Пришельцы из сновидений

                                                      Версаль, февраль 1789 года       Анна и Филипп коротали этот холодный зимний вечер в маленькой, плохо отопленной квартире в нескольких кварталах от королевского дворца в Версале. Квартира, которую снимал молодой барон, была обставлена весьма просто, даже бедно, и являла собой разительный контраст с роскошным особняком юного виконта д’Анси с его мрамором, позолотой, фресками и гобеленами. Состояла квартира всего из двух комнат. Ту, что побольше, занимал Филипп. Ту, что поменьше – его слуга. Что касается Анны, то она жила во дворце, где у нее была небольшая комната, выделенная ей как фрейлине королевы.       Филипп валялся на старом диване с истершейся обивкой, закинув ногу на ногу и мрачно глядя в потолок. Сестра сидела рядом и с понимающей улыбкой смотрела на брата.       - Этого не должно было случиться, - глухим голосом говорил Филипп. – Я просто не знаю, что со мной вдруг произошло. Я не знаю! Я думал, что это ушло. Навсегда. Я думал, что навсегда от этого избавился… Господи, за что мне это? За что? Чем я перед тобой провинился? Почему ты так меня наказываешь? – Филипп, всегда выглядевший собранным, решительным, а частенько и агрессивным, сейчас казался беззащитным и слабым.       Его рот, обычно плотно сжатый, теперь был полуоткрыт, темные глаза затуманены, и без того резкие черты лица ещё больше заострились, словно молодой человек был болен.       - Не думай «за что», брат, - с улыбкой сказала Анна. – Не думай «почему». Думай «для чего». Или для кого.       Филипп взглянул на сестру как ребенок, которой пытается понять, что говорят ему эти странные взрослые.       - Для него. И для тебя, - произнесла Анна.       - Для него. Для меня… - повторил Филипп, и голос его чуть дрожал.       Он прижал к своей пылающей щеке прохладную ладонь сестры, которая смотрела на него с материнской нежностью.       - Я его ненавидел ещё до нашей встречи… Когда я прочитал рапорт, который поступил от капитана «Святого Людовика», то как будто почувствовал… А когда я увидел его, то меня словно вихрь подхватил. Вихрь, которому я не мог противиться. Я убеждал себя, что это - ненависть, но в глубине души понимал, что нет, вовсе не ненависть… Анна, это так странно! Все эти дворцовые… содомиты одним своим видом убеждали меня, что я не такой, как они. Все они мне отвратительны. И когда я смотрел на них, то был уверен: все мои прежние тайные желания были лишь дьявольским наваждением. От которого я избавился. Накрашенные, изнеженные, женоподобные существа… Мерзость! Но он… Он оказался совсем другим, понимаешь? Он… он… - Филипп как будто собирался с духом, а затем произнес:       - Он такой, о каком я всегда мечтал. Мечтал втайне от самого себя, потому что даже думать запрещал себе об этом. Он являлся мне во снах, когда я был не властен над своим рассудком. Ты не представляешь, насколько это странные сны. Как будто мы с тобой прожили не одну жизнь. В этих снах – наше будущее… Анна, это такое странное будущее, со стальными птицами, и мы все – такие грубые, как мужланы…       - Замолчи! – улыбка вдруг сползла с лица Анны. – Ты же помнишь, мы договаривались с тобой не говорить об этих снах. Я тоже их вижу и… Мне страшно.       - Прости, сестра, - Филипп с нежностью взял руку Анны. – Прости. Я не должен был… Но этот Шарни сводит меня с ума. Я ничего не могу с собой поделать. Ничего. Словно я падаю в бездну!       - Просто ты влюбился в него, Филипп, - Анна снова улыбнулась.       Филипп вздрогнул.       - Зачем ты это сказала? – глухим голосом спросил он. – Анна! Я не хочу! Я не должен этого допускать!       - Ты уже допустил это. Когда ваша дуэль закончилась объятиями и поцелуем.       - Не напоминай мне об этом позоре!       - Это не позор, Филипп. Это поцелуй любви и сцена ревности, только и всего. Свидетелями и участниками были лишь трое: ты, граф и милашка-виконт. Который стал теперь твоим соперником в борьбе за сердце прекрасного графа, разве не так?       - Анна! – Филипп покраснел как ребенок.       - Виконт забрал раненого в свой особняк, - продолжала Анна насмешливо и в то же время задумчиво. – Брат, он теперь просто так не выпустит графа из своих цепких ручек. Я видела в Трианоне, как он смотрит на Шарни. Никогда бы не подумала, что виконт способен влюбиться, да ещё так сильно. С его-то низкой, подленькой душонкой. И теперь он вдвойне опасен для нас. Особенно для тебя, Филипп. Он знает, что ты его соперник. Он будет делать всё, чтобы удалить тебя от твоего вожделенного графа.       - Виконту не придется интриговать, - мрачно глядя в потолок, произнес Филипп. – Я сам покину Версаль. Снова попрошусь в действующую армию. Я не смогу здесь оставаться. Потому что здесь я не могу не думать о нем. А я…       - Хотите бежать, барон? – Анна произнесла эти слова с нарочитой издевкой.       - Считаешь меня трусом? – черные глаза Филиппа мгновенно заполыхали.       - Да, - спокойно ответила его сестра. – Считаю тебя трусом. Потому что ты боишься взглянуть правде в глаза. И ещё ты очень боишься сплетен, толков, пересудов. Боишься чужого мнения. А главное, ты боишься самого себя. Филипп. Ты можешь сбежать из Версаля, от чужих глаз, можешь сбежать от того, кого любишь, но от себя ты не убежишь! То, что ты оставишь здесь, в Версале, неминуемо настигнет тебя снова и снова. Ты хочешь всю жизнь бегать от себя самого?       - Анна, как ты можешь так говорить? Ты, женщина, толкаешь меня…       - В объятья к другому мужчине? – спокойно закончила за него сестра. – Да. Не скрою, я предпочла бы, чтобы ты полюбил женщину. Но я же знаю тебя с пеленок, Филипп. Я же вижу, как ты страдаешь, страдаешь уже долгие годы от того, что не можешь примириться сам с собой. Ты глубоко несчастен. И вот сейчас, когда тебе, наконец, вдруг улыбнулось счастье, ты хочешь от него бежать? Глупец! Я хочу лишь, чтобы ты был счастлив.       - Эта любовь – грех. Великий грех перед Господом! – стиснув зубы, простонал Филипп.       - Быть может, да. Но не меньший ли грех жениться на женщине, которую ты никогда не будешь любить? И не только страдать самому, но еще заставлять страдать и её? И во имя чего? Чтобы соблюсти пристойность в глазах общества, которое само насквозь порочно? Разве Богу нужно это лицемерие? Разве Бог хочет, чтобы люди были несчастны? Филипп, не подменяй Бога людской молвой. Потому что ты боишься не Бога, а молвы. Вот в чём правда, брат мой. Я знаю, что ты горд, но гордость – бисер, который не мечут перед свиньями.       Филипп молчал, тяжело дыша, словно ему не хватало воздуха.       - Я знаю, - через силу вымолвил он. – Я знаю, сестра. Мне нельзя уезжать из Версаля. Хотя бы из-за презренных денег. Если я покину должность адъютанта при министре и стану армейским офицером, мое жалованье резко сократится. Я не могу этого себе позволить. Мне необходимо выплатить долг, это дело чести!       - Да. Ты обещал заплатить карточный долг нашего покойного отца. А наш покойный отец и не думал его погашать, - с грустной улыбкой заметила Анна.       - И потому этот долг стал моим! Я не могу позволить, чтобы из-за безрассудства нашего отца имя Таверне бесчестили, я выплачу этот долг, даже если мне придется жить в нищете!       - По версальским меркам мы и так живем как нищие, - усмехнулась Анна, оглядывая убогую обстановку комнаты. – А ты еще лелеешь планы восстановить Мезон-Руж.       - Наше фамильное поместье!       - Вернее сказать: наши фамильные руины.       - Я не отступлюсь! - черные глаза Филиппа снова запылали.       - Именно это я и хотела от тебя услышать, брат. Я горжусь тобой. И хочу, чтобы ты был счастлив, потому что ты достоин счастья, достоин любви…       - Любви, - пробормотал Филипп, и взгляд его затуманился. – Любви. Да. Я люблю его. И я не позволю, чтобы он остался в липких объятиях этого интригана д’Анси. Потому что я люблю его. И он… он тоже любит меня. Любит, я же знаю!                                                 ***       - Я люблю тебя, - нежный взгляд изумрудных глаз виконта был устремлен на графа де Шарни.       Граф лежал в той самой роскошной спальне особняка виконта, где он однажды уже побывал. На сей раз его пребывание в этой спальне затянулось почти на неделю. Его привезли в дом виконта в закрытой карете. Ловкий придворный сделал всё, чтобы о дуэли никто не узнал. Дуэль в королевском парке могла обернуться слишком громким скандалом, её участников могли не только изгнать из Версаля, но даже посадить под арест или выслать в провинцию. Против ареста или ссылки чёртова барона юный виконт совсем не возражал бы, но мысль о том, что его обожаемого графа, в которого он имел несчастье влюбиться, вышлют в какую-то глушь, приводила трепетного юношу в ужас.       Эжен, тайком следивший за двумя противниками, понимал, что дуэль ему не предотвратить, и что если он попытается вмешаться, то сам получит вызов на дуэль от обезумевшего барона. А изнеженный виконт был силен в придворных интригах, но уж никак не в фехтовании. И он знал, чем для него может закончиться дуэль с бароном. Тем более, что он видел, прячась в кустах, как это чудовище – Таверне – набросилось на его обожаемого графа, и что у того тоже не было шансов на победу. Эжен чуть было не лишился чувств, когда увидел, что Шарни ранен. А когда тот зашатался и начал падать, то виконт вскрикнул и в ужасе закрыл глаза.       Ему казалось, что все кончено. Кончено всё, что началось как романтический флирт морозным парижским вечером, а уже через пару часов превратилось в страсть, едва ли не в одержимость. Сердце виконта – черствое и эгоистичное - вдруг запылало любовью. Виконт внезапно почувствовал вкус любви – не плотской, а совсем иной, возвышенной, которой никогда прежде не знал. Он походил на подростка, который впервые в жизни попробовал вина и запьянел. Он хотел пить и пить этот божественный напиток и понимал, что пить это небесное вино он сможет только вместе с Шарни. Это было знание, пришедшее в холодную, расчетливую голову виконта внезапно, непонятно откуда, но это знание было абсолютным, непреложным, оно было аксиомой, не требующей доказательств. И потому виконт твердо решил, что намертво привяжет графа к себе. Чтобы пить его любовь. Быть вечно пьяным. И ради этого он пойдет на всё.       Впрочем, себя он любил не меньше и потому с безопасного расстояния незаметно наблюдал, как его возлюбленный сражается, как он истекает кровью… И он боялся вмешаться. Страх за себя в юном виконте был сильнее страха за человека, к которому он воспылал страстью. Этот страх сковал юношу ледяной броней, он не в силах был даже пошевелиться. Но эту ледяную броню растопила кипящая лава ревности в тот момент, когда виконт увидел, что Таверне сжимает графа в объятиях и впивается в его губы поцелуем. Виконт выскочил из кустов словно разъяренный тигр.       Впрочем, он почти сразу взял себя в руки. Расчетливый ум работал быстро, и в этом смысле виконт был на голову выше вспыльчивого Филиппа. Уже через четверть часа закрытая карета увозила раненого Шарни в особняк виконта.       - Мой дом совсем рядом со дворцом, у меня раненому будет лучше, чем в вашей конуре, барон, - с нескрываемым превосходством цедил виконт. – И у меня есть врач, который сейчас ему необходим.       Филипп, поначалу вставший на дыбы, был вынужден согласиться. Он знал, что так будет лучше для Шарни, который, смертельно бледный, сейчас лежал на подушках кареты. Нельзя было терять время. Главное – спасти жизнь графа.       Пожалуй, только в этом вопросе два врага -Эжен д’Анси и Филипп де Таверне – были совершенно солидарны.       И виконт действительно сделал всё, чтобы спасти Шарни. Он привел к нему лучшего медика Версаля, не отходил от его постели ни на шаг, ухаживал за раненым, кормил его с ложечки, давал отвары, лекарства… Рана графа была не опасной для жизни, но он потерял много крови и первые сутки провел в забытьи. Голова его покоилась на подушках, лицо было бледно-матовым, губы почти беззвучно шевелились. Виконт наклонился, пытаясь разобрать, что шепчет раненый.       - Филипп… Филипп… Поцелуй меня еще…       Лицо виконта исказилось от боли и ревности, изумрудные глаза вспыхнули зловещим огнем. Позабыв обо всем, он со всей силы стиснул холодную руку графа, так что тот застонал от боли.       - Не отдам, - пробормотал виконт, пожирая глазами Алена. – Не отдам ему. Ты – мой. Мой!       И он прильнул губами к губам бесчувственного графа. Тот как будто ответил ему, или же юноше это только показалось. Он покрывал поцелуями бледное лицо, казавшееся таким прекрасным, таким желанным, а сердце его разрывалось от боли и отчаяния. Потому что полюбили не его. Не его!       - Я уничтожу Таверне, - лицо виконта стало хищным и злым. – Клянусь, я уничтожу его! Я на всё пойду, но ты будешь моим. Хочешь ты того или нет. Ты будешь моим, потому что без тебя я умру. А хочу жить. Жить, долго, счастливо. И пить твою любовь… Только бы не сбылись проклятые сны! Эти сны…                                                       ***                                                 Долголобнинск, февраль 2014 года       - Тебе снятся сны? – неожиданно спросил Женечка Олега, когда они ехали в старенькой «шкоде» из Мельхиорово в Долголобнинск.       Олег от неожиданности дал по тормозам, так что в них едва не вмазалась шедшая позади фура, и раздался гневный сигнал.       - С чего вдруг вопрос?       - Так… - неопределенно пожал плечами Женечка. – Сны о прошлом. О далеком прошлом. Я тебя видел в этих снах. И себя. Как будто мы с тобой в Версале…       Улыбка сползла с лица Олега, он бросил странный взгляд на Женечку, но тут же снова стал следить за дорогой.       - Да что с того, что наши предки были виконтами, графами, - хмуро бросил он. – Когда это было, если вообще было… А, б…!       Потомок аристократов еле сдержал готовую сорваться с губ матерщину. Этот возглас последовал после того, как летевший по встречке грузовик забрызгал лобовое стекло грязной кашей, в которую превратилась дорога.       - Вот что с того, а? – с досадой повторил Олег. – На дороге – говно, я тоже весь в говне. Аристократ, твою ж …       Элегантное, черное пальто Олега, купленное за бешеные деньги в Париже и надетое по случаю визита с возможным трудоустройством, и впрямь всё было в коричневых разводах после махача с Авериным. Брюки, впрочем, тоже.       Теперь уже Женечка промолчал. Когда он, выйдя из офиса, застал сцену «поцелуй в грязи», то у него в глазах помутилось. Ушлый Женечка давно раскусил этого грёбаного безопасника и не сомневался, что тот – латентный гей, да и данные кое-какие на сей счет имелись. Но то, что эта сука Аверин вцепился не только руками, но и своими вонючими губами в роскошного парня, которого Женечка уже считал своим и на которого имел большие планы, просто выбесило молодого карьериста. Не для того он сплел целую бюрократическую интригу, чтобы дать ход документам Шарина, поначалу безжалостно завёрнутым этой скотиной Авериным. И уж точно не для того он полдня терпел слюнявый рот Артюхина и дважды трахал его старую, уже начинавшую обвисать жопу, чтобы упустить красавца-пилота. Нет уж, хрен вам! Этого он не допустит! Аверина по любому придется чехлить. Опасный тип. Не слишком умный, но слишком въедливый. Он уже начал копать под Женечку, а Женечке есть чего опасаться… Да еще сестра Аверина, Анька, но эта стерва слишком умная, и так просто под нее не подкопаешься…       Нет, Женечка уничтожит кого угодно, оказавшегося у него на пути. И своего пилота не отдаст. Это обязательный пункт программы. Именно поэтому Женечка вместо того, чтобы ехать в своем темно-синем новеньком BMW в Москву в стильненькую квартирку на Хорошёвке, оставил автомобиль на парковке «Норд аэро» и теперь трясся в старой «шкоде» по грязной дороге в грёбаный Долголобнинск, где его однажды едва не убили и где у Олега – убитая однушка в жуткой «хрущобе». Олег нужен Женечке. Просто потому что. И это не обсуждается!       Женечка умнее их всех вместе взятых. Он уволок Олега, не давая опомниться ни ему, ни Аверину, который, поднявшись с земли, хлопал налитыми кровью глазами как тупой бычара. Он, Женечка, не выпустит красавца-пилота из своих рук. И нет, Женечка сейчас не будет поливать грязью Аверина, которого Олег вдруг полез целовать, отчего Женечка испытал шок. Нет, красавец-пилот, Женечка докажет тебе, что он лучше и Аверина, и кого угодно! Женечка будет осторожным и хитрым. Он сумеет сделать так, что ты возненавидишь Аверина. И он сделает так, что Аверин вообще уйдет, исчезнет, сгинет! Потому что ты, Олег, должен принадлежать Женечке. И не будет того финала, который Женечка видел в своих снах. Видел и боялся… Нет. Нет. Если эти сны и правда, то они – о прошлом. И Олег прав: когда это было, если было вообще… Повторения прошлого не будет. И здесь вам не Версаль, а Москва. Точнее, раздолбанная подмосковная дорога. И они не в раззолоченной карете на мягких подушках, а в дешевой «шкоде».       Узкая рука Женечки легла на пах Олега. Тот был возбужден.       - Женя, я за рулем вообще-то. Не надо, а? – Олег хмурился, в голосе слышалось недовольство.       Ничего, красавец, лиха беда – начало! Будет у нас с тобой свой Версаль!                                                       ***       - Ань, опять тебе что ли Версаль приснился? – с досадой буркнул Филипп, сидя с банкой пива перед зомбоящиком, по которому шла… шло… Да хер знает, что там шло, Филипп просто тупо скакал по программам с пультом в руках. – Опять ты фрейлина при дворе Людовика Четырнадцатого?       - При дворе Марии-Антуанетты, - поправила его сестра, возившая шваброй по полу, пока братец валялся на диване. – Это разные эпохи.       - Один хрен, - лениво проговорил Филипп. – Вообще, знаешь, когда-то переселение душ было в моде. И вот все, в кого ни плюнь, в прошлой жизни были аристократами, фрейлинами там, наиголубейших кровей. Вот хоть бы кто сказал: а я в прошлой жизни крепостным был. Или там, сапожником. Нет же, все поголовно графы, князья, фрейлины… Если задуматься, то чтоб всех этих фрейлин и прочих мсье вместить, надо было минимум три Версаля построить! И еще четыре Лувра рядом!       - Ну, наши-то с тобой предки по отцовской линии в Версале жили.       - Ага, и еще замок во Франции имели. Мезон-Руж, да?       - Да.       - Только вот эти Таверне давно Авериными стали после того, как в Россию переселились. Бароны, блин. Я барон, ты – баронесса, ну охренеть же, - Филипп заржал, но его смех звучал как-то вымученно. - Ань, да затрахала ты уже шваброй махать!       - Сам тогда маши. У нас, барон, прислуги нет, если ты не заметил. А в грязи я жить не собираюсь.       - Да чисто же!       - Фил, тебе всё чисто! Ты когда вчера домой припёрся весь в грязи с головы до пят, тоже вопил, что чисто! – в сердцах бросила Анна и тут же осеклась, настолько тяжелым и мрачным стал взгляд ее брата. – Прости, я не хотела.       - Да ладно, - снова устремив взгляд в зомбоящик, буркнул Филипп. – Я сам тебе всё рассказал.       - А я тебе уже всё сказала. Фил, у нас с тобой дурдом какой-то, разве нет? Я, баба, склоняю тебя к сексу с парнем! А ты делаешь вид, что тебе этого не надо.       - Ань, закрыли тему. За-кры-ли.       - Вот в том и проблема, что ты эту тему закрыл в себе наглухо, и она тебя изнутри разъедает, - Анна устало переставила ведро. – Думаешь, я не хочу, чтобы у тебя жена была? Хочу. Только мне заранее твою жену жалко. Потому что счастливой ты ее не сделаешь. Будешь держать свою подлинную натуру в тисках, а на бабе срывать зло станешь… Фил, ну раз ты такой, какой есть, может лучше принять это? И может… ну я же по глазам твоим вижу, что ты в Шарина втрескался по уши. Вот и давай, ухаживай за ним, - она со смешком погладила Филиппа по голове.       - Ань, да ты о швабру балдой что ли стукнулась? – дернулся Филипп.       - Это ты своей балдой ударился. О Шарина. Со всей дури. Кстати, если бы Шарин геем не был, я сама его с радостью охомутала бы, - мечтательно сказала Анна.       - Да откуда ты знаешь, может он би…       - Гей он. Стопроцентный. Знаю-знаю. Чувствую.       - Ты меня не только на гомоеблю толкаешь, ты еще и на служебный роман меня подбиваешь? Начальница кадровой службы, ёныть!       - Можешь написать на меня докладную гендиректору… Он тоже на Шарина слюни пустил, это заметно. Но, главное, это Анисимов.       При упоминании ненавистного Женечки глаза Филиппа полыхнули черным огнем.       - Да, - задумчиво продолжала Анна, отставив швабру и присев на подлокотник дивана, - Женечка та еще змейка. Чувствую, много он нам крови попортит, ох много…       - Да весь этот «Норд» - гадюшник натуральный, - в сердцах бросил Филипп. – Ань, а может, ну его? Давай уволимся. Ну что мы, работу не найдем?       - Ну, такие зарплаты, какие у нас с тобой, ещё поискать надо… Долг-то висит, проценты набегают.       - Да уж, удружил нам папаша, царство ему небесное.       - А потом, Филипп, ты же боец. Нельзя уступать поле боя. Сражаться надо! Ты сам мне всегда это твердил.       - Это не поле боя, это гадюшник. И блядюшник, - упрямо гнул свое Филипп.       - И что? Ты думаешь, найдешь рай земной и туда устроишься ангелом работать? – с горечью усмехнулась Анна. – Нет, братец ты мой, везде для тебя будет гадюшник и блядюшник. Потому что проблема – в твоей голове.       - Ты прям как магистр Йода из «Звездных войн» рассуждаешь.       - А, так я, по-твоему, на чебурашку зеленую-ушастую похожа?       - Ань, прекрати, - прыснул Филипп. – Ты красавица у меня…       - Ты тоже. Красавец, - отчеканила Анна. – Короче, барон, бери шпагу и сражайся! За своего графа…       - Откуда ты знаешь, что он - граф? – Филипп вдруг побледнел.       - Нам с тобой одни и те же сны снятся, братец, - Анна смотрела на брата озабоченно и даже встревоженно. – И не дай Бог… Ох, не дай Бог, Фил, чтобы наша жизнь закончилась так, как в этих наших снах… Понимаешь, о чём я?       Брат и сестра долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.       - Понимаю, - наконец, тихо сказал Филипп. – Буду сражаться. Чтоб всё было иначе.                                                             ***       Олег и Женя стояли посреди комнаты в убитой однушке словно два борца, собиравшихся сойтись в клинче. Исход поединка был бы ясен: хрупкий Женечка в два счета оказался бы на лопатках. Но на его розовых губах играла наглая, вызывающая улыбка. Он первым шагнул к Олегу, который смотрел на него так, как будто не мог понять: а какого хрена он снова приволок Женечку к себе домой? Впрочем, он действительно не мог этого понять.       Женечка просто не давал ему времени осмыслить события этого дня – странные, нелепые, словно сон. И Женечка сам казался сном. Точнее, человеком из снов Олега. Эти изумрудные глаза, полные наглости, вызова и страсти, смотрели на него из прошлого. Даже не из прошлого самого Олега. А может быть, и из его прошлого. Но, в любом случае, из того прошлого, которое давно завершилось и завершилось так, что Олег не хотел об этом и думать, зная, что вновь и вновь будет видеть это завершение в кошмарах, которые стали его мучить ещё в детстве. Впрочем, это были не только кошмары.       - Человек из моих снов, - вдруг проговорил Женечка – то ли издевательски, то ли мечтательно. – Прекрасный граф…       Он шагнул к Олегу так, словно шагнул в бой, с дерзким вызовом, нагло, бесстыдно.       - Красивый, - прошептал он восхищенно. – Такой же красивый, как тот…       - Замолчи! – бросил Олег, которому было не по себе при мысли о снах и о том, что стоявший перед ним Женечка тоже пришел из снов. – Замолчи!       - Не-ет, - с улыбкой протянул Женечка. – Я знаю, как ты любишь. Ты хочешь, чтобы я взял тебя. Я тебя уже брал. И прошлой ночью… и тогда, в прошлом…       - Я сам тебя возьму, - взгляд Олега приобрел стальной блеск. – Как в прошлый раз – не будет, Женя. Прости, но я люблю парней другого типа.       - Знаю. Типа Аверина, - Женечка клялся себе не произносить этого имени в присутствии Олега, но оно все-таки сорвалось с его губ змеиным шипением.       - Ага, типа Аверина, - спокойно кивнул Олег.       Его взгляд стал острым как клинок, губы плотно сжались.       - Я оказываюсь снизу лишь тогда, когда мой партнер вынуждает меня к этому, - голос Олега звучал холодно и спокойно. - И мне нравится оказываться сверху лишь тогда, когда я сам этого добиваюсь. Тоже силой.       - Да вы превратились в маньяка-насильника, благородный граф, - промурлыкал Женечка.       - Нет, - Олег никак не отреагировал на слово "граф". - Я делаю это с теми, кто этого хочет. И кто к этому готов.       - Я хочу. И я готов.       - Ты хочешь. Но ты не готов.       - А теперь послушайте меня, благородный граф, - Женечка смотрел на Олега в упор. - Снизу я бываю лишь тогда, когда мне это зачем-то нужно, - голос хрупкого Женечки утратил мурлыкающую мягкость, манерные интонации исчезли, теперь он звенел как натянутая струна. - Я люблю трахать сам. Сам! И мне доставляет удовольствие трахать сильных самцов, когда они превращаются в податливых, мягких и умоляют, чтобы я трахал их сильнее, жестче, и я могу мять их как пластилин, делать с ними все, что хочу!       - А вы властолюбивы, виконт, - с иронией заметил Олег.       При слове «виконт» изумрудные глаза сузились, превратившись в сверкающие щелки.       - Ты всё знаешь про нас, - прошипел Женечка. - Я – лучше, чем он. И я – для тебя. А ты – для меня.       Он шагнул к Олегу, но тот схватил его за тонкие запястья.       - Я тебя возьму, - говорил Женечка, словно выпадая из реальности. – Я тебя тогда брал. Брал…       И он буквально прыгнул на Олега.                                                             ***                                                                   Версаль, февраль 1784 года       Юный виконт, позабыв обо всем, брал Алена. Он долго сдерживал себя, но с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой, проведенной рядом с раненным графом, все глубже падал в бездну. Он чувствовал себя хищником, вампиром, жаждущим напиться крови. Этой кровью для него был Ален де Шарни.       Эжен сходил с ума от того, что в бреду с уст графа срывалось не его имя, а имя ненавистного Филиппа. Это имя болью отзывалось в сердце юноши, которое и без того кровоточило, раненное острыми шипами страсти.       Когда граф, очнувшись от беспамятства, обнаружил себя в спальне виконта, когда он увидел взгляд устремленных на него изумрудных глаз, то на его лице отразилось удивление, затем смущение и лишь потом благодарность. Но ничего похожего на любовь так и не читалось. Ален чувствовал лишь странное притяжение к виконту, в котором было нечто, что его не отпускало. Взгляд изумрудных глаз - алчный, вожделеющий - был подобен яду, проникшему в кровь графа и теперь отравой растекавшемуся по жилам.       Юноша с золотистыми волосами был слишком женственным на вид, а граф любил мужественных людей, но в виконте таилась опасная сила, словно его длинные, ухоженные ноготки могли внезапно превратиться в когти хищника, способного в мгновенье ока разорвать свою жертву в клочья.       Именно этот хищник вцепился в графа, и его сверкающий изумрудный взгляд вторгался в сознание, в котором уже царил Филипп де Таверне, ворвавшийся туда так странно и внезапно.       Граф чувствовал себя слабым и беспомощным. Не только физически. Его душевные силы внезапно истощились, словно их высасывал зеленоглазый хищник. Он не мог сопротивляться, когда юный виконт приблизился к нему и стал покрывать поцелуями его лицо. Ален не отвечал на поцелуи, но и не противился, словно загипнотизированный змеиным взглядом.       Виконт был поначалу нежен и осторожен, но понемногу терял самообладание. А граф, несмотря на физическую слабость, чувствовал в себе растущее желание. Пусть душа его и сердце были в плену у другого, но тело жаждало принадлежать этому юному, опасному хищнику, тело упивалось его ласками, становившимися все более настойчивыми смелыми и, наконец, безудержными.       На бледном, почти прозрачном лице Алена выступил румянец, он развел ноги и призывно застонал...                                                        ***                                                              Долголобнинск, февраль 2014 года              Олег совершенно не ожидал такой резкой атаки со стороны изнеженного Женечки и в мгновенье ока оказался придавленным к старому скрипучему дивану, а на нем уже сидел Женечка, глаза которого сверкали яростью и страстью. Но тут же сильное, тренированное тело Олега напряглось, и он сбросил с себя Женечку, придавив того к дивану. Хрупкий Женечка не был Филиппом Авериным и потому не имел никаких шансов против сильного Олега. Но юноша и не думал сдаваться. Он напрягался изо всех сил, его ухоженное личико побагровело от натуги, изумрудные глаза вылезали из орбит, гибкое тело извивалось, словно змея, он впился в спину Олега ухоженными ноготками и принялся царапаться, заставив того взвыть, а затем умудрился вывернуться и снова навалиться на Олега.       Тот, конечно, в два счета мог снова припечатать Женечку к дивану, но его заводили ярость и страсть, буквально выплескивавшиеся из изумрудных глаз. В паху ныло всё сильнее, и Олег чувствовал, что и Женечка тоже возбужден. Отчаянная решимость этого парня, который продолжал бороться даже в безнадежной ситуации, его невольно восхищала, но в то же время и пугала. В этой решимости было нечто знакомое, то, что двести с лишним лет назад привело людей из сновидений к финалу, о котором не хотелось даже думать. Олег всё время гнал от себя эту проклятую мистику, но не мог от неё отделаться. Слишком уж всё совпадало.       Они продолжали кататься по старому, продавленному дивану, который скрипел и трещал уже совсем угрожающе. Олег знал, что его победа неизбежна: Женечка долго не продержится. Но он оттягивал этот момент, наслаждаясь борьбой, наслаждаясь неожиданным упорством противника, который нарушал все неписаные правила, пуская в ход не только и не столько мускулы, сколько зубы и ногти.       Наконец, Олег впечатал Женечку в диван и сам уселся на него, крепко держа хрупкие запястья. Женечка вскрикнул.       - Мне больно, - пролепетал он, и его зеленые глаза, только что полыхавшие огнем ярости, вдруг затуманились и наполнились мольбой о пощаде.       - Ты и не мог выиграть, - высокомерно проговорил Олег. – Но в любом случае спасибо тебе. Это было неожиданно круто.       Он так и не отпустил Женечку.       - Ты не посмеешь меня трахнуть! – в голосе Женечки слышался страх, он снова казался слабым и беззащитным как тогда, возле гаражей, где на него напала пьяная гопота. – Я… мне страшно!       Хрупкое тело дрожало, невозможно было представить себе, что только что это нежное создание было похоже на разъяренного тигра.       - Не переживай, - сказал Олег. – Не буду я тебя трахать. Раз ты этого не хочешь. Женя, надеюсь, мы всё с тобой выяснили. Я… признателен тебе. Но, извини, мы друг другу не подходим.       - Я вижу, - Женечка казался совершенно раздавленным. – Я понимаю…       Пушистые ресницы опустились, и Олегу показалось, что в изумрудных глазах блеснули слезы.       Олег вздохнул и выпустил нежного красавчика из захвата. Тот продолжал лежать в изящной позе умирающего принца, и Олег невольно залюбовался этим зрелищем. Потому что Женечка действительно был очень красив и обладал природной грацией. Можно сказать аристократической грацией. Олег не заметил, как утонул в зеленых глазах, казавшихся ему огромными изумрудными озерами… И ещё он не заметил, как рука Женечки, которую он выпустил, скользнула в карман его узких брючек, и тут же Олегу в лицо брызнула струя.       Очнулся Олег, прикованный наручниками к спинке собственной кровати. Он был совершенно раздет. А на нем сидел обнаженный Женечка, плотоядно пожиравший его глазами. Аккуратный член Женечки был уже вздыблен, шелковистые руки поглаживали мощный торс Олега.       - Ты… ты что делаешь-то? – выдохнул потрясенный Олег.       - Готовлюсь трахнуть тебя, - сообщил Женечка, беря тюбик с лубрикантом.       - Ты… ты…       - Я играю не по твоим правилам, а по своим. А у меня нет правил.       Олег дернулся и вскрикнул, когда в него вошли сразу два женечкиных пальчика.       - Я говорил тебе, что ты мой… И ты – мой, - припечатал Женечка, наслаждаясь бессильной яростью Олега. – И ты поймешь, что со мной тебе лучше всего. Ты же знаешь…       Олег готов был обрушить на Женечку поток оскорблений, но сдержался, хотя его просто корежило от происходящего. Он… С ним никогда не случалось подобного! Он и в дурном сне не мог представить себе такого!       Но орать, лягаться – это было бы унизительно. Еще более унизительно, чем оказаться прикованным наручниками к собственной кровати с разведенными ногами. Впрочем, ещё более унизительным было то, что член Олега тоже напрягся. Потому что происходящее заводило его. Да, вот это было унизительным! Олег ненавидел сейчас Женечку всей душой, всем сердцем! Это была правда. Истинная правда. Но тело предавало и душу, и сердце. Порочное тело хотело, чтобы его взяли. И скрывать это было бесполезно.       - Трахай, - бросил Олег, равнодушно глядя в сторону. – Трахай. Моя задница в вашем распоряжении. Виконт, - последнее слово он произнес с нескрываемым отвращением и ненавистью.       И почему-то это взорвало Женечку. Одной рукой он схватил Олега за подбородок, а другой замахнулся, намереваясь дать ему пощечину. Но рука замерла в воздухе, а потом опустилась.       - Нет, - прошептал он. – Нет… Ты прекрасен. Прекрасен вот такой. Беспомощный. Прикованный. Ненавидящий. Презирающий. И мой. Мой. Мой. Только мой!       Из груди Олега вырвался крик, когда Женечка резко и сильно вошел в него.                                                       ***                                                       Версаль, февраль 1784 года       Глаза Алена были устремлены в потолок, расписанный фривольными фресками. Но он ничего не видел.       Рядом с ним в расслабленной позе лежал Эжен, чья тонкая рука, унизанная кольцами, покоилась на гладком животе графа.       - Надеюсь, вы довольны, виконт? – тихо спросил Ален.       В его голосе звучали усталость и скрытая насмешка. Виконт вздрогнул.       - Нет, - сказал он. – Не вполне.       - Вот как? Я был недостаточно хорош для вас? Простите, моя рана не позволяет мне демонстрировать все свои умения.       - Вы прекрасно знаете, граф, что дело не в этом, - виконт нахмурился.       - В чем же?       - В том, что мне принадлежит ваше тело. Но этого мне мало. Мне нужна ваша душа.       - Да вы просто дьявол, виконт, - граф улыбнулся одним уголком рта, серые глаза по-прежнему безразлично смотрели в потолок. – Хотите получить мою душу?       - И сердце, - отрезал виконт.       Ален с удивлением и скепсисом покосился на виконта.       - Нет, - сказал он тихо. – Я дал вам всё, что мог дать. Свое тело. Но душа и сердце вам не принадлежат.       - Нет, граф, - юноша приподнялся на локте, красивое лицо снова стало хищным. – Вы будете принадлежать мне весь. Без остатка. И вы увидите, что я добьюсь своего. Предупреждаю вас, что я играю без правил. Должно быть, мадемуазель де Таверне уже просветила вас, что меня именуют самым порочным интриганом Версаля. я ведь угадал, она именно так обо мне говорила? Ничего другого мадемуазель сказать обо мне просто не могла, я знаю. Так вот, это правда. Я добиваюсь своей цели любыми средствами.       - Очень любезно, что вы поставили меня в известность, виконт, - холодно произнес Ален. – Признаться, мне не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством. Я покину ваш дом сразу, как только смогу дойти до кареты.       - Вы можете уйти из моего дома, граф, - виконт говорил тихо, и голос его походил на змеиное шипение. – Но от меня вам не уйти, так и знайте!       Ален помолчал, а затем, повернувшись, к юноше, четко произнес:       - Я уйду.