однако и с места не сдвинулся. Это странным образом придало мне уверенности, и, собравшись с духом, я решилась повторить свой вопрос: – Вы ведь так и не сказали… Почему Вы здесь? Некоторое время Александр смотрел на меня, почти не моргая, а затем вздохнул и слегка покачал головой, будто отбрасывая какие-то мысли или одному ему ведомое наваждение. Он выглядел как человек, не желающий иметь ничего общего с происходящим, и тем не менее по одному ему понятным причинам добровольно принимающий поражение. – Что Вы хотите от меня услышать? – тихо спросил он. – Что я ждал Вас? Что места себе не находил из-за Вашей поездки в Бастилию? Самый очевидный ответ, как правило, и есть самый правильный, мадемуазель. Я невольно вздрогнула. Его беспокойство не должно было меня удивлять, и все же я не ожидала такой откровенности. Теперь мы смотрели друг на друга, не отрываясь, и ни один из нас больше не осмеливался произнести ни звука. Каждый словно пытался прочитать в глазах другого то, что не получалось выразить словами. – Если это действительно так, – наконец чуть слышно ответила я, – то Вы напрасно беспокоились. Как видите, со мной все в порядке. Все так же глядя на меня, Александр кивнул. Я полагала, что дальше он спросит о том, чем я была занята и почему вернулась так поздно, но его вопрос застал меня врасплох. – Почему, Рене? – стало ясно, что спрашивал он не о Бастилии. – О чем Вы только думали? За те дни, что прошли с момента нашей ссоры, я едва ли не выучила эту речь наизусть. Я точно знала, что буду говорить – только бы мне представилась такая возможность. Но все заранее заготовленные слова внезапно стали казаться пустыми и нелепыми. Настолько неуклюже они ворочались у меня на языке, не желая складываться в стройные фразы, что я едва не закричала от отчаяния и гнева. – Полагаете, я не понимаю, что допустила огромную ошибку? – наконец удалось выдавить мне. – Я узнала о черной мессе в самый последний момент. Тогда мне казалось, что действовать нужно немедленно. Разве могла я упустить такой шанс? Шанс доказать ей – и всем, – что я чего-то стою, – я крепко зажмурилась в попытке унять волнение. – Это было эгоистично, опасно… и несправедливо по отношению к Вам. И мне очень... очень жаль. Стоило мне замолчать, как я почувствовала мягкое прикосновение к своей руке: Александр осторожно взял мою ладонь в свою и легонько сжал. Резко распахнув глаза, я встретилась с полным сожаления взглядом. Нужные слова нашлись сами собой: – Вы хотели знать, почему я пришла сегодня… Самый очевидный ответ, как правило, и есть самый правильный: я хотела показать, что могу Вам довериться. Мне больше нет нужды перед Вами отчитываться, так что это исключительно мой выбор, – я глубоко и шумно вздохнула. – К тому же я отнюдь не кокетничала, говоря, что пока не заслужила возложенную на меня ответственность. Полагаю, мне еще не раз понадобится Ваша помощь, и хотелось бы верить, что раз мы оба служим одному Королю… что при случае Вы не откажете мне в совете. Александр смотрел на меня внимательно, оценивающе, и я не смела даже предположить, о чем он думает. Все еще держа меня за руку, он вдруг нежно погладил мою ладонь подушечкой большого пальца. От этого безобидного, почти успокаивающего, жеста вдоль моего позвоночника пробежала дрожь. Когда Александр наконец заговорил, его голос звучал спокойно и ровно: – В этом Вы можете не сомневаться, – он подкрепил свои слова кивком головы – таким торжественным, как будто это была по меньшей мере клятва. Я невольно задумалась, было его обещание посвящено мне, или же Короне. Чуть помедлив, он спросил: – Как прошла Ваша встреча с Катрин Монвуазен? – Это было непросто, – я поежилась от непрошенных образов, тут же возникших в воображении. – Не могу быть абсолютно уверена, что мне удалось до нее достучаться. Но до казни почти неделя, и я не теряю надежды. – Кто знает, мадемуазель, кто знает… – он задумчиво выгнул бровь. – В конце концов, говорят, что фортуна преклоняется перед смелыми. Я удивленно уставилась на него. “Любовь и фортуна. У Овидия это были любовь и фортуна”. Древнеримский поэт казался непривычным выбором для цитирования, и мне вдруг нестерпимо захотелось знать, выбрал ли он эту фразу намеренно и насколько случайно в ней оказалось пропущено слово “любовь”. Это было слишком похоже на провокацию, и, подозрительно прищурившись, я спросила: – А что до любви, месье? – А это Вы мне скажите, мадемуазель, – Александр усмехнулся одним уголком рта и продолжил. – Я, как Вы понимаете, не знаток. У меня перехватило дыхание, а воздух между нами будто бы стал густым и тяжелым. Я изо всех сил отгоняла непрошенные мысли, твердя про себя, что это принесло ветром душный запах цветов с садовых клумб, или на парк опускался предрассветный туман. – Полагаю, любовь – это и есть смелость, – я старалась заставить свой голос звучать уверенно. – Например, смелость признать свои ошибки. – А что же до ошибок, которые слишком велики? – теперь он смотрел на меня так, словно от моего ответа зависела вся его дальнейшая судьба. Ночная прохлада уже не казалась приятной, а сквозь вымокшую подошву туфель от земли засквозил холод. Я едва поборола подступившую дрожь. – Так велики, что кажутся непростительными? – Да… – тихо произнес он. Я судорожно сглотнула подступивший к горлу комок. Было очевидно, что он имеет в виду меня. Мою ошибку. “Выходит, что его готовность помогать мне еще не означала прощение? – я почувствовала себя невероятно глупо, даже пристыженно, и поспешила отвести глаза. – Зря я заговорила с ним о любви: не стоило поднимать такие опасные темы”. Стараясь скрыть досаду в голосе, я медленно произнесла: – В таком случае остается только одно – двигаться дальше. Что сделано, то сделано. Этим мне хотелось показать ему, что я не стану давить, но вместе с тем – не намерена сдаваться. Дать понять, что я верю: прошлого не изменить, но любой конец – это новое начало. Однако пальцы Александра резко разжались, и моя рука упала, безвольно повиснув вдоль тела. Я подняла на него вопросительный взгляд, но он уже отвернулся и смотрел куда-то вдаль. Что-то в моих словах пришлось ему не по душе, но я боялась, что если спрошу – сделаю только хуже. – Возвращайтесь к себе, – сказал он отстраненно и немного устало. – Александр? – переспросила я. – Это был длинный день. Нам обоим нужно отдохнуть. Смущенная этой внезапной переменой, я молча кивнула ему и медленно пошла в направлении дворца. Сердце стучало как сумасшедшее, и меня никак не оставляло гнетущее ощущение неправильности происходящего. Успокаивало лишь то, что, несмотря на это странное завершение разговора, мне удалось главное: объяснить ему свой поступок. Это был важный шаг, за которым обязательно должен последовать еще один, а затем еще… Я сделала глубокий вдох и протяжно выдохнула, позволяя себе пройти через этот момент, на мгновение раствориться в нем и по-настоящему прожить. Со стороны Большого Канала, похоже, действительно поднимался туман, и когда я обернулась, чтобы бросить на Александра прощальный взгляд, его уже невозможно было разглядеть в зыбком белесом мареве. “Что сделано, то сделано”.