Пришельцы из сновидений

                                                            Версаль, март 1784 года       - О, граф, вы, право, слишком серьезно подходите к своим обязанностям, - военно-морской министр маркиз де Кастри развалился на мягком диване, поигрывал дамским веером и с улыбкой взирал на Алена де Шарни, стоявшего возле окна и внимательно читавшего депешу командира эскадры, вошедшей в порт Марселя.       - Капитан де Сувре в этом донесении сообщает о нехватке пороха на кораблях, - заметил граф.       - Мой вам совет, граф: поменьше думайте о делах, - скривился де Кастри. - Флот где-то далеко, а здесь – Версаль, здесь наслаждаются жизнью и развлекаются. Вы приняты при дворе, вам благоволит её величество, да и король с радостью подписал указ о вашем награждении. Я уверен, что вас ждет блестящая карьера. Так что наслаждайтесь жизнью, граф!       Ален вежливо улыбнулся и кивнул. Он прекрасно понимал, что совершенно бесполезно спорить и что-то доказывать. Министр ясно сказал: твоя должность – чистая синекура, развлекайся и ни во что не вмешивайся.       - Впрочем, если вас так интересуют дела королевского флота, то можете обратиться к моему адъютанту, барону де Таверне, - лениво позевывая и прикрывая рот веером, сказал маркиз. - Вся корреспонденция проходит через него. Пока через него. Виконт д’Анси сказал мне, что барон хочет покинуть нас и отправиться в действующую армию. Думаю, это будет весьма кстати. У барона слишком уж серьезное лицо, оно не вписывается в интерьеры Версаля. Кстати, граф, вам тоже не мешало бы стать чуть более легкомысленным. Тем более, что я знаю: к вам очень неровно дышит юный виконт д’Анси… Он был сегодня у меня.       Учитывая, что разговор происходил утром, можно было догадаться, что «был сегодня» означало «был ночью». Ален закусил губу. Ему было все равно, с кем провел ночь юный виконт. Но ему было неприятно то, что слухи о его любовной связи с виконтом стали стремительно распространяться по королевскому дворцу.       - О, не беспокойтесь, граф, это же Версаль! – словно прочитав его мысли, рассмеялся маркиз. – Здесь нет глупцов, помешанных на проблемах морали, вроде вашего бывшего капитана. Здесь смотрят на вещи куда более широко. Так что ваши отношения с виконтом лишь подогреют интерес к вашей персоне. Я уверен, что вы уже получили немало приглашений из светских салонов…       Маркиз был совершенно прав. Графа буквально засыпали приглашениями от известных и неизвестных ему придворных. И это его не слишком радовало. Ален де Шарни был не из тех, кто любит оказываться в центре внимания.       И ещё из слов министра следовало, что юный виконт д’Анси уговаривал его отправить Филиппа де Таверне в действующую армию, то есть удалить из Версаля.       Ален вежливо распрощался с министром, ибо говорить с ним было решительно не о чем. Он помнил, где находится рабочий кабинет адъютанта министра, где он впервые встретился с Филиппом. И сейчас он прошел именно туда. Дверь ему открыл сам Филипп. Лицо его при виде Алена окаменело. Молодые люди молча смотрели друг на друга.                                                 ***                                                             Мельхиорово, март 2014 года       - Рада, что вы успешно прошли все контрольные инстанции, Олег, - Анна улыбалась с обычной своей спокойной доброжелательностью. – Я была уверена, что всё будет в порядке. Генеральный директор подписал приказ о вашем зачислении в штат «Норд аэро» в качестве второго пилота. При этом вас отправят в группу пилотирования «Боингов 777». Так что поздравляю вас.       Олег не мог сдержать радостной улыбки. Он до последнего момента не верил, что вернется в небо. И не просто в небо, а за штурвалом «трех семерок», то есть огромного «Боинга 777», который для него лично стал воплощением мечты всей его жизни. Теперь дорога в небо была открыта. Теперь между ним и небом не стояли ни мстительные стервы вроде Изабель, ни трусливые, лживые типы вроде Мехмеда, ни психи вроде Аверина… Аверина.       - Ну надо же! – сказал Олег. – А кое-кто обещал меня посадить за штурвал «биде».       Анна непонимающе посмотрела на Олега, а затем вдруг расхохоталась – звонко и заразительно, так что Олег тоже рассмеялся.       - Я даже знаю, кто вам это пообещал, - сказала Анна. – Ах, Филипп, Филипп…       В её голосе зазвучали материнские нотки, как будто она вздыхала о непутевом сыне. Затем Анна пристально посмотрела на Шарина.       - Видите ли, Олег, - задумчиво проговорила она. – Мне страшно не хочется смешивать служебное и личное. А главное, не хочется быть бестактной бабой, сующей нос не в свои дела и подглядывающей в замочную скважину. Но, с другой стороны, я понимаю, что вы оказались в очень… нестандартной ситуации. И не только вы. И мне хочется, чтобы эта ситуация… ммм, разрулилась безболезненно для всех. Чтобы, скажем так, полет прошел успешно.       Анна выжидательно смотрела на Олега. Тот молчал, ожидая, что скажет Анна.       - Не буду скрывать, я беспокоюсь о своем брате. Филипп… Одним словом, мне хотелось бы, чтобы у вас с ним всё сложилось. Очень хотелось бы.       Олег молчал. Теперь уже потому, что потерял дар речи.       - Я имею в виду не только служебные, но и личные отношения, - спокойно уточнила Анна.       Олег молчал.       - Вижу, я вас огорошила, - улыбнулась молодая женщина. – Да я и себя огорошила, сама не ожидала, что вот так просто скажу…       - Личные отношения, - медленно повторил Олег, словно пытаясь осмыслить услышанное.       - Именно. Я же вижу, что вы и мой брат очень подходите друг другу.       - Вот так просто, да?       - Да. Не сочтите за самонадеянность, просто поверьте, я сразу это почувствовала. Как только вас увидела. А когда узнала про ваш мордобой в кабинете, про его вторую серию на парковке и финальный поцелуй, то лишь убедилась в своей правоте.       - Извините, Анна, но это действительно личное, - ледяным тоном произнес Олег.       - Да, конечно. Но я прошу вас о снисхождении, Олег, - молодая женщина обезоруживающе улыбнулась. – Считайте меня безмозглой курицей, которая кудахчет над своим цыпленком. Филипп – это мой цыпленок. Я на год младше его, но в каком-то смысле всегда относилась к нему как старшая сестра. Скорее как мать. Наверное, потому, что мы росли без матери. Она умерла, когда мне был год, а Филиппу два. Отец… честно говоря, лучше бы его не было. Не буду утомлять вас бытовухой и чернухой. Коротко: он умер, когда нам было 14 и 15 лет. Отравился суррогатным спиртом. Нас взяла тетка, но… фактически Филиппом занималась я, - грустно усмехнулась Анна. – Интересно, что вы сейчас думаете? «Ну вот и довоспитывалась, дура, вырастила»… а дальше неприличное слово, да, Олег?       Олег не выдержал и фыркнул, а затем они вместе захохотали.       - В самоиронии вам не откажешь, - заметил Олег.       - О, вот и дождалась от вас комплимента! Ещё раз говорю, что не хочу вмешиваться в столь деликатную сферу как чужие взаимоотношения. Просто я знаю своего брата как облупленного и хочу облегчить жизнь и ему, и вам. А заодно и себе. Проблема Филиппа в том, что он хочет быть положительным пероснажем. Правильным. Соответствовать стандартам. Но у него слишком сильная натура, она не выносит тех цепей, в которые он сам себя заковывает, срывается с этих цепей, и тогда становится плохо не только Филиппу, но и окружающим.       - Это я уже ощутил на себе, - усмехнулся Олег.       - Да-да, это именно то, о чем я говорю. Когда я вас впервые увидела, то знаете, какой была моя первая мысль? Вот он, тот самый укротитель! У вас взгляд укротителя, Олег.       - Я точно не укротитель, - рассмеялся тот.       - Вы – точно укротитель. И Филипп в вас влюбился. Сразу. Я это поняла, когда узнала, что он полез на вас с кулаками при первой же встрече.       - Хм, и часто он… вот так влюбляется?       - К сожалению, нет. Вместо этого он отчаянно пытается заводить отношения с женщинами. Но всякий раз это заканчивается одинаково. То есть ничем. С вами всё будет иначе.       - Вы так уверенно об этом говорите…       - Да, я так уверенно об этом говорю.       Олег пожал плечами. На вид он был спокоен и даже расслаблен, но под этой маской скрывалась неуверенность. Этот разговор с Анной казался сюрреалистичным. Олег имел все основания бросить ей в лицо: «Не лезьте не в свое дело!» и уйти. Но он чувствовал, что Анна права. Что она действительно хорошо знает своего вспыльчивого брата. И что она сказала то, что следовало сказать.       - И что теперь? – Олег откинулся на спинку кресла, скрестив руки и закинув ногу на ногу. – Вот что теперь, Анна? Мне следует отправиться к вашему брату и сказать: я всё про тебя знаю, ты в меня влюблен, я пришел тебя укрощать?       - Вы умный человек, Олег. Поэтому вы поступите правильно.       Олег со скептическим видом покачал головой.       - Анна, раз уж у нас день откровений, то могу я у вас спросить кое о чем? Точнее, о ком.       - И о ком же?       - О Евгении Анисимове.       Анна нахмурилась, пристально глядя на Олега.       - Вы сами заговорили о нем, - напомнил Олег. - При нашей первой встрече. Вы тогда сказали…       - Что с Женей не стоит откровенничать. Да, я помню. И готова это повторить.       - Почему? Почему с ним не стоит откровенничать?       - Полагаете, я радею за брата? Вижу в Женечке его опасного конкурента в борьбе за ваше сердце? – улыбнулась Анна. – Кстати, это, наверное, правда. Если уж действительно быть откровенной. Да, я этого опасаюсь. И я очень не люблю Женю.       - Представьте себе, я догадался.       - Во-первых, Женя, несмотря на свои 25 лет – держит в руках нашего генерального директора Артюхина. Чем именно – не знаю. Ну, то что они время от времени спят вместе, здесь ни для кого не секрет, уж поверьте. Но их связывает что-то ещё. Какие-то темные дела, которые Артюхин проворачивает с помощью Жени. У акционеров не раз возникали вопросы к финансовой деятельности Артюхина. В службе безопасности есть кое-какие данные, касающиеся и Артюхина, и Анисимова. И да, мне это говорил Филипп. Он даже направлял эти данные в совет директоров. Но это не имело последствий, у Артюхина там прочные позиции. Но дело не в этом. Анисимов – интриган и шантажист. Он шантажирует Артюхина и двух его замов. Это такой юный серый кардинал нашей компании. От него зависит очень многое, хотя и не всё. По ряду причин я могу позволить себе игнорировать поползновения Анисимова. Как и мой брат. Но вы, к сожалению, в более уязвимом положении, Олег. Вы попали сюда по протекции Анисимова, будем называть вещи своими именами. Более того, именно Анисимов пробил вам назначение в группу пилотирования «семерок». И, кстати, теперь он лоббирует ваше скорейшее производство в КВС (капитан воздушного судна). Поэтому вы должны помнить: Анисимов опасен. Если он вас возненавидит, то он вас уничтожит, запомните.       - Анна, я всегда делал свою лётную карьеру честно. Не использовал ни родственные, ни любовные, ни какие-то ещё связи, - в голосе Олега зазвучал металл. – Да, небо для меня очень многое значит. Но честность значит куда больше.       - Прекрасно, - улыбнулась Анна. – Просто имейте в виду то, что я вам сказала. Чем меньше милый Женечка будет о вас знать, тем будет лучше для вас.       Воцарилось молчание. Олег о чем-то задумался. А затем поднял голову и, глядя Анне прямо в глаза, произнес:       - Я всё думал, почему вы завели столь откровенный разговор, хотя мы вроде бы почти незнакомы. Мы… мы ведь с вами встречались во снах. Так?       Анна побледнела. Несколько мгновений она сидела неподвижно. А затем молча кивнула.       - Я зайду к Филиппу, - неожиданно сухо сказал Олег и вышел из кабинета.                                                       ***                                                             Версаль, март 1784 года       - Прошу вас, граф, входите, - произнес Филипп нарочито спокойно.       - Благодарю, барон, - Ален тоже был предельно холоден и вежлив.       В кабинете Филипп указал графу на стул, но тот не стал садиться.       - Надеюсь, вы оправились после ранения, граф? – осведомился Филипп, глядя Шарни прямо в глаза.       - Благодарю, сударь, вполне, - отвечал Ален.       Они оба чувствовали скованность, не зная, как вести себя после всего того, что между ними произошло. Но говорить должен был Ален, ибо это он пришел к Филиппу. И, вздохнув, молодой человек произнес:       - Барон, я пришел сюда, поскольку считаю своим долгом сообщить вам некие сведения и избежать возможных недоразумений.       Лицо Филиппа оставалось каменным, но глаза выдавали его волнение. И это было волнение не от того, что Ален хотел ему что-то сообщить. Это было волнение от того, что Ален стоял сейчас рядом, перед ним…       - Мне стало известно, барон, что против вас плетется интрига с целью удалить вас из Версаля и отправить в действующую армию.       На лице Филиппа промелькнуло негодование, которое, впрочем, тут же было скрыто маской презрительной улыбки.       - Благодарю вас, граф, моя сестра уже предупредила меня об этом. Наш общий знакомый, виконт д’Анси не теряет времени даром. Но я в любом случае благодарен вам за это предупреждение. Это… право, совершенно неожиданно, - голос Филиппа дрогнул, лицо вдруг ожило.       - Я хочу сразу заявить, что не имею к этой интриге ни малейшего отношения, - голос Алена тоже задрожал. – Ни малейшего! Мне глубоко противны интриги, особенно те, которые плетутся вокруг меня.       - Вокруг вас, - глухим голосом повторил Филипп. –Вокруг вас…       - Мне не в чем оправдываться, барон…       - Разве я вас в чем-то обвиняю? – резко прервал его Филипп.       В кабинете повисла тишина. Молодые люди смотрели друг другу в глаза. И теперь это была не дуэль взглядов. Это было совсем другое. Глаза Филиппа были широко распахнуты. Этот был взгляд вопрошающий, ожидающий… зовущий. Серые глаза Алена вспыхнули. Он сделал шаг к Филиппу. И тот не отступил, продолжая смотреть прямо в глаза Алена. И тот ринулся вперед, заключив Филиппа в объятья и прижавшись к его губам. Филипп вздрогнул. Он принял поцелуй Алена и тут же перехватил инициативу, как будто желая раздавить графа в своих железных тисках. Он задел рану графа, тот вскрикнул от внезапной острой боли.       - Прости, - ошеломлённо пробормотал Филипп. – Прости. Я не хотел…       Ален улыбнулся и снова привлек его к себе. Они, шатаясь словно пьяные, в обнимку подошли к дивану, стоявшему в кабинете, и рухнули на него. Ален оказался снизу, но он смотрел на Филиппа с торжествующей и азартной улыбкой, а Филипп смотрел на него изумленно, как будто не веря своим глазам.       Но тут же Филипп окаменел, как будто уйдя в себя. Словно вновь его одолели сомнения…       - Ты оказался сильнее меня на дуэли. Ты победил. Хочешь, сразимся снова? Сейчас? – серые глаза Алена горели вызовом.       Их взгляд вывел Филиппа из прострации и как будто поджёг его, заставил броситься в бездну, из которой уже не будет возврата, в бездну, где возможна либо погибель, либо… то, что невозможно, то, что отвергается, проклинается, клеймится, но тем не менее существует в своей запредельной невозможности: любовь. Именно любовью запылали черные глаза Филиппа, не животной страстью, а любовью – любовью к человеку, которого он, в сущности, совсем не знал и которого априори презирал, ненавидел, но который непостижимым образом пробудил в нем именно то, чего Филипп так долго страшился, не признавал, отрицал, давил, то, от чего так отчаянно бежал.       Алену происходящее тоже казалось сном. У него в жизни было много мужчин. Точнее, у него в постели. Ему нравились многие, и были те, к кому он привязывался, даже испытывал влюбленность. Но всякий раз эта влюбленность таяла, оставляя после себя лишь опустошенность и разочарование. В глубине души Ален даже стал считать, что ему не суждено познать любовь – не просто плотское удовольствие, а ту возвышенную любовь, которую воспевают поэты, о которой все мечтают и, как говорят, многие находят… И он смирился с тем, что ему придется провести жизнь в одиночестве, довольствуясь постельными утехами.       Но внезапно в его жизни появились один за другим два человека: зеленоглазый виконт и темноглазый барон. Именно эти двое, не сговариваясь, внезапно вырвали его из заточения в темнице одиночества.       Влечение к виконту было темным, гибельным. Это было притяжение жертвы к своему вампиру. Чувство к Филиппу было иным. Пусть они совсем не знали друг друга, но Ален в присутствии этого вспыльчивого, заносчивого барона ощущал то, чего никогда не ощущал прежде: нечто, заставляющее отступить весь мир земной с его страстями, бедами, тревогами. Ален чувствовал, что долгие годы странствий по бурным морям, городам и весям были дорогой к этому темноглазому человеку, сжимающему сейчас его в объятиях и смотрящему на него с обожанием, восторгом и страхом. Ален видел, что Филипп боится вовсе не его. Он боится себя. Как будто он приоткрыл дверь в темницу, где было заточено его подлинное «я», но никак не решался распахнуть эту дверь настежь, сорвать ее с петель и обрести, наконец, желанную свободу. И любовь.       Ален видел это, ясно видел. И он не задавался вопросом, почему вдруг с первого взгляда полюбил Филиппа. Любят не «за что» и «не почему». И даже не «зачем». Просто любят. И Ален видел любовь в глазах Филиппа. Видел. Узнавал её: непостижимую и подлинную. И понимал: он не может дать этой любви сгореть, погибнуть в одиночестве. Потому что тогда они погибнут оба. Оба…       И он силой привлек к себе Филиппа. Тот сопротивлялся, но Ален впился в него губами, заставив пить свой поцелуй, полный запаха моря, который, казалось, впитался в Алена за годы странствий. Филипп застонал, словно в отчаянии, и снова набросился на Алена. Чтобы вновь отпрянуть. Но Ален крепко держал его, не выпуская, вновь и вновь прижимая к себе. Они оба рычали и стонали, это была борьба двух сильных тел, и каждое тело знало, что обречено на сладкое поражение в этой борьбе. И каждая из двух душ знала, что одержит победу там, где проиграет тело.       - Я – твой, - Ален четко выговаривал слова. – И я тебя не отпущу. Ты возьмешь меня. Потому что я этого хочу. Потому что я люблю тебя. Потому что ты меня любишь!       И почему-то вспомнил свой сон. В том сне о далеком и странном будущем он говорил совсем другие слова…                                                             ***                                                                   Мельхиорово, март 2014 года       - Что, хочешь взять меня? – Олег с вызовом смотрел на Филиппа. – Ну давай-давай, попробуй!       Черт, он вообще-то не хотел ничего такого говорить! Но с этим Авериным всё снова пошло наперекосяк. На самом деле Олег зашёл к нему в кабинет по делу: Аверин должен был поставить свою закорючку на распоряжении о выдаче Олегу удостоверения сотрудника «Норд аэро». Но, разумеется, едва увидев Олега, Аверин сразу принялся злобно шипеть и нести что-то на тему «заебали пидарасы».       - Слышь, ты, - насмешливо сказал Олег, - натурал из натуралов. Ты часом не помнишь, кто меня взасос целовал на парковке и пальто новое мне в грязи извозил?       Они снова стояли друг перед другом. Олег стоял выпрямившись, гордо подняв голову и улыбаясь. Филипп смотрел на него взглядом тигра, готового броситься на жертву и растерзать.       - Ох, бля, въебал бы я тебе, - процедил он сквозь зубы.       - Я не против. Но так просто у тебя не получится.       - Да я тебя… Я тебя…       - Что, хочешь взять меня? – Олег с вызовом смотрел на Филиппа. – Ну давай-давай, попробуй!       Филипп схватил его за локти, но Олег тут же прижал его к себе, сцепив руки на талии Аверина.       - Сссука, - с каким-то злым восхищением прошипел Аверин. – Сссильная ссссууука!       - Ещщще какая! – в тон ему прошипел Олег.       - Иззздеваешшшься?       - Ещщщще как!       Филипп нанес короткий и сильный удар Олегу под ребра. Тот всхрапнул, согнулся, но не выпустил Аверина из объятий, увлекая его за собой на пол. Филипп вновь оказался сверху, но на сей раз Олег блокировал его попытку впиться ему в губы. Он сопротивлялся и вырывался, и в темных глазах Филиппа все сильнее разгорался огонь…       - Сильный! – выдохнул он теперь уже с нескрываемым восхищением.       - Ты тоже, - выдохнул Олег.       Они катались по полу, каждый пытался оказаться сверху. Время от времени замирали, восхищенно глядя друг на друга. Но каждый намертво блокировал попытку другого дотянуться губами до его губ. Оба, не сговариваясь, оттягивали этот миг, хотя каждый мечтал о нём. Но ни один из них не собирался поддаваться другому. Каждый пытался взять верх. И хотя Филипп был куда искушеннее в мастерстве рукопашного боя, Олег, от природы сильный и гибкий, не позволял одержать над собой победу. Эта борьба продолжалась не одну и не две минуты. Впрочем, ее участники потеряли счет времени. У обоих уже не раз звонили мобильники, но им было не до того.       Наконец, Олег снова оказался сверху, припечатав Филиппа к полу. И тут он увидел, что в темных глазах Аверина что-то изменилось. Вместо того, чтобы блокировать Олега, он, наоборот, обхватил его руками и силой прижал к себе. Но Олег в этот раз не сопротивлялся. Он чувствовал вкус жестких губ Филиппа и мычал от восторга, чувствуя, как содрогается под ним сильное, мускулистое тело.       А Филипп жадно пил поцелуй своего противника, прижимая его к себе и обхватив его бедра ногами, сам поражаясь тому, с какой охотой это делает.       Наконец, Олег приподнялся над Филиппом, опершись на левую руку, а правой проводя по его лицу.       - Красивый, - прошептал он. – Красивый… и мой!       Филипп смотрел на Олега и в его взгляде была странная беспомощность и растерянность.       - Ты… ты… Какого хера я твой? - хрипло выдохнул он. – Во снах все по-другому. Там я тебя беру… Только я!       - Это во снах, - проговорил Олег, закрывая ему рот ладонью. – Во снах. Понял? Наяву всё иначе.                                                       ***                                                                   Версаль, март 1784 года       - А во сне все было по-другому, - вдруг пробормотал Филипп. – Во сне… Учти, я никогда не раздвину ноги. Никогда!       - Не беспокойся, - прошептал Ален. – Мне это не нужно. Мне нужно совсем другое…       Он принялся раздеваться, сняв с себя камзол, сбросив рубашку и стянув узкие штаны. Барон завороженно наблюдал за ним. Ален непринужденно демонстрировал свое тело Филиппу, и в этом не было ничего от бесстыдства шлюхи. Наоборот, мускулистый и атлетично сложенный граф был удивительно грациозен, во всех его движениях сквозило достоинство и благородство, а нагота ничуть этому не мешала, даже наоборот, подчеркивала.       - Барон? – вопросительно поднял брови Шарни.       Филипп тоже принялся раздеваться. Поначалу он делал это неловко и скованно, но затем скованность прошла. Филипп тоже обладал грацией, но это была иная грация: у него были резкие, стремительные движения, это была грация воина, привыкшего к сражениям.       Они стояли друг против друга, совершенно обнаженные. Оба были молоды, красивы, атлетично сложены, но оба обладали совершенно разной красотой. Красота Алена была более утонченной, его тело было более гибким, кожа – удивительно белой и гладкой, на ней не было ни единого волоска. Было заметно, что граф уделял большое внимание уходу за своим телом, и трудно было поверить, что это холеное тело принадлежит моряку, привыкшему к соленым ветрам и палящему солнцу.       Филипп не был моряком, но обладал куда более смуглой кожей нежно-оливкого оттенка. На его широкой груди была легкая растительность, которая смотрелась удивительно красиво, тело было более коренастым, чем у Алена, но и в Филиппе чувствовался природный аристократизм, но этот аристократизм был более брутальным, жестким, чем изящный аристократизм Алена.       Филипп смотрел на Алена своим обычным взглядом, чуть исподлобья, черные глаза сверкали. Он был возбужден, но не двигался с места. Ален понимающе улыбнулся и медленно приблизился к нему, положив свои белые руки на сильные, смуглые плечи Филиппа.       - Я… никогда не делал это с мужчиной, выдохнул Филипп.       - Не беспокойся, - прошептал Ален. – Этим мужчиной буду я.       Он грациозно опустился на колени и взглянул на Филиппа. Тот стоял – замерший, напряженный, обуреваемый желанием и не способный справиться со страхом, как человек, стоящий на краю бездны. Этой бездной были серые глаза Алена, они манили и звали Филиппа, и тот знал, что уже не может противиться их зову, что прежнего Филиппа де Таверне уже не будет, что сейчас произойдет нечто, что изменит его жизнь безвозвратно, и не только его жизнь…       Стоявший перед ним на коленях молодой мужчина изящными пальцами дотронулся до яичек Филиппа. Пальцы Алена были теплыми, ласковыми, нежными. Филипп внезапно понял, что ему это нравится, очень нравится... Он вздрогнул, когда головки его напряженного члена коснулся язык - влажный, горячий и столь же ласковый. По телу Филиппа как будто пробежал электрический разряд. Он почувствовал, что пробуждается ото сна - холодного, могильного сна, которым спал всю жизнь, даже не подозревая об этом, и сейчас начиналась не новая жизнь - нет, жизнь просто начиналась, она звала Филиппа в свои сверкающие просторы, полные любви, счастья и наслаждения.       Ален ласкал языком член Филиппа - большой, красивый, полный жизни и мощи, брал все глубже и глубже. Ален очень хотел, чтобы Филипп научился ему доверять, чтобы этот сильный, волевой человек сорвал с себя кандалы, которые сам на себя надел, и позволил своему телу познать любовь - не просто плотское удовольствие, рождающееся из похоти, а любовь, для которой человеческое тело подобно музыкальному инструменту, чье звучание способно уносить душу в заоблачную высь.       И Филипп чувствовал, что его тело начинает петь, следуя мелодии, уносящей его в выше и выше. Он прижимал к паху голову Алена и испытывал наслаждение от прикосновения к его теплым, мягким как шелк, густым волосам, он проводил пальцами по нежной, стройной шее и понимал, что хочет обладать этим мужчиной - бесстрашно идущим наперекор всему и всем.       Дыхание Филиппа становилось все более учащенным, по телу пробегал сладкий трепет, в голове, затуманенной страстью, проносились мысли о том, что сейчас свершается нечто запретное, невообразимое, но что это – самое прекрасное, что когда-либо случалось в его жизни. И еще он знал, что всегда сможет быть сверху. Он воин, он повелитель, он – обладатель. Но тут перед его глазами возникло видение из сна – одного из тех странных, пугающих снов не то о другом мире, не то о далеком будущем. И в этом будущем он сам стоял на коленях перед высоким, сильным молодым мужчиной с серыми глазами…                                                 ***                                                             Мельхиорово, март 2014 года       Филипп, словно вынырнув из забытья, обнаружил себя стоящим на коленях перед Олегом. И оба они были совершенно голые! Твою ж мать, Аверин даже не мог вспомнить, как это произошло… Словно затмение, словно провал. Но вот он, Филипп Аверин, в прошлом офицер, мужчина, мужчина и ещё раз мужчина, стоит на коленях и сейчас, вот сейчас сделает то, что ему не снилось даже в самых страшных снах! Потому что даже в тех больных, полных развращенной фантазии снах о прошлом ЭТО делали только ему! А сейчас это сделает он сам… уже делает.       Потому что Филипп, приоткрыв рот и осторожно высунув язык, робко прикоснулся его кончиком к кончику мужского члена… Осторожно попробовал губами. И его не только не стошнило от отвращения, но, наоборот, с каждым мгновением ему все сильнее хотелось попробовать этот налитый силой член. Филипп сам поражался тому, что ему это вдруг перестало казаться невозможным, отвратительным, унизительным. Сейчас он не унижался, а как будто приобщался к силе и мощи человека, который доказал свою силу. Это не было унижением, это было соединением силы двух молодых мужчин. Это было рождением чего-то нового, доселе неизведанного, удивительного. По телу Филиппа пробегал трепет. Чем глубже он брал в рот – пока еще неумело, нервно – член Олега, тем больше его это увлекало, захватывало. Ему это нравилось: вкус, запах. Даже то, что в паху у Шарина не было ни единого волоска, вообще, у Шарина было совершенно гладкое тело, наверняка он то ли брил его, то ли делал эпиляцию/депиляцию – хрен знает как она называется, но и эта гладкость стройного, сильного тела лишь сильнее заводила Филиппа, который всегда считал, что уничтожать растительность на теле могут только женоподобные педики, на которых тошно смотреть, вот как этот ебаный Женечка Анисимов…       При мысли об Анисимове Филипп вдруг почувствовал приступ ревности и с непривычки и от неумелости прикусил член Олега зубами. Тот вскрикнул, дернулся и придушенным голосом обматерил Филиппа. А Филипп застыл и испуганно, как нашкодивший щенок, смотрел на Олега снизу. Тот вдруг снова фыркнул, несмотря на боль от укуса. Слишком комичным выглядел сейчас опасный психопат Аверин.       - Без зубов, аккуратно, - повелительно проговорил Олег.       И Филипп послушался. Он почувствовал прилив трепетной нежности. И еще – он хотел, чтобы Олегу понравилось то, как он это делает, пусть даже он совсем и не умел это делать. И он старательно заглатывал, давился, закашливался, но вновь и вновь шел в атаку, как он привык делать это всегда и везде. Только теперь это была атака нежности. Филиппу было трудно, очень трудно. Язык уставал, но от этого он лишь упорнее продолжал, добиваясь… он сам не понимал, чего именно добивается. Но знал, что должен этого добиться и что он этого добьется, потому что это – его долг! Странно, нелепо, глупо, но если бы кто-то вдруг сейчас попытался бы оторвать Филиппа от Олега, то был бы немедленно разорван в клочья. Например, Женечка… При мысли о ненавистном Женечке Филипп злобно замычал и снова чуть не укусил Олега, но сдержался и принялся действовать с удвоенной энергией.       Между тем Олег сам был ошарашен неожиданным рвением Филиппа. Тот так внезапно опустился перед ним на колени – вдруг, сам. И во всем этом не было ничего пошлого… Они даже раздевались на удивление деловито, собранно, как, например, двое мужчин в раздевалке спортзала, как будто так и надо. Но Филипп на коленях, Филипп, неумело берущий в рот его член. Это было невероятное сочетание силы и трогательной неуверенности. Как будто опасный тигр вдруг стал ластиться к своему укротителю. Но в этом не было ничего унизительного для тигра. Олег чувствовал то же, что и Филипп – единение двух сильных мужчин: влюбленных друг в друга и готовых на всё друг для друга. Словно они встретились и теперь стремительно пытались догнать то, что те, другие, упустили в своей жизни, от которой теперь остались только сны, наводившие морок на них обоих. Они оба словно вышли из снов и, возможно, теперь начинался новый сон – самый прекрасный и полный надежды на то, что всё будет иначе.       Они обязаны соединиться после долгой разлуки, они обязаны дать друг другу то, что не смогли дать прежде, изменить линию судьбы, некогда приведшую их к гибели.       И когда Олег застонал и по его телу пробежала дрожь, Филипп вдруг почувствовал то, что тот в его власти, во власти Филиппа, стоявшего на коленях. Олег изливал в него не просто свое горячее, солоноватое семя, он изливал самого себя – и Филипп принимал его, вбирал в себя, чтобы однажды отдать ему себя… Вопреки всему.       А мобильник Олега разрывался все новыми звонками, и на пяти неотвеченных вызовах значилось: «Женя Анисимов».