Пришельцы из сновидений

                                                                  Мельхиорово, апрель 2014 года       - Зачем вы это сделали, Шарин? - угрюмо вопросил Артюхин. - Я спрашиваю вас, зачем??       Он сидел в своем директорском кресле, положив руки на стол, и буквально испепелял взглядом в стоявшего перед ним Олега. Сбоку за столом сидел Женя, старательно делавший вид, что роется в ноутбуке.       - Вы о чём, Валерий Михайлович? – со спокойным видом выдержав гневный взгляд генерального директора, произнёс Олег. – Вы имеете в виду докладную записку по поводу бортов, планируемых в лизинг?       - Именно! - рявкнул Артюхин.       - Я её подписал как заместитель председателя экспертной комиссии. Вы же сами меня назначили в эту комиссию, Валерий Михайлович, - пожал плечами Олег. - Подписи поставили все члены комиссии, в том числе её руководитель пилот-инструктор Красноперов...       - Красноперов - идиот, что с него взять! - заорал Артюхин, грохнув кулаком по столу. - Для чего вас назначили в эту гребаную комиссию, чтобы вы подписывали всякую хрень?? Вы должны были сначала показать эту туалетную бумажку Анисимову, он вас разве не предупреждал? Мы нашли бы способ её остановить, а теперь? Теперь что прикажете делать??       - Я поставил подпись под документом, с которым полностью согласен, - отчеканил Олег. - Борта, которые вы планируете закупить, вызывают вопросы с точки зрения их технического состояния. Это мнение пилотов, которые вошли в состав комиссии.       - Да ебал я во все дыры этих пилотов с их мнением! - взревел Артюхин. - Что они могут понимать в технике, их дело баранку крутить, то есть этот... как его... штурвал дёргать! Эта комиссия создавалась для галочки, что тут неясного?? И вашей задачей было вовремя ставить в известность руководство авиакомпании через Анисимова о том, какое заключение она готовит! А вы подмахнули эту цидулю херову, мудак Аверин её тут же подсунул Себенцову, и что теперь?? Бумажка пошла в совет директоров! Вы хотите, чтобы сделку завернули?       - Я сам пилот. И вы оскорбляете меня, - Олег цедил слова, выпрямившись, подняв голову и глядя на сверху вниз на Артюхина, который напоминал ему тявкающего пинчера.       - Всё, успокоились, тишина! - неожиданно властно зазвенел голос Жени. - Валер, уймись, - обратился он к Артюхину, который заморгал, с опаской глядя на своего помощника. - Олег, всё нормально. Поорали, и хватит.       - Я не орал, - ледяным тоном произнес Олег.       - Ладно, мы не девочки, выяснять кто кого обидел. Валера, ты погорячился, - с нажимом произнес Женя, глядя на шефа.       Артюхин с ненавистью засопел.       - Приношу извинения, - буркнул он. - Олег, я прошу вас войти в наше положение. Эта сделка очень важна для нашей авиакомпании. Нам нужны самолеты, но средств на закупку новейших бортов нет. Мы можем брать в лизинг только подержанные борта. Да, они не в идеальном состоянии. Но отвечают всем требованиям безопасности. Ну, пусть не вполне отвечают. Но они пройдут необходимый ремонт, всё это предусмотрено. Никто не заставит вас летать на аварийных самолетах. Мы что, враги себе? Поэтому я прошу вас отозвать свою подпись под заключением. Женя уже составил проект нового заключения. Там всё то же самое, просто в более мягкой форме... И это заключение будет приемлемо для всех сторон.       - И старые корыта будут закуплены, так? – с сарказмом поинтересовался Олег.       - Ну, зачем вы так... Исправность бортов будет гарантирована.       - А что вам даст отзыв моей подписи?       - Уже почти все подписанты свои подписи отозвали, - со сладкой улыбкой сообщил Женя. - Уперся Красноперов, но если ты, как заместитель, отзовешь свою подпись, то его подпись уже мало что будет значить...       - Всем, кто вошел в положение авиакомпании, авиакомпания будет очень признательна, - Артюхин тоже сладко улыбнулся. - Имеется в виду финансовый аспект, причем очень существенный...       - Понял. Извините, я в эти игры не играю, - произнес Олег. - И я не торгую своей подписью. Отзывать её не стану.       Артюхин снова готов был взорваться, но напоролся на предупреждающий взгляд Жени.       - Олег, - снова заговорил Артюхин сладким голосом. - Но ведь мы уже пошли вам навстречу, когда закрыли глаза на то, что вы внесены в "черный список" и приняли вас на работу. Мы вправе ждать от вас встречного жеста.       - Здесь речь идет о безопасности полетов, - холодно произнёс Олег. - Извините, я не размениваю жизни людей на свое благополучие. И подпись не отзову. Если хотите, то увольняйте меня. И снова вносите в "черный список". Всего вам хорошего.       Артюхин вскочил, но Олег, не глядя на него, вышел из кабинета, хлопнув дверью.       - Что за мудака ты мне сосватал? - зарычал Артюхин на Женечку. - Уволю его нахрен! Готовь приказ!       - Заткнись! - прошипел Женечка. - Это мой личный проект, забыл?       - Да ты, блядь, совсем нюхалку потерял, сопля зелёная? Ты, блядь, не смей так со мной ебало свое разевать! Я тебя...       - Ничего ты мне не сделаешь, Артюхин. И ты это знаешь, - Женя нагло улыбался в лицо шефу. - Я тебе говорил, что всё улажу, а ты заистерил. И чего добился? Скандала? Мудак ты конченый. Ты - старый пердун, а мозгов у тебя как у детсадовца. Я. Всё. Улажу. Понял? А теперь снимай штаны. Твоя жопа хоть и старая, но сейчас сгодится!       - Что, не дает тебе Шарин, да? - окрысился Артюхин.       - Снимай штаны, блядь потасканая!! - заорал вышедший из себя Женечка. - И на диван! Раком!       Генеральный директор авиакомпании "Норд аэро" послушно выполнил требование своего молодого помощника.       - Не-на-ви-жу. Не. На. Ви. Жу. Блядь, - повторял Женя, ритмично трахая стоявшего на четвереньках Артюхина.       Он действительно сейчас ненавидел всех. Даже Олега. Человека из своих снов. Из другой жизни. Без которого он не мог жить, как не может жить вампир без крови.                                                             ***                                                                   Малый Трианон, апрель 1784 года       - Ненавижу, - чуть слышно бормотал виконт, стоявший на четвереньках, пока маркиз де Кастри, натужно пыхтя, вбивался в него. - Ненавижу...       Виконт действительно ненавидел отдаваться. Он давно поклялся, что просто так никому не отдастся. Только если это будет зачем-то нужно ему самому. Причем очень нужно. А сейчас ему это было нужно.       Маркиз поймал виконта в темном коридоре Малого Трианона, где тот стоял после того, как отвел графа де Шарни к королеве. Виконт задыхался от ревности. К проклятому Таверне добавилась ещё и королева! Но тут он ничего не мог поделать. Он не мог позволить себе отказать королеве. Несмотря на всю свою ревность, несмотря на всю свою ненависть. Он возьмет своё потом. Потом. И заплатит по всем счетам. Не забудет никого. Даже королеву. Особенно ее.       Маркиз поволок его в маленькую комнатку, которая служила гардеробной. Виконт не сопротивлялся. Он понял, что настал удобный момент. У маркиза был ключ от потайного шкафа, где хранились нужные Калиостро документы. И этот ключ маркиз всегда носил с собой. Ключ к победе над проклятым бароном де Таверне. Ради этого стоило удовлетворить похотливого маркиза. А затем погубить, чего тот и заслуживает - мерзкий, кривоногий фавн.       Но виконта большего всего мучало то, что его граф, его жизнь, его страсть сейчас находится буквально за стенкой в обществе этой дурочки - Марии-Антуанетты! Ничего, и она тоже заплатит за всё. Причем очень скоро. Очень. Скоро в ее уютный, беззаботный мирок, полный удовольствий, ударит молния, которая спалит этот мирок дотла.                                                             ***       - Ах, граф, я всего-навсего хочу жить в мире, в котором никто и ничто не будет меня беспокоить, - вздохнула Мария-Антуанетта с нежностью глядя на Алена. - Скажите, разве я многого требую? Люди так злы и неблагодарны. Я всегда делала и делаю людям только добро, а обо мне распространяют чудовищные слухи. В светских гостиных рождается клевета, которая выплескивается на улицы, эту клевету с радостью подхватывает чернь... Конечно, мне до этого нет решительно никакого дела, пусть говорят, что им угодно, королева выше грязных пересудов... Но, граф, королевская корона тяжела, а мне приходиться нести этот груз в полном одиночестве!       - Простите, ваше величество, но король... – неуверенно заговорил Ален.       - Король! - с горькой усмешкой перебила его Мария-Антуанетта. - Буду откровенна, граф: король, мой супруг, слишком далёк от меня. Я глубоко его уважаю, он исполняет почти все мои просьбы, но я не нахожу в нем должной поддержки... не как королева, а как супруга. Вы понимаете?       Ален был шокирован этими откровениями королевы.       - Ваше величество, боюсь, что не могу, да и не имею права, судить о подобных вещах…       - Вам и не нужно судить, мой друг, - королева одарила графа очаровательной улыбкой. - Я вовсе не этого жду от вас.       Она шагнула к Алену. Они стояли в маленьком, изящно обставленном кабинете, куда Алена затащил виконт и где его уже ожидала королева. Алену происходящее казалось дурным сном. Он чувствовал себя человеком, попавшим в западню. Больше всего ему хотелось сбежать отсюда к Филиппу, который дожидался его на аллее. Но он не мог повернуться к королеве спиной и уйти. Тем более к королеве, которая прямо просила его о помощи...       - Граф, вы ведь мой друг, не правда ли? - Мария-Антуанетта прикоснулась к руке молодого человека, и тот вздрогнул.       - Для меня великая честь быть другом вашего величества. И я совершенно не заслуживаю...       - О, ни слова больше, прошу вас, граф! - королева уже держала Алена за руку, которая была холодна как лед. - Мне просто нужно, чтобы вы были со мной рядом, ничего больше.       Ален молча кивнул, на его лице была вымученная улыбка. Он был совершенно растерян. Впервые в жизни он был наедине с королевой... И во второй раз в жизни был наедине с женщиной. А королева ласково провела рукой по его лицу.       - Красивый, - прошептала она. - Очень красивый. И смелый...       Но, по правде говоря, у Алена, который когда-то смело ринулся в морской бой, рискуя жизнью, душа теперь ушла в пятки.       - Ваше величество, - хрипло сказал он. - Боюсь, я стану для вас разочарованием.       - Понимаю, что вы имеете в виду, - шепот Марии-Антуанетты стал интимным. - Понимаю. Вам ведь нравятся мужчины. И у вас никогда не было женщины. Не так ли?       - Именно так, ваше величество, - это всё, что граф мог выдавить из себя. - Мы уже говорили с вами об этом. На балу в Опере...       - Я помню, граф. Но вы не сказали, были ли вы когда-нибудь вместе с женщиной? О, я понимаю, мой вопрос бестактен, и прошу у вас прощения за моё, быть может, праздное любопытство, но все же?       - Был, - Ален готов был провалиться сквозь землю от смущения. – Был. Всего один раз.       - И, очевидно, этот опыт был для вас неудачным, - с понимающим видом покачала головой Мария-Антуанетта. - Но почему бы вам не попробовать снова?       - Потому что это бессмысленно, - Ален нервно теребил кружева камзола. - О, государыня, поймите меня правильно, я вовсе не являюсь женоненавистником. Напротив, я преклоняюсь перед женщинами. Женщина для меня подобна богине, высшему существу из горнего мира. Прекрасному портрету, перед которым можно стоять, затаив дыхание и любоваться им бесконечно...       - Но мы, женщины, существа из плоти и крови, - с многозначительной улыбкой заметила королева.       - Не для меня! – поспешно произнёс молодой человек. - О, нет, я не безумец, но... я не создан для женщин, государыня. Я могу быть исключительно с мужчинами. Таков уж я. Я много раз задавался вопросом: почему? Что это: проклятие небес? Ошибка Творца? Ещё что-то? Увы, ответа я так и не нашел. Да, я знаю, что мужчин, подобных мне, считают грешниками, обреченными на вечные муки. Возможно, это правда. Не знаю. Но я не чувствую себя великим грешником. Уж во всяком случае я не более грешен, чем остальные. Разве я, любя мужчин, не остаюсь человеком? Разве для меня становятся пустым звуком понятия чести, порядочности, долга перед ближним? В конце концов, разве я не способен любить?       - О, как я с вами согласна, граф, - прошептала королева, прикасаясь к руке Алена. - И поверьте, я вас не осуждаю. Ничуть! Но не закрываете ли вы от себя целый мир - прекрасный, удивительный, волшебный? Разве вам не хочется познать то, что для вас всегда оставалось тайной?       - Государыня? – растерянно произнёс Ален.       - Вам нужно открыть для себя женщину. Для вас это terra incognita, граф, не так ли? О, я понимаю, сейчас вам претит быть вместе с женщиной. Быть может, вас это пугает. Но что вам мешает сблизиться с женщиной? Постараться увидеть в ней то, что вы никогда прежде не видели? И... ощутить это?       Губы Марии-Антуанетты прильнули к губам Алена. Тот вздрогнул, напрягся, но не отстранился. Сначала губы его были плотно сжаты, но постепенно стали отвечать на поцелуй королевы. Они стояли в маленькой гостиной, погруженной в полумрак. Королева, казалось, вся отдалась этому поцелую. В душе несчастного графа царил полный раздрай. Ален прежде целовался с женщиной всего раз в жизни. И больше никогда к этому не стремился. Мария-Антуанетта была права: женщины были для него terra incognita. Но он и не стремился ступить на эту неизведанную землю. То, что происходило сейчас, буквально ошеломило его.       - Не правда ли, это прекрасно, граф? - прошептала королева, наконец, оторвавшись от его губ.       Мария-Антуанетта сейчас, в романтическом полумраке, казалась прекрасной. Коралловый ротик был полуоткрыт, обнажая жемчуг зубов, большие, влажные глаза с нежностью смотрели на Алена.       - Это всего лишь поцелуй, граф, - улыбнулась королева. - Невинный как сама любовь. Не правда ли, чудесно?       Ален натянуто улыбнулся. Да, поцелуй с женщиной был прекрасен, и не имело значения, что эта женщина была королевой. Это был неизведанный мир, но Ален вовсе не был уверен, что хочет открывать для себя этот мир. Он не лукавил, когда говорил, что преклоняется перед женщинами. Но вступить в связь с женщиной для него было все равно что осквернить прекрасное творение. Это было для него сродни кощунству. Таков был Ален.       - Не бойтесь, - Мария-Антуанетта, казалось, прекрасно видела, что творится в душе молодого человека. - Вы же сами убедились, что в поцелуе с женщиной нет ничего страшного. И что женщина тоже плоть и кровь. Женщина тоже испытывает естественное желание, влечение... Возможно, вы шокированы, граф, таким поведением своей королевы. Но вы должны понимать: королева - такая же женщина. А может быть, даже больше женщина, чем остальные. Я скажу вам то, что ни для кого здесь, в Версале, не является секретом, но что я никогда никому не говорила и не собиралась говорить. Так вот, мы с королем очень далеки друг от друга. Слишком далеки. Наш брак - лишь династический союз Бурбонов и Габсбургов. Людовик XVI - король Франции. Мария-Антуанетта - королева Франции. Я родила наследника престола. И больше для короля как женщина я никакого интереса не представляю. А ведь я женщина, граф. Женщина из плоти и крови!       Эти слова Марии-Антуанетты ввергли несчастного Алена в ещё большее смятение. Он совершенно не хотел слышать эти откровения! Он чувствовал себя человеком, которого завлекли в западню, и понятия не имел, как из этой западни вырваться.       - Ваше величество, - собравшись с духом, произнес он. - Не буду скрывать, что я растерян. Нет, скажу больше: я потрясен! Но вы можете быть уверены, что я навеки сохраню в тайне всё, что мне довелось сейчас услышать...       - Разумеется, граф, я в этом уверена. Иначе ни за что не пустилась бы в такие откровения перед вами.       - Ваше величество, боюсь, я не самый лучший конфидент. Что я знаю об отношениях мужчины и женщины? Решительно ничего! Я...       - Именно поэтому вы самый лучший конфидент, граф, - королева с улыбкой приложила пальчик к губам Алена, заставляя его умолкнуть. - Вы не знаете женщин, но знаете мужчин. В каком-то смысле мы с вами находимся в одинаковом положении, разве нет? И потому именно вы для меня очень важны, мой друг, - в голосе королевы опять зазвучала интимная нежность. - Надеюсь, вы поймете меня правильно. При дворе хорошо знают о ваших пристрастиях. И это мне только на руку. Сплетни насчет нас, которые непременно возникнут, легко будет опровергнуть. Конечно, я не обращаю внимания на сплетни, но мы живем в ужасное время, когда сплетен становится слишком много. Они переполняют королевский дворец, выплескиваются на улицы, разносятся как грязь по Парижу... Повторяю, мне до этого нет дела до всей этой грязи. Но король очень обеспокоен.       - Ваше величество, внимание, которое вы мне оказываете, уже стало поводом для сплетен, - осмелился возразить граф.       - Какое мне до этого дело! - топнув каблучком, капризно воскликнула королева. - Я не собираюсь оглядываться на сплетников, выбирая себе друзей!       Граф лишь улыбнулся. Королева противоречила сама себе, и Ален понимал, что не стоит и пытаться постичь её логику, ибо этой логики просто не существовало.       - Это чудовищно, - продолжала Мария-Антуанетта, как будто задумавшись. - Вы же видели это чудесное ожерелье, которое принес наш милый виконт от придворных ювелиров. Оно великолепно, не правда ли? И оно как будто создано для того, чтобы его носила королева Франции! И что же? Я вынуждена отказаться от этого украшения, потому что Франции важнее построить военный корабль! Это ужасно, когда королева вынуждена отказывать себе в маленьких прихотях из-за вещей, которые ее совершенно не касаются!       - Это я писал записку о необходимости построить новый фрегат, - сдержанно произнес Ален. - Сожалею, что тем самым вызвал неудовольствие вашего величества.       - Ах да, я и забыла, - рассеянно сказала королева. - Но это же совершенно неважно! То есть, я хотела сказать, что этот фрегат очень важен, он нужен и, конечно, должен быть построен. Но что за ужасное время, когда в казне нет денег на маленькую безделушку для королевы! И ещё этот несносный барон подлил масла в огонь... Ах, простите, граф! Я совсем не хотела сказать плохое о вашем... друге. Просто его слова в гостиной были сегодня несколько некстати. Но это пустяки, сущие пустяки. И я, конечно, помню вашу просьбу: не удалять барона из Версаля. Будьте покойны. К тому же, мне не хотелось бы огорчать его сестру, мою верную подругу мадемуазель де Таверне. Она - одна из немногих, кому я доверяю, хотя и не могу довериться так, как вам, милый друг, - и ручка королевы нежно сжала руку графа.       - Вы очень добры, ваше величество, - проговорил Ален. - Но, право, полагаю, что мне лучше уйти. Мое долгое присутствие в Трианоне вызовет толки... - он едва не сказал "меня ждет Филипп".       - Не беспокойтесь, друг мой, - проговорила королева. - Я поручила герцогине де Полиньяк сообщить остальным, что вы уже покинули дворец.       "Час от часу не легче! - подумал Ален. - Герцогиня де Полиньяк! Первая сплетница! Теперь уж точно весь Версаль знает о том, что королева уединилась со мной!"       Губы королевы снова прильнули к его губам. Ален знал, что не должен оставаться, что он должен идти... Но не мог противиться воле и желанию королевы. Он, смелый и решительный, в присутствии женщины делался слабым и безвольным. Это была одна из причин, по которой молодой граф избегал женщин.       Ален даже не понял, как они оказались на софе. Он пришел в себя, осознав, что лежит на королеве, а она смотрит на него затуманенным взором, полным мольбы и страсти. Но тут Ален резко отстранился.       - Простите, ваше величество, нет, - сказал он, поднимаясь и оправляя камзол.       Королева осталась полулежать на софе, откровенно любуясь графом.       - Понимаю, друг мой, - сказала она с очаровательной улыбкой. - И нисколько на вас не сержусь. Жду вас в Трианоне уже завтра.       Ален молча поклонился и быстро вышел.       На улице было уже темно, версальский парк был погружен во мрак, дул холодный весенний ветер. Ален напряженно вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть силуэт Филиппа, который должен был ждать его на аллее. Но Филиппа нигде не было.                                                             ***                                                                         Мельхиорово, апрель 2014 года       Когда Олег вышел из офиса "Норд аэро", Филиппа нигде не было видно, хотя тот обещал ждать у входа. Олег, напрягшись, двинулся на парковку. Он нашел Филиппа, стоящего возле своего внедорожника и с мрачным видом курившего. Было полное впечатление, что Филипп готов разгрызть зубами фильтр сигареты. На Олега он бросил быстрый, злой взгляд, отвернулся и продолжал яростно смолить. Олег хмыкнул.       - Аверин, у тебя вид блондинки-истерички, - заметил он. - Ты на шпильках ходить ещё не пробовал?       - Ты, блядь... - зарычал Филипп, резко повернувшись к Олегу, но тут же взял себя в руки. - Сел, - бросил он сквозь зубы, швыряя окурок в сторону и открывая дверь внедорожника.       - Ну ни хрена себе, - сказал Олег, скрестив руки на груди. - У тебя вид маньячилы. Ты меня, часом не в лес везти собрался? Топор и лопату не забыл захватить? Зарубить и сразу закопать.       Филипп, уже открывший дверцу, смотрел на Олега исподлобья.       - Ты вообще можешь мне объяснить, в чем дело? - Олег не трогался с места. - Ты неделями меня игноришь, потом встречаешь чуть ли не с поцелуями, а через час едва ли не убить хочешь.       - Да на хрен мне тебя убивать, - выпятив нижнюю губу, процедил Филипп. - Сидеть из-за твоей блядской жопы неохота.       - А, вот оно что! - заржал Олег. - Фил, ну ты точно блондинка! Ты что, решил, что я сейчас с Артюхиным трахался? Ну ты... Не, ну видел я больных на всю башку, но чтоб таких как ты… Это впервые.       - Да у тебя коллекция богатая, я знаю, - огрызнулся Филипп.       - Ещё какая! - Олег продолжал улыбаться. - Ну что, поехали в лес, маньячила? Расчленишь меня по-быстрому, и будет тебе счастье.       Олег весело сел на сиденье рядом с водительским. Филипп завёл мотор, с матом-перематом дал по газам, тяжелый внедорожник сорвался с места, едва не вмазавшись в стоявшие на парковке машины.       - Этак мы и до леса не доедем, - флегматично заметил Олег. - И расчленять меня не придется, оба в лепешку расшибемся.       Филипп промолчал.       - И куда мы едем? - снова заговорил Олег, когда они вылетели на Международное шоссе в направлении Москвы. - Вообще-то мой фамильный замок совсем в другой стороне. Шато Долголобнинск, если вы запамятовали, барон.       Филипп дал по тормозам так, что Олег точно стукнулся бы головой о ветровое стекло, если бы не был пристегнут.       - Алё! Ты как вообще? Ты вообще в себе? - заорал Олег, потеряв самообладание. - Блонди-истеричка! Барон херов!       Филипп съехал на обочину, остановился, повернулся к Олегу, схватил его за горло и молча принялся душить.                                                       ***                                                                         Версаль, апрель 2014 года       Ален де Шарни с трудом догнал Филиппа де Таверне, быстро шагавшего по темной, пустынной версальской аллее прочь от Трианона.       - Филипп, ты же обещал подождать меня! - воскликнул запыхавшийся молодой человек, хватая барона за плечо.       Тот сбросил со своего плеча руку графа, сделал ещё два шага, а затем резко остановился, повернулся, как тигр бросился на Алена, повалил на землю и молча принялся душить. Ален захрипел, но отчаянно сопротивлялся. Было темно, но даже в темноте он видел, как горят яростью черные глаза Филиппа.       - Ненавижу, - рычал Филипп. - Ненавижу тебя!       - А я люблю! - прохрипел в ответ Ален с отчаянным восторгом. – А я люблю!       Он действительно испытывал восторг - странный, болезненный. Они катались по траве, борясь друг с другом, и постепенно борьба все больше напоминала объятия - стальные объятия двух мужчин, каждый из которых, казалось, пытался задушить в этих объятиях другого.       - Ты... Ты... - повторял Филипп, припечатав Алена к холодной земле. - Я хочу убить тебя! Убить! Но не могу... не могу!       - Так убей! - Ален продолжал восторженно смотреть в полыхающие яростью глаза Филиппа. - Убей меня! Я хочу, чтобы ты меня убил!       И он не лгал. Сейчас ему действительно хотелось умереть от руки Филиппа - разъяренного и великолепного. Перед глазами Алена возникали пугающие видения грядущего из странных снов, и ему казалось, что пусть лучше его убьет человек, которого он любит, убьет здесь и сейчас...       Филипп замер. Он смотрел на Алена, лежавшего под ним, задыхавшегося, казавшегося таким прекрасным... Филипп действительно ненавидел его, потому что почти поверил в то, что Ален бесстыдно ему изменяет, но еще больше ненавидел себя за эту ненависть - ненависть, которая была лишь тёмной стороной его любви, безумной, всепоглощающей любви к сероглазому графу, с обожанием и мольбой смотревшему на него.       Перед глазами Филиппа пронеслись его странные сны - пугающие сны, приоткрывавшие завесу грядущего. И он прильнул к губам Алена, словно этот поцелуй был спасением от неминуемой разлуки и смерти, уготованной им судьбой. Но в этом поцелуе был привкус яда измены - то ли настоящей, то ли мнимой, и Филипп отчаянно пытался избавиться от этого привкуса, он хотел утвердить свою власть над прекрасным графом, который должен был принадлежать ему и только ему.       Он грубо схватил Алена за плечи, заставил встать на четвереньки, стянул с графа узкие штаны. Тот не сопротивлялся, наоборот, выгнул спину, являя Филиппу круглые ягодицы. Филипп издал утробное рычание, подобное рычанию хищника, готового разорвать жертву. Он встал на колени, вытащил из штанов налитой член, уже сочившийся смазкой, резко развел упругие полушария и попытался войти. Граф вскрикнул от боли и дернулся, у Филиппа ничего не получилось. Он снова зарычал и принялся медленно, но упрямо вводить свой член в нежное розовое отверстие. Граф жалобно стонал.       - Ты же сам видишь, что у меня никого не было, - вымолвил он почти с отчаянием. - С тех пор как мы... ай… с тобой...       Филипп задохнулся и замер. Почему-то ему это в голову не пришло... Ярость обманутого возлюбленного, которым он себя вообразил, мгновенно переплавилась в чувство вины и нежности. Его охватило нестерпимое желание привлечь графа к себе, поцеловать и никогда, никогда не выпускать из объятий...       - Скорее! - донеслось до него. – Скорее!       Филипп вдохнул в себя холодный воздух весеннего вечера, смазал член слюной и принялся входить в Алена - на сей раз осторожно, бережно... Тот снова выгнулся и снова застонал, но уже тихонько, почти неслышно. Сейчас этот сильный молодой мужчина казался Филиппу удивительно слабым, и Филипп поражался тому, что всего несколько мгновений назад он боролся с этим хрупким созданием и испытывал желание растерзать его на куски. Но иллюзия хрупкости исчезала по мере того, как Филипп всё глубже входил в Алена. Его охватывал жар, перед глазами всё текло, он видел уже не темную версальскую аллею, а нечто другое, и уже не он овладевал желанным любовником, а любовник им...                                                                   ***                                                                   Близ Шереметьево, апрель 2014 года       Аверин лежал на грязной траве рядом с трассой, по которой проносились автомобили. Он был припечатан к земле, а над ним нависал Шарин, который пытался его придушить. Сначала-то Шарина пытался придушить именно Аверин, ещё в машине, но Шарин вырвался, выскочил из автомобиля, Аверин ринулся за ним, сделал подсечку, тот увлёк его за собой, и они покатились по земле. Благо что земля была здесь хоть и грязная, но сухая. Они боролись с отчаянной яростью.       - Придушу суку! - рычал Филипп, сверкая черными глазами.       - Сам ты сука! - Шарин отвечал ему с задором, словно подначивая. - Сейчас ответишь и за суку! И за то, что вёл себя как мудила! За всё! За всё! Ты понял??       - Да понял я, бля! - заорал Филипп, сбрасывая с себя Олега и тут же наваливаясь на него.       - И за испорченную форму тоже ответишь, - нагло улыбался ему в лицо Олег. - Сам будешь чистить! Мордой своей - красивой и глупой!       - Ты мне сам языком своим длинным жопу вылижешь! - прошипел Филипп, изо всех сил блокируя попытки Олега вырваться.       - А я и не против, барон, - продолжал тот лыбиться. - Сначала языком, а потом кое-чем другим. Всё равно в мозгах у тебя опилки, может хоть задницей думать научишься!       - Да я сам твою задницу порву нахрен!       - А вот не факт, барон.       - Задрал меня бароном называть! Какой я тебе барон, нахер!       - Не барон Нахер, а барон де Таверне, - брякнул Олег.       Оба они замерли, как будто слова "барон де Таверне" были магическими, запретными.       Перед их глазами пронеслись страшные картины из снов о прошлом - то ли о собственном прошлом, то ли о чужом. О прошлом, которое поглотила кровавая мгла...       - Неет! - вдруг заорал Олег. - Всё не так будет! Не так!       Он как будто обезумел, Филипп и опомниться не успел, как обнаружил себя стоящим на весенней холодной земле на четвереньках.       - А ну, штаны стягивай! - властно приказал Олег.       - Хрен тебе! – отрезал Аверин, но никакого сопротивления почему-то не оказал.       - Хочешь, чтобы было как... с нами? С ними?       Они оба понимали, что имелось в виду. И Филипп подчинился. Он действительно не хотел, чтобы с ними произошло то же, что случилось с теми, кто приходил к ним в странных сновидениях. А потому... потому все должно быть иначе. Не так, как у них... у тех, что являлись им во снах. Оголенная задница Филиппа чувствовала холод весеннего позднего вечера. Он знал, что сейчас придет боль. Раздирающая боль.       "Ну какого хрена?" - думал Филипп. Если бы ещё месяц назад ему сказали, что он будет стоять раком в придорожной канаве и ждать, когда его начнут трахать, то он... да убил бы за такие слова! Но теперь…Теперь всё стало другим. Явь и сновидения слились воедино. "Ебанулся я что ли?" - пронеслось в мозгу жалобное, но этот жалкий писк рассудка был заглушен волной желания - желания, чтобы этот ёбаный Шарин овладел им уже, трахнул его, разорвал в клочья! Потому что он, Филипп, любил Шарина, любил отчаянно, непонятно почему, и он готов был на всё, лишь бы Шарин тоже любил его!       - Чего копаешься, задолбал, давай уже! - рыкнул Филипп.       Железная рука схватила его за волосы.       - Сейчас даёшь мне ты, а не я тебе! - раздался насмешливый голос – такой ненавистный и такой желанный.       И, наконец, пришла боль - резкая, раздирающая, взрывная. Филипп заорал во всю глотку - от боли, но не только. Вместе с болью приходило освобождение. Словно боль, что переполняла его сердце, когда он мучился от ревности и тщетно пытался избавиться от всяких мыслей о проклятом Шарине, когда он с отчаянием понимал, что безнадежно влюбился в мужчину, который, скорее всего, его не любит, когда он осознавал, что по прежним своим меркам стал конченым пидарасом, эта душевная и сердечная боль теперь переплавлялась в невыносимую физическую боль, но физическая боль незаметно превращалась в восторг открывателя, шагающего по неизведанному, запретному миру, полному неведомых прежде ощущений, по миру, в котором его любят, его желают, им хотят обладать! И ни кто-нибудь, а именно тот, кого он сам любит!       Олег не щадил Филиппа. Само собой, у него не было при себе смазки, и пришлось воспользоваться лишь собственной слюной, а Филипп был совершенно не разработан. Олегу уже доводилось пару раз проникать в него, и всякий раз он старался делать это максимально осторожно, хотя это не могло избавить Филиппа от боли. Но теперь... Теперь Олег был переполнен жгучей обидой на мудилу Аверина, конченого психа, который навоображал себе хрен знает что и целый месяц заставлял его, Олега, мучиться одиночеством и неизвестностью, выдерживать атаки зеленоглазой змеи по имени Женечка Анисимов и думать-думать-думать о проклятом темноглазом идиоте-ревнивце, который вёл себя как собака на сене: ни себе, ни людям. Олег чувствовал, что как эта обида, боль, гнев переплавляются в яростное желание. Ему хотелось наказать этого барона, который и двести с лишним лет назад был таким же идиотом, как, впрочем, и он сам, сиятельный граф де Шарни, и этот их взаимный идиотизм довел обоих до катастрофы. Он, Олег, не позволит этой катастрофе повториться.       - Не позволю. Не позволю! Не позволю! - выкрикивал Олег, всё глубже и безжалостней врываясь в мускулистую задницу Аверина, а тот орал, матерился, но не пытался вырваться, наоборот, подставлялся Олегу.       - Не отдам! Не отдам! Не отдам! - как безумный твердил Олег. - Тебя. Тебя. Тебя!       - Меня, бля... Меня. Меня! - орал в ответ Филипп.       Его крики постепенно переходили в тягучие стоны, тело наполнялось болезненной истомой и сладким ощущением принадлежности тому, кого он любил так отчаянно, так сильно...                                                             ***                                                                         Версаль, апрель 1784 года       Филипп яростно вбивался в стонущего Алена.       - Не отдам. Не отдам! Не отдам! - рычал он в каком-то отчаянии.       - Я же твой, твой! - стонал Ален, не сводя с Филиппа глаз, полных любви и тоже какого-то отчаяния. - Бери, бери меня!       Перед глазами графа возникали обрывки снов. Он не понимал, как в этих снах он может сам брать Филиппа... Ален никогда не был и не хотел быть сверху. Он мог только принадлежать мужчине. А теперь мог принадлежать единственному мужчине - Филиппу де Таверне. Странные сны пугали молодого аристократа. В них всё было слишком по-другому... грубее, вульгарнее! Для Алена это было непостижимо. Он не мог вести себя так развязно, так по-плебейски, как вёл себя в снах о грядущем! Но ему казалось, что именно в этих снах - спасение от уготованной им всем мрачной участи... А пока что он отчаянно стремился раствориться в яростном натиске Филиппа - сильного, порывистого, страстного, влюбленного...       А Филипп вбивался все глубже и глубже... Ревность уже исчезла, растворилась в страсти, и эта страсть была вовсе не низменной похотью. Филипп любил - отчаянно, на пределе своих сил. Он утверждал свою мужскую власть над утонченным графом, утверждал свою власть грубо, жестоко, а перед глазами возникали обрывки снов, в которых эту власть утверждали над ним самим. Там был всё тот же Ален, но не утонченный аристократ, высокородный граф, а некто другой. И сам Филипп был другим. Оба они были как будто плебеями, и Филиппа, воспитанного в осознании своего аристократического превосходства над чернью, это смущало, даже пугало. Но что-то подсказывало ему, что именно там, в непостижимом мире далекого будущего, скрывается спасение от гибели, которая уготована им обоим в знакомом и привычном настоящем. Филипп чувствовал неизбежность этой гибели и стремился утонуть в страсти, чтобы не видеть, не чувствовать неизбежного...       Горячая волна всколыхнулась и стремительно захлестнула его. Он обхватил любимого и застонал, изливаясь и повторяя: "Люблю! Люблю. Люблю..."                                                       ***                                                                   Близ Шереметьево, апрель 2014 года       - Люблю! Люблю. Люблю... - стонал Олег, в изнеможении падая на Филиппа.       А тот лежал, уткнувшись носом в холодную землю, и не шевелился. Он ничего не замечал. Для него даже не имело значения, что сам он не кончил. Это было неважно, а важно было другое: что Олег его любит. И Олег ему верен. Теперь Филипп это знал, хоть и не получил никаких особых доказательств верности. Он просто знал это, и всё.       - Я тоже люблю, - буркнул он под нос, поднимаясь.       - Барон, да у вас нос в земле испачкался, - хмыкнул Олег.       - Да затрахал ты уже, граф сиятельный, - немедленно огрызнулся Филипп, утирая нос ладонью.       - Фи, как вульгарно, - скривился Олег и тут же заулыбался. – Что, правда затрахал? Барон, да вы сделали мне комплимент!       - А в репу? - поинтересовался барон.       - Нет, лучше всё-таки в моё шато. Меня ждет Долголобнинск, барон.       - Шарин, блядь, да задолбал ты меня бароном называть! Какой я тебе барон на хер?       - Какой? Ну, молодой. Красивый. Порывистый такой, - рука Олега легла на плечо Филиппа. - Мой прекрасный барон.       - Мой несравненный граф, - пробубнил тот, отворачиваясь.       - Охотно принимаю комплимент. Ну что, домой меня отвезешь или как? Я из-за тебя опять форменные брюки изгваздал, надо в чистку отдавать.       - Из-за меня??       - А из-за кого? Не ты ли меня в чисто поле вывез, маньячила? Короче, задолбал, поехали уже.       - Поедем ко мне, - отрезал Филипп.       - К тебе?? Фил...       - Я не Фил. Я Филипп.       - Мои извинения, барон. Но, бога ради, какого хрена? Мне надо одежду сменить...       - Анька брюки твои почистит.       - О как... Лихо ты распоряжаешься. Нет, Филипп, правда, мне домой надо.       - Тогда так. Едем к тебе. Ты забираешь шмотьё, которое тебе нужно, и сразу едем ко мне.       - Надолго? - пристально посмотрел на любовника Олег.       - Навсегда, - отрубил тот. – Давай в машину, граф малохольный! И без разговоров.       - Да вы просто сама любезность, барон, - пряча улыбку, произнес Олег и сел во внедорожник.                                                             ***                                                                         Мельхиорово, апрель 2014 года       А в это самое время Женя Анисимов сидел, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, в небольшой служебной комнате охраны офиса "Норд аэро". Он с наглой улыбкой смотрел на пожилого человека в форме секьюрити. Тот, напряженный и бледный, вглядывался в экран ноутбука, который принес с собой Женя. На этом экране шли видеокадры, по сути, порноролика, снятого в кабинете помощника генерального директора. Женя отсасывает у охранника. Женя отдается охраннику. Охранник берет в рот у Жени.       - Думал, я твой член вонючий от большой любви к тебе сосал? - презрительно ухмыльнувшись, спросил Женя. - Да меня от одного твоего вида выворачивает!       - И на хрена тогда ты вот это всё? - с трудом выдавил из себя охранник, утирая холодный пот, струящийся по лбу.       - Мне нужны ключи от кабинета Аверина. И от сейфа, который у него в кабинете. Я знаю, что у тебя хранятся дубликаты.       - Ты совсем охренел что ли?       - И еще: ты отключишь сигнализацию и видеокамеры у входа в кабинет, - проигнорировав возглас охранника, произнес Женя. - На время, пока я там буду.       - Да ты...       - Иначе, - спокойно продолжал Женя, - иначе это видео я разошлю по всем электронным адресам в "Норд аэро". Мне-то пофиг, все и так знают, что я гей. А вот ты, Михалыч, женатый человек, отец двоих дочерей и всё такое... Кстати, твоя жена тоже это видео получит. Ну и по адресам всех твоих френдов «Вконтакте», «Одноклассниках» и прочих помойках, само собой, это тоже разойдется. Конечно, никакого криминала тут нет. Но, сам понимаешь, ты ж у нас настоящий мужик, натурал, а тут такое...       - Какая ж ты гнида, Анисимов, - зло сплюнул охранник.       - Да, вот такая я гнида, - с ухмылкой кивнул Женя. - Давай ключи. И камеры с сигнализацией вырубай. Отец семейства, блин.                                                       ***                                                                   Версаль, апрель 1784 года       Эжен д'Анси, закутанный в плащ, двигался наощупь по погруженному во мрак особняку канцелярии военно-морского министра. Ему доводилось здесь бывать. Любвеобильный маркиз де Кастри показал ему потайную дверь, через которую можно было, оставаясь незамеченным, проникнуть в его кабинет. Этот огромный, роскошно обставленный кабинет соединялся дверью с маленьким, скромным кабинетом его личного адъютанта де Таверне. Эжен знал, что эта дверь закрывается лишь на задвижку, причем со стороны кабинета министра.       Перед дверью он замер. Прислушался. В особняке стояла мёртвая тишина. Её нарушил мелодичный звон часов с легкомысленными бронзовыми амурами, которые были более уместны в дамском будуаре, нежели в кабинете военно-морского министра. Звон затих, снова воцарилась тишина. Эжен осторожно отодвинул задвижку и шагнул в погруженный во мрак кабинет своего заклятого врага - барона де Таверне. В кабинете никого не было. Любвеобильный министр давно проболтался, что особо секретные документы хранятся в потайном шкафу в кабинете его адъютанта, и что шкаф этот скрыт резной панелью за креслом.       Эжен подошел к панели и принялся шарить по ней рукой, ища замочную скважину. Мягкие, чувствительные пальцы юноши пробегали по резным изгибам как по клавишам и, наконец, нашли отверстие. Эжен быстро вставил ключ, дважды повернул. Потайная дверца подалась и бесшумно отворилась. В кабинете было темно, Эжен достал из кармана маленький фонарь, зажег его. На полках шкафа лежали несколько конвертов с документами и небольшой полотняный мешочек. Эжен взял все конверты и быстро сунул их в карман камзола. Раскрыл мешочек, заглянул внутрь. В свете фонаря блестели золотые монеты. Мешочек был полон золота.       На красивых губках Эжена появилась злорадная улыбка. Он понимал: эти деньги Филипп отложил для платежа своему кредитору. Эжен сунул мешочек в карман. Теперь проклятому барону будет нечем расплачиваться с Калиостро. Прекрасно! А учитывая исчезновение из его потайного шкафа секретных документов, ясно, что для Филиппа де Таверне это будет означать конец.       Эжен подумал, что теперь он сполна вознагражден за то, что подставлял свое хорошенькое тело старому фавну де Кастри, провонявшему потом, который не в силах были заглушить даже ароматы духов, которыми тот щедро поливал себя. Осталось только незаметно подкинуть де Кастри ключ от потайного шкафа, чтобы тот ничего не заметил.       Он покинул здание канцелярии через тот же потайной ход, оставшись незамеченным. Роскошный особняк виконта располагался всего в двух кварталах от канцелярии, он забежал туда всего на пару минут, быстро спрятал похищенные документы и деньги Филиппа в потайной шкаф - почти такой же, какой был в кабинете барона. Правда, этот тайник был скрыт не резной панелью, а довольно двусмысленной картиной, изображающей римского императора Адриана, нежно обнимавшего своего любимого юношу Антиноя - томного и женственного. При этом лицо Антиноя было совершенно определенно списано с миловидного личика виконта. Правда, во взгляде античного красавца не было той хищности, что огнем горела в зеленых глазах любимца французской королевы.       Из своего дома виконт помчался в особняк маркиза де Кастри, стоявший рядом со зданием канцелярии. Ему предстояла самая рискованная часть авантюры: незаметно вернуть ключ в камзол министра. Виконт точно знал, что де Кастри возвратился в свой особняк, при этом, благодаря стараниям виконта, он покинул Трианон изрядно навеселе. Возможно, маркиз уже завалился спать, но виконт был уверен, что слуги его пропустят в спальню министра. Не посмеют не пропустить. И ему снова придется лезть в объятия старого, похотливого, кривоногого фавна, чтобы подбросить ключ от потайного шкафа в карман его камзола. А если не получится, то просто бросить ключ на пол, чтобы фавн решил, что сам спьяну выронил этот ключ.       Всё шло, как виконт и ожидал. Привратник беспрепятственно пропустил его в особняк маркиза, лакей сказал, что хозяин, кажется, задремал в своём кабинете. Это было только на руку виконту, который поспешно взбежал по лестнице и, остановившись перед дверью кабинета, постарался придать своему личику самое игривое выражение на случай, если старый фавн все-таки не спит.       Но фавн не просто не спал. Он стоял посреди кабинета, роясь в карманах камзола. Когда он увидел виконта, его растерянный и испуганный взгляд мгновенно превратился в разгневанный.       - Вы! - произнес он. - Это ведь вы украли ключ, не так ли мой, юный друг?       Виконт побледнел, хоть и был нарумянен. Он попался.