Пришельцы из сновидений

                                                            Версаль, февраль 1784 года       Ален де Шарни постарался уйти из Малого Трианона незаметно. Пребывание в гостиной ее величества произвело на боевого моряка слишком сильное впечатление. Да, его карьера, казалось, безнадежно рухнувшая, неожиданно пошла вверх. Так, корабль, падающий в бездну во время шторма и уже готовый идти ко дну, внезапно возносится на самый гребень высокой волны, только что готовившейся обрушиться на него и увлечь в пучину смерти. Ален мог себя поздравить. Еще утром он был изгоем, а после полудня оказался главным советником военно-морского министра. Но на душе у молодого человека было гадко.       Он хотел стать капитаном боевого корабля и был уверен, что справится с этим, но как мог он давать советы по вопросам всего королевского флота? Это было просто смешно. Здесь, в изящной гостиной Малого Трианона, где собралась сколь изысканная, столь и легкомысленная публика, Ален воочию увидел, как решаются судьбы целого флота. А значит, вот так же решаются не только судьбы флота, но и судьбы целого государства. Достаточно двух небрежно оброненных фраз королевы, которая не может не выполнить просьбу своего хорошенького любимчика, который хочет сделать приятное понравившемуся ему мужчине… Да, это было именно так. И Ален ненавидел себя за малодушие. За то, что не нашел в себе сил отказаться от назначения. Пусть даже эта должность на практике ничего не значила и была лишь почетной синекурой, как сказала ему мадемуазель де Таверне. Пожалуй, эта фрейлина была единственным по-настоящему мыслящим человеком в этом кружке лизоблюдов и вертопрахов, окружавших королеву… Вот только ее братец, черт бы его подрал…       И тут Ален увидел прямо перед собой этого самого братца. Филипп де Таверне выходил из боковой двери дворца. Значит, он тоже был в Трианоне.       Взгляды молодых людей встретились. В черных глазах Филиппа вновь заполыхала ярость. В серых глазах Алена сверкали молнии.       - Не думал, что мы так скоро увидимся, граф, - процедил Филипп. – Меня вызвал в Трианон министр. Чтобы подписать бумаги о вашем назначении его советником и о представлении вас к награде. Примите же мои поздравления. Насколько я понимаю, прелестный виконт д’Анси высоко оценил ваши флотоводческие способности в постели, раз уж замолвил за вас словечко.       Кровь бросилась Алену в лицо. Этот Таверне ударил в самое больное место. И был прав, тысячу раз прав! Никогда еще граф де Шарни не чувствовал себя таким униженным. Униженным от того, что оскорбление было заслуженным.       - Вижу, барон, вам не дает покоя вопрос о моей карьере, - проговорил он, не отрывая глаз от Филиппа. – Что ж, я мог бы ответить вам колкостью на колкость, но, скажу вам честно, боюсь, что на этот раз ответить мне вам нечего.       В глазах Филиппа мелькнуло изумление. Он явно не ожидал такого ответа от графа. Ален между тем стоял, высоко подняв голову и улыбаясь. Он был чуть выше Филиппа и смотрел на него сверху вниз, и Филиппу казалось, что граф смотрит на него как будто с жалостью. И это приводило его в бешенство.       - Вот как? Вам нечего ответить? – повторил Филипп с некоторым замешательством. – Что ж… По крайней мере, это честный ответ. Впервые в жизни вижу, что человек открыто признается в своем бесчестье.       - В бесчестье? – повторил Ален. – Вы сказали «в бесчестье», барон? Нет, я не совершал никаких бесчестных поступков. И не давал себя повода в них упрекнуть. И полагаю, что за эти слова вам надлежит ответить. Как, впрочем, и за те слова, что я услышал от вас утром. Кажется, мы договаривались о встрече в четверг. Но, быть может, нет смысла ждать? Давайте, решим наш спор прямо сейчас!       - Я к вашим услугам, граф! – немедленно ответствовал Филипп. – Вы правы, нет смысла откладывать решение нашего спора.       - Что ж, вы, в отличие от меня, знаете версальский парк, барон. Будьте же моим провожатым в какое-нибудь укромное местечко, где нам никто не помешает.       - С превеликим удовольствием, граф!       Они снова замерли, глядя друг на друга как два сильных хищника.       - Идемте же, граф! – решительно произнес Филипп, словно стряхивая с себя наваждение.       Они двинулись по аллее прочь от Малого Трианона и не видели, что вслед за ними из дворца выскользнула изящная фигурка, закутанная в длинный бордовый плащ.                                                 ***                                                             Мельхиорово, февраль 2014 года       - Да ебать-колотить! – вырвалось у Олега, когда он чуть не рухнул в грязный снег, поскользнувшись на нечищенном тротуаре почти у самого входа в офис «Норд аэро», из которого он только что вышел. – Блядь, и куда я попал?       Вообще-то Олег матерился крайне редко. Тем более вслух. Но этот день его вымотал. Когда он направлялся в офис «Норд аэро», то был почти уверен, что ему дадут от ворот поворот, несмотря на все уверения ушлого Женечки. Просто Олег привык бороться до конца. Он скорее шагнул бы в огонь, чем дал бы повод упрекать себя в том, что он опустил руки. Поэтому и пришел сюда. Но вот всей этой феерии с Авериным и Артюхиным он никак не ожидал. Сначала психопат-гомофоб, затем гендиректор с маслянистым взглядом, явно рассчитывающий уложить Олега в свою постель. Точнее, чтобы Олег уложил его, гендиректора. Пройдоха Женечка, весь из себя мальчик-колокольчик, но в постели становящийся едва ли не брутальным самцом… И, наконец, Анна Аверина – спокойная, рассудительная, понимающая, казавшаяся совершенно чужеродным телом в этой ебанутой конторе, по недоразумению именуемой авиакомпанией…       И… и вот теперь-то что? Дело, вопреки мрачным ожиданием Олега, завертелось. Аверина начала процедуру его трудоустройства, а было понятно, что эта баба всё делает всерьез. Но, допустим, Олег пройдет все кадровые, медицинские и прочие комиссии. А скорее всего пройдет. Исполнится его мечта, он снова сядет за штурвал «Боинга», снова поведет в небо гигантскую птицу, чувствуя свою власть над её мощью и красотой...       Но начальник службы безопасности его ненавидит. Генеральный директор, похоже, всерьез хочет, чтобы Олег его трахнул. А Женечка даже и не скрывает, что хочет трахать Олега… И против последнего Олег не возражает почему-то. Женечка не в его вкусе, но что-то в нем есть. Что-то притягивающее. Подобно тому как в ебанутом на всю башку Аверине есть что-то отталкивающее. Настолько отталкивающее, что хочется этого Аверина…       И тут Олег увидел Аверина прямо перед собой. Тот вышел из той же двери, из которой только что вышел Олег, едва не навернулся на том же самом месте, где только что едва не навернулся Олег, и выдал то же самое, что и Олег:       - Да ебать-колотить!       И тут их взгляды встретились. Олег стоял, прислонившись к стене здания и подняв голову, так что смотрел на Филиппа как будто свысока и с презрением. Филипп, замерший в неудобной позе, смотрел на Олега исподлобья, его взгляд буквально полыхал. Они напоминали двух хищников, замерших, чтобы броситься друг на друга.       Филипп выпрямился и медленно двинулся к Олегу, глядя тому прямо в глаза. На Филиппе было короткое черное пальто и рубашка без галстука. Олег помнил, что в офисе Филипп был в строгом костюме и при галстуке, который во время их короткой схватки съехал на бок. И отсутствие галстука сейчас делало Филиппа даже более привлекательным, он напоминал молодого зверя, освободившегося от одной из пут и готового сбросить с себя все остальные. Олег невольно улыбнулся, потому что не мог не восхититься этой картиной. Но Филипп воспринял его улыбку, конечно, совершенно иначе.       - Что, доволен? – процедил он, подойдя к Олегу вплотную. – Думаешь, всё у тебя ништяк, да?       Весь вид Филиппа как будто говорил: «Я таких как ты мочил и мочить буду!» И это тоже восхитило Олега. Он почувствовал, что в паху у него заныло, а голова закружилась.       - Вижу, я тебе понравился, - Олег продолжал улыбаться, он вообще-то понимал, что нефиг лезть в бутылку, но снова ничего не мог с собой поделать, один вид Аверина лишал его хладнокровия. – Я для тебя словно магнит…       - Рожа твоя пидорская мой кулак притягивает, - процедил Филипп.       - Похоже, не только кулак… господин исполняющий обязанности директора службы безопасности авиакомпании «Норд аэро», - с издевкой произнес Олег.       В глазах у Филиппа при этих словах гребаного Шарина потемнело. Он едва не задохнулся от ярости и чего-то еще… чему он не хотел давать определения. С трудом Филипп сдержался. Он понимал, что не имеет права снова поддаться на провокацию. Он не должен распускать руки, хотя так хочется – нет, даже не врезать в высокомерную морду этому Шарину, а повалить его на землю здесь и сейчас, подмять под себя, чтобы тот трепыхался, извивался, чтобы в его сверкающих сталью глазах появилась мольба о пощаде…       Филипп снова перевел дух, мысленно обматерив себя за эту гребаную шизуху.       - Слушай, ты. Олег Николаевич Шарин, - медленно чеканил он слова, пытаясь снова не сорваться. – Я тебе в лицо сейчас всё скажу. Просто чтобы тебе было ясно. Я таких как ты на дух не переношу. Пидоров. И я…       - Надеюсь, ты это Артюхину сообщил, когда сам сюда на работу устраивался? – с сарказмом прервал его Олег.       - Артюхин – пустое место, - Филипп сжал кулаки. – Кто и зачем его сюда поставил – не твое дело. Рулят тут совсем другие люди. А этот пидорас только с этим пидаренком Анисимовым трахается, щеки на совещаниях надувает и ни на что не влияет. Усвоил? Если ты рассчитываешь, что с Артюхиным и этим Женечкой-ебенечкой потрахался и будет тебе небо в алмазах, ты ошибаешься. Очень сильно ошибаешься.       - Я в небе куда больше твоего провел. Алмазов там не встречал. Не веришь? Давай вместе слетаем, заодно и алмазы поищем, - Олег продолжал улыбаться, отчего Филиппа просто трясло.       - Я тебе скажу, на чем ты полетишь, - матовое лицо Филиппа пошло малиновыми пятнами. – Если ты всё-таки проползешь сюда, гнида, хотя я сделаю все, чтобы тебя здесь не было, так вот, если ты все-таки будешь тут, то сразу знай вот что. Есть у нас старый Боинг, 737-й. Бортовой номер Би-Ди не помню дальше. Знаешь, как этот борт у нас называют? Биде. А знаешь, почему? Да потому что он по одному маршруту всегда летает. Москва-Мурманск-Москва. И возят на нем рыбу мороженую. Он этой рыбой так провонял, что натуральное биде. От этого биде летающего все пилоты шарахаются как от биде. Так вот. Я так устрою, что ты только на этом биде летать и будешь. В этом биде тебе и место. Летчик небесного цвета, блядь, - с ненавистью выплюнул Филипп.       Олег выслушал эту тираду все с той же улыбкой, которая стала даже еще шире.       - Шикарно, Аверин. Полетим с тобой вместе. Знаешь пословицу «друг познается в биде»? – проговорил он со смехом.       - Да я тебя уебу сейчас!!       Филипп зарычал и размахнулся…                                           ***                                                             Версаль, февраль 1784 года       - Что ж, имею честь атаковать вас, граф! – Филипп Таверне изящно отсалютовал шпагой противнику, на его лице была написана презрительная улыбка, которая, впрочем, никак не сочеталась с черной грозой в его глазах.       - К вашим услугам, барон! – не менее изящно отсалютовал Шарни.       Он тоже улыбался, но холодно, и этот холод проникал прямо в пылающее гневом сердце Филиппа.       Шпаги, зазвенев, скрестились. Дуэль происходила на укромной лужайке в отдаленном уголке версальского парка, куда Филипп привел Алена. По пути от Трианона они не перемолвились ни словом, идя в холодном молчании. Филиппа одолевали противоречивые чувства. Он ненавидел Шарни за то, что тот вызывал в нем странное восхищение – совершенно непонятное, неправильное. Филипп всеми силами пытался отделаться от этого чувства, но не мог. Сероглазый граф стоял перед его мысленным взором с того самого момента, когда они впервые встретились в канцелярии министра.       Всё в графе вызывало у Филиппа возмущение – решительно всё! Всё казалось неправильным. Филипп возмущался нежной кожей графа, потому что у большинства моряков, даже у аристократов-офицеров кожа была загорелая, грубоватая. Он возмущался грациозностью Шарни, которая удивительным образом сочеталась с мужественным обликом. Он возмущался правильными чертами лица графа, а особенно – его открытым смелым взглядом.       В понимании Филиппа грязный содомит не мог так выглядеть! Содомит не имел право на такой взгляд! В своей жизни Филипп повстречал немало содомитов. В конце концов, и военно-морской министр де Кастри сам любил позабавиться со сладкими красавчиками. Филипп по множеству причин вынужден был терпеть и де Кастри, и прочих. Он привык отделять себя невидимой стеной презрения от них – развратных, с похотливыми улыбками и липкими взглядами, он мечтал, что когда-нибудь эта изнеженная нечисть, которой было так много в Версале, куда-нибудь схлынет как грязная вода…       Своим появлением Шарни сломал эту картину мира, в которой Филипп чувствовал себя вполне комфортно. Содомит не мог быть таким как Шарни! Филиппу казалось, что содомит украл личину человека смелого, благородного, честного, человека, которого хотелось уважать, которого хотелось назвать своим другом, которым хотелось восхищаться, которого хотелось, любить… Черт, любить как друга, конечно, никак иначе!       А этот явно побывал в постели у виконтика д’Анси, которого Филипп (и не только он) считал самым развратным и бесчестным интриганом Версаля, втершимся в доверие к легкомысленной королеве. И, похоже, Шарни уже готов был лечь и в постель с похотливым де Кастри… При мысли о том, что этот высокий моряк, который сейчас смотрит ему прямо в глаза и уверенно управляется со шпагой, отдаст свое статное тело в липкие руки маркиза, Филиппа охватило бешенство. Он зарычал и с удвоенной энергией атаковал Шарни. Он даже не хотел его убивать. Ему отчаянно хотелось выбить из Шарни извращенную спесь, подчинить себе!       А Шарни все не отрывал взгляда от Филиппа. Этот вспыльчивый неуравновешенный барон и выводил его из себя, и завораживал. Завораживал огнём, которым пылали его черные глаза, пусть даже это и был огонь ненависти, резкими чертами лица, грациозной силой его тела… Это был враг, тот самый враг, которому хотелось проиграть в самом настоящем бою, в таком бою – не на жизнь, а на смерть – который шел сейчас, в это самое мгновенье в глухом уголке Версаля. Шарни не боялся смерти. Но он хотел, чтобы в смертный час на него смотрели именно эти черные глаза, чтобы над ним склонялось именно это лицо…       А между тем поединок складывался явно не в пользу Алена. Филипп был куда более сильным фехтовальщиком, это было ясно с первой минуты. Он отчаянно теснил Алена, заставляя того лишь обороняться. Оба противника сражались сейчас и на пределе своих сил, и на пределе своего искусства, но было ясно, что шансов одолеть Филиппа у Алена почти нет.       И уже было как минимум два момента, когда Филипп имел полную возможность пронзить грудь Алена, но почему-то не делал этого, допуская нелепую ошибку для фехтовальщика его уровня. Почему именно – Филипп и сам не мог себе сказать. Или мог, но не хотел.       Но и Ален видел, что противник его как будто щадит. И это не только не обрадовало молодого графа, но, наоборот, пробудило в нем новую волну гнева, его душила оскорбленная гордость. Он не нуждался в пощаде, это было унизительно для него! Граф предпочел бы смерть…       Ярость придала ему сил, но она же лишила его осторожности. Молодой человек тигром ринулся на противника, нанес ему ряд ударов, которые тот лишь с большим трудом парировал. Но при этом Ален опрометчиво открылся, и шпага Филиппа вонзилась ему между ребер. Ален почувствовал холод лезвия, но не придал этому значения, продолжая наносить отчаянные удары.       - Вы ранены, - крикнул Филипп, который вообще перестал атаковать, ограничиваясь тем, что отбивал выпады Алена. – вы ранены, граф!       - Царапина! – презрительно воскликнул Шарни. – Не надейтесь, что я взмолюсь о пощаде.       - Поверьте, я этого не жду, - Филипп произнес это без тени насмешки.       А между тем было заметно, что Ален слабеет. По его тонкой батистовой рубашке расплывалось кровавое пятно, он всё больше бледнел, взгляд, прежде сверкавший как клинок, затуманивался, движения становились все более вялыми. Но он упорно продолжал атаковать. Но в какой-то момент остановился, зашатался, шпага выпала из его рук.       И Филипп потерял голову. Он отбросил свою шпагу, ринулся к падавшему Алену и схватив его на руки, не дал упасть на землю, опустившись вместе с ним. Граф был в сознании, его губы приоткрылись, взор глаз, полных тумана был устремлен на Филиппа, на лице которого теперь не было никакой ненависти, только страх. Страх за того, кого он только что готов был убить.       Филипп понимал, что надо срочно снять рубашку с графа, порвать, перевязать рану, чтобы остановить кровь. Но как зачарованный смотрел в глаза раненого и не замечал, как все крепче сжимает его в объятиях.       - Вы победили, барон, - чуть слышно прошептал Шарни.       - Никто не победил, - выдохнул Филипп.       И впился губами в губы Алена. Тот не сопротивлялся. Напротив, ответил. У Филиппа голова шла кругом. Он знал, что не может, не должен… Но он не мог оторваться. Он прижимал к себе раненого, он целовал его, словно пытаясь исправить непоправимое, вдохнуть жизнь и силы в того, кого всего несколько минут назад ненавидел всеми фибрами рассудка.       Ален не понимал: жив ли он или уже умер. Филипп… Его глаза, его губы… Этого не могло быть… Не могло…       - Вы убили его! Мерзавец! – острые ногти впились Филиппу в горло, и он увидел перед собой горящие яростью изумрудные глаза. Хорошенькое личико виконта д’Анси было перекошенным от злобы и теперь казалось почти безобразным. Он вцепился в Филиппа, пытаясь оттащить его от Алена.       - Он ранен! Он весь в крови! Мерзавец! Ты ответишь за это! Боже, граф! Вы живы? Граф! – теперь уже юный виконт заключил раненого в объятья.       Это стало для Филиппа встряской, которая привела его в чувство.       - Положите его на землю! Надо перевязать рану, остановить кровь! – потребовал он.       Но оторвать виконта от Алена было не так-то просто.       - Ты целовал его! – прорычало юное создание. – Я знал! Я всегда знал! Я не отдам тебе его! Он мой!       - Он не будет ни твоим, ни моим, если умрет! – к Филиппу вернулось самообладание. – Помоги его перевязать, живо!       - Если он умрет, умрешь и ты, - прошипел Эжен.       - Умру, - чуть слышно пробормотал Филипп.                                                 ***                                                       Мельхиорово, февраль 2014 года       - Пиздюлей захотел? На, огребай!!       Олег и Филипп обменявшись ударами в челюсть и поддых, затем Филипп нанес Олегу сильный удар в живот. Шеф службы безопасности «Норд аэро» явно был куда более искушен в технике мордобоя чем пилот авиалайнера. Он бил профессионально, жестко. Это Олег понял сразу. Но сдаваться не намеревался. Напротив, он как будто этого хотел. Нет, Олег вовсе не был мазохистом, просто его заводила борьба с сильными парнями. Кто победит… Кто кем овладеет… И Олег, согнувшись в три погибели от очередного удара и глухо рыча, испытывал настоящее возбуждение от происходящего.       Он стремительно разогнулся и ударил Аверину прямо в пах. Возможно, эта была случайность. Аверин, очевидно, был слишком профессиональным борцом для того, чтобы пропустить такой удар. Просто в тот миг Аверин почему-то замер, тупо уставившись на Шарина. И поплатился за это.       - Ах ты, сука! – взревел он немедленно, и в его голосе как будто слышалось странное восхищение.       Он нанес Олегу новый удар, но тот его блокировал, сделал подсечку, и оба они, сцепившись, рухнули на землю и покатились по мерзкой каше из грязи и снега, отчаянно мутузя друг друга и превращая в нечто непотребное свои элегантные пальто и строгие костюмы.       И хотя Олег был не так силен и искушен в борьбе как Филипп, но в какой-то момент он оказался сверху, и тут словно впервые увидел совсем рядом темные глаза Аверина, в которых плескались восторг и восхищение. Олег замер, придавив своим телом Аверина к земле, и вдруг почувствовал, что Аверин возбужден. Тоже возбужден. Как и Олег. И его неудержимо потянуло к губам Аверина, словно магнитом, и он сам не понял, как впился в эти жесткие мужские губы, и почувствовал, как их жесткость стремительно тает, как они становятся мягкими, нежными, принимающими его поцелуй. Филипп, обхватил Олега за талию, и стал вжимать в себя, а затем с внезапной силой заставил перевернуться, оказавшись сверху и теперь ужа сам впивался в губы пилота, сжимая его в объятиях…       Они оба считали это невозможным. И они оба знали, что это должно произойти. Исчезла грязная автомобильная парковка, исчезло Мельхиорово с нелепым стеклобетонным сараем, остался лишь поцелуй – внезапный, жадный, жаркий, опьяняющий, срывающий все табу и запреты. И рёв самолета, взлетающего из Шереметьево и как будто уносящего их двоих за серые облака, туда, где сияет бескрайнее голубое небо.       Но рев самолета был внезапно перекрыт истерическим криком.       - Ты что с ним делаешь, тварь!! А ну слез! Слез, я сказал!! Он мой!!!       Возникший словно из воздуха Женечка Анисимов, тонкий и изящный, со звериной яростью набросился на Филиппа, отдирая его от Олега.       - Убью пидораса! – разнеслось над парковкой, да и надо всем Мельхиоровым. – Он мой!!!       И непонятно было, кто это орёт. То ли Филипп. То ли Женечка. То ли оба.