Пришельцы из сновидений

                                                                  Версаль, май 1784 года       В жизни нечасто бывают дни, а уж тем более недели безоблачного счастья. Не то чтобы проблемы исчезают, просто отступают, тяжелые тучи превращаются в легкие облака и уплывают к горизонту, а в густой синеве небес сияет ослепительное солнце. И даже налетающие время от времени ливни кажутся веселыми и радостными, полными жизни и надежды. Это было время счастья, которое наступило в жизни Филиппа и Алена.       Нелепая размолвка осталась позади. Они помирились столь же быстро, как и рассорились. Филипп, стремительно воспылавший ревностью и чувствовавший себя заточенным в аду, столь же стремительно впал в эйфорию и пребывал на седьмом небе от счастья. Ален, страдавший от одиночества и жгучего чувства обиды на Филиппа, тоже в одночасье оказался в земном раю. Они оба переживали весну своей жизни, весну, полную любви.       Филипп, вспыльчивый, резкий, неуживчивый, стал спокойным и доброжелательным, даже черты его лица как будто стали мягче. Серые, холодноватые глаза Алена теперь светились счастьем, походка стала ещё более легкой, он как будто не ходил, а летал. И хотя его должность советника министра была чистой воды синекурой, не требовавшей от него ничего, кроме получения большого жалованья, Ален стал всё больше времени проводить в военно-морской канцелярии. Не только потому, что не хотел даром есть свой хлеб и действительно пытался использовать открывшиеся перед ним возможности, чтобы усилить французский флот. Но и потому (в первую очередь потому!) что хотел больше времени проводить с Филиппом, который по-прежнему добросовестно выполнял обязанности адъютанта министра.       Филипп, бывший кавалерист, никогда не служивший во флоте, охотно принимал советы Алена, который провел в морях не один год. Конечно, в кабинете Филиппа они не только обсуждали флотские проблемы. Небольшой диван, стоявший здесь же, своим жалобным треском уже предупреждал о том, что готов вот-вот развалиться, не выдержав безумной акробатики двух молодых, сильных тел. Диван, наверное, оставался цел лишь потому, что время от времени его выручали рабочий стол Филиппа, а также покрытый ковром пол.       А ещё влюбленные гуляли по аллеям версальского парка, стараясь уйти подальше от посторонних глаз. Листва давно уже распустилась, и она стала союзницей двух молодых людей, искавших уединения. Но в Версале ничто нельзя было сохранить в тайне. Любопытные глаза и уши были повсюду. При дворе вовсю шептались о том, что барон де Таверне и граф де Шарни живут вместе, что было правдой, поскольку Филипп переехал из своей нищей квартирки в куда более хорошо обставленную квартиру, которую Ален снял в Версале, в получасе ходьбы от королевского дворца.       Эти слухи накладывались на упорные слухи о том, что граф де Шарни стал ещё и любовником королевы Марии-Антуанетты. Таким образом, граф, сам того не желая, превратился в скандальную фигуру, а с ним в центре всеобщего внимания оказался и барон де Таверне.       А между тем после неожиданного свидания с королевой в Трианоне Ален ни разу не оставался с Марией-Антуанеттой наедине. Он усиленно этого избегал, и ему это пока удавалось. Впрочем, королева как будто и не настаивала на новом свидании. Лишь однажды, во время очередного вечера в Трианоне, где собрался обычный круг ее приближенных, королева словно невзначай обронила: "Я хорошо умею ждать", при этом она бросила быстрый, выразительный взгляд на графа. Но как бы ни был быстр этот взгляд, его быстро заметили, и это дало новую пищу для сплетен и пересудов в Версале. Алена это беспокоило и раздражало. Филиппа тоже. Но их счастье было слишком велико, чтобы чужие сплетни могли серьезно его омрачить.       В тот день они вдвоем сидели в кабинете Филиппа. Филипп за своим столом разбирал депеши, адресованные министру, который не слишком интересовался делами вверенного ему флота и предпочитал, чтобы адъютант просто кратко пересказывал ему содержание корреспонденции. И если доклад адъютанта длился больше четверти часа, министр начинал недовольно морщиться, зевать, всем видом показывая, как утомили его государственные и военные заботы.       Филипп, в жизни не видевший моря, волей-неволей стал разбираться в военно-морских делах. По крайней мере, на бумаге. Но все равно он чувствовал себя профаном, и это угнетало его, всегда стремившегося безупречно выполнять порученное ему дело. Поэтому он был только рад тому, что Ален стал ему помогать с подготовкой докладов министру. Теперь доклады адъютанта стали куда более ёмкими, четкими, с безупречно выверенными формулировками. Само собой, министр не обратил на это ни малейшего внимания, но, по крайней мере, совесть Филиппа была спокойна: он честно делал свое дело.       - "Королева Генриетта" взяла курс на Ла-Рошель, - произнес Филипп, прочитав очередную депешу, и бросил взгляд на Алена, который с задумчивым видом сидел на диване. - Капитан перед отплытием составил рапорт о том, что носовые орудия пришли в полную негодность и требуют замены.       - Пять пушек, - сказал Ален. - Я видел их год назад, когда был на "Генриетте". Им больше ста лет, удивительно, как они вообще стреляли... Флот нуждается в новых орудиях. Я готовлю об этом записку министру. Обязательно внесу упоминание о "Генриетте". Помнится, полтора года назад одна пушка на ней просто взорвалась. Канонир остался жив чудом.       - "Глория Деи" налетела на риф близ Мальты, - пробормотал Филипп, взяв другую депешу. – Но сумела добраться до гавани Валетты. Ремонт судна - двадцать тысяч ливров, счёт прилагается. А это что? "Бурбон" пришел в Булонь из Нового Орлеана. Потери команды - пятеро матросов и три офицера.       - Ого! - поднял брови Ален. - Восемь человек! Что там произошло?       - В рапорте говорится... говорится... а, сильный шторм у Азорских островов! Их смыло за борт.       - За борт смыло сразу восемь человек? - скептически заметил Ален. – Филипп, это откровенная ложь, поверь моему опыту. Капитаны частенько списывают потери среди команды на шторм, чтобы скрыть истинные причины их исчезновения.       - И что это могут быть за причины? - с интересом спросил Филипп.       - Банальное дезертирство. Или поножовщина среди команды. Иногда случаются бунты. Капитаны не любят сообщать об этом командованию, ведь их могут обвинить в том, что они плохо следили за дисциплиной...       - Но в случае с тобой капитан написал рапорт, - прищурившись, заметил Филипп.       - Мне неприятно вспоминать об этом, - голос Алена заледенел.       - Прости, это было бестактно с моей стороны. Но, с другой стороны, не будь этого злосчастного рапорта, я никогда не встретился бы с тобой..., - сказал Филипп, поднимаясь из-за стола и приближаясь к Алену.       - И мы не повздорили бы во время первой же встречи, - подхватил Ален.       - И не было бы между нами дуэли...       - И ты меня не ранил бы.       - И я тебя не полюбил бы! - эти слова Филипп произнес, уже набрасываясь на Алена и впиваясь поцелуем в его губы.       Ален сопротивлялся. Между ними завязалась борьба, ставшая уже привычной, но захватывавшая их обоих. Филиппу нравилось каждый раз утверждать свою власть над сильным и гордым любовником, а Ален испытывал сладкий трепет от того, что им овладевает сильный и решительный молодой мужчина, который любит его и в которого он сам влюблен. Сила, борьба стали частью их любви. Как и нежность, потому что Филипп - порывистый, резкий и весь бывший воплощением мужественности, оказывался удивительно нежным после того, как утверждал свою власть над Аленом. Когда Ален сдавался, уступая напору и натиску Филиппа, готового его растерзать, Филипп как будто преображался. Черные глаза, только что горевшие яростью и страстью, наполнялись нежностью, жесткие губы, только-только рвавшие губы Алена, становились робкими как у юноши перед первым в жизни поцелуем, сильные руки, сдавливавшие любовника в стальных тисках, становились мягкими, нежными, оберегающими, ласкающими. Ален, полный напряжения, стремительно таял в этих руках как воск, растворялся во взгляде темных глаз, отдавался трепетным губам.       Но нежность постепенно вновь превращалась в страсть, и они начинали сжимать друг друга в стальных объятиях, рычать, рвать друг друга на части, упиваться друг другом, чтобы затем их вновь накрыла мощная и теплая волна нежности и ласки. Их любовь всегда походила на мощные океанские приливы и отливы, они барахтались в их волнах, чтобы потом лежать в полном изнеможении, обнимая друг друга.       И в этот раз мир с его радостями и бедами отступал, оставляя их наедине друг с другом. И с их любовью.       Но тут вдруг послышалось сердитое покашливание. Молодые люди оторвались друг от друга и уставились на вошедшего в кабинет военно-морского министра. Маркиз стоял, выпрямившись как палка, весь его вид воплощал оскорбленное достоинство, попранную мораль, поруганную нравственность. Как будто сам маркиз не занимался подобными вещами в своем кабинете через стенку, где частым гостем был зеленоглазый виконт д'Анси.       - Граф, я пришел передать вам распоряжение его величества. Король желает вас видеть немедленно, - процедил он сквозь зубы, но, впрочем, почтительно.       - А вас, барон, прошу вернуть мне документы, которые я отдавал вам на хранение. Они мне нужны сейчас же, - к Филиппу маркиз обратился уже угрожающим тоном.       Молодые люди переглянулись. Всё это не предвещало ничего хорошего. Ален сохранял спокойствие. Он поправлял на себе одежду с самым непринужденным видом, как будто ничего не случилось.       - Могу я узнать, маркиз, с какой целью его величество желает меня видеть столь срочно? - осведомился он.       - Насколько я знаю, речь идет о вашем новом назначении, граф, - сухо отвечал министр. - Но я не могу говорить от имени короля. Его величество сам сообщит вам всё, что сочтет нужным. Ступайте же.       Шарни поклонился и, бросив ободряющий взгляд на Филиппа, вышел из кабинета.       - Я говорю о документах, которые хранятся у вас в потайном шкафу, барон, - процедил маркиз, выпятив нижнюю губу.       - Разумеется, маркиз, - спокойно сказал Филипп. - Сейчас вы всё получите.       Он подошел к потайному шкафу и достал из кармана ключ. Филипп действительно был спокоен. Де Кастри точно не был тем человеком, перед которым Филипп испытывал бы стыд. Что касается документов, то Филипп был совершенно спокоен: он никогда не расставался с ключом от потайного шкафа, поэтому туда никто кроме него не мог проникнуть. Ну, разве что сам де Кастри, у которого имелся дубликат.       Филипп вставил ключ в замочную скважину, которая была искусно замаскирована резной панелью, дважды повернул ключ в замке. Дверца подалась. Филипп вздрогнул. Он ведь всегда запирал этот шкаф на три оборота ключа. Резким движением он открыл дверцу шкафа и побледнел.       Шкаф был пуст. Конверты с секретными документами исчезли. Как и мешочек с деньгами, которые предназначались графу Калиостро в счет уплаты долга. Филипп был готов отдать эти деньги в любой момент, но Калиостро сказал ему, что сообщит, когда ему понадобятся деньги. Филипп хранил их в этом потайном шкафу, поскольку больше у него не было надежных мест. Но сейчас его волновали не деньги, хотя он и собрал их с превеликим трудом, отказывая себе во всем, даже в еде. Секретные документы! Военные планы, касающиеся флота! Их не было!       Филипп не верил своим глазам. Он как слепой водил руками по полкам шкафа, но под его пальцами были лишь пыльные дощечки. В растерянности и ужасе он обернулся. Министр смотрел на него грозно и мрачно, но в его глазах читалось злорадство.       - Я жду, барон, - произнес он надменно. - Будьте любезны сию минуту вручить мне документы.       - Их нет, - выдохнул Филипп, проводя дрожащей рукой по лбу, покрывшемуся холодным потом.       - Что? - на лице барона появилось изумление, впрочем, наигранное. - Что значит "нет"? Что вы хотите этим сказать, барон?       - Документы пропали, - тихо сказал Филипп. - И не только они...       - Что-о?? - брови министра гневно сдвинулись к переносице. - Что вы такое говорите, барон? Что значит "пропали"?       - Их нет на месте.       - Вы хотите сказать, что документов нет в потайном шкафу, который находится в вашем кабинете и ключ от которого находится у вас? - тоном прокурора на судебном процессе произнес де Кастри.       При слове "ключ" Филипп вздрогнул.       - Я всегда запирал этот шкаф на три оборота ключа! А сейчас он был закрыт лишь на два оборота. Значит, кто-то ещё проник в шкаф, причем с помощью ключа. Но я никогда со своим ключом не расстаюсь! Значит...       - Значит? - маркиз гневно прищурился.       - У вас ведь тоже есть ключ, - тихо сказал Филипп.       Маркиз вздернул подбородок.       - На что вы намекаете, сударь? - угрожающе процедил он. - Извольте объясниться!       - У вас тоже есть ключ, - пробормотал Филипп. - Маркиз, прошу вас убедиться, что он на месте.       Де Кастри с торжествующим видом вынул из кармана ключ и показал Филиппу.       - Как видите, мой ключ у меня. Надеюсь, сударь, вы не осмелитесь утверждать, что это я похитил важнейшие документы, содержащие государственную тайну, которые сам же вам и доверил, поскольку был совершенно убежден в вашей честности, порядочности и ответственности!       - Я - честный человек! - Филипп поднял голову и посмотрел министру в глаза. - И я клянусь, что не причастен к исчезновению бумаг!       - Значит, вы утверждаете, что бумаги похитил я? Так, сударь? - маркиз продолжал угрожающе смотреть на Филиппа.       - Я этого не говорил! У меня нет ни малейших оснований для подобных обвинений в ваш адрес, маркиз! Но...       - Но что?       - Но, возможно, кто-то мог воспользоваться вашим ключом...       - Я никогда с ним не расстаюсь! - отрезал маркиз. - Это невозможно!       - Но я тоже никогда не расстаюсь со своим ключом!       - Вы уверены в этом, барон? - с нескрываемым скепсисом вопросил маркиз.       - Абсолютно!       - Боюсь, вашей уверенности будет недостаточно ни для меня, ни для тех, кто займется расследованием этого чудовищного преступления. Канцелярия охраняется, никто не мог проникнуть сюда незамеченным...       При этих словах маркиза Филипп вздрогнул.       - Маркиз, - сказал он, лихорадочно что-то обдумывая, - но ведь есть потайной ход, ведущий с улицы в ваш кабинет! И...       Филипп умолк, охваченный внезапным подозрением.       - И? - раздраженно спросил маркиз. - Что вы замолчали, сударь?       - Через этот потайной ход к вам часто приходил виконт д'Анси, не так ли, маркиз?       Де Кастри позеленел, а затем стремительно побагровел.       - Что?? - в бешенстве заревел он. - Что вы такое несёте, сударь?? Из вашего шкафа исчезли важнейшие государственные документы! Вы отвечали за их сохранность! А теперь пытаетесь переложить свою вину на честных и порядочных людей! Клевещете на них! Это низко! Недостойно!       - Я ни на кого не клеветал! - вспыхнул Филипп. - Я лишь пытаюсь понять, кто мог похитить документы. Кстати, из сейфа похищены не только документы. Исчезли и деньги, весьма крупная сумма, которую я собрал в счет уплаты долга...       - Мне ничего не известно о ваших деньгах, сударь, - отрезал маркиз. - Я знаю только, что похищены важные секретные документы! Но, кстати, о деньгах... Хм, всем известно, что вы крайне нуждаетесь в деньгах, ибо выплачиваете свой карточный долг...       - Это не мой долг! - вскипел Филипп. - Я презираю азартные игры! Это долг, доставшийся мне в наследство...       - Не хочу разбираться в ваших долгах, сударь, - брезгливо произнес маркиз, сделав особое ударение на слове "ваших". - Но полагаю, что столь важные документы по своей стоимости превышают ваши долги...       - На что вы намекаете?? - вышел из себя Филипп. - Вы обвиняете меня в том, что я украл и продал секретные бумаги?? Да как вы смеете??       - Я ни на что не намекаю, - маркиз принял равнодушный вид и пожал плечами. - Лишь пытаюсь понять, как и почему пропали бумаги. И кто это мог сделать.       - Нет, вы пытаетесь возложить вину на меня, маркиз! И высказываете совершенно оскорбительные предположения!       - Когда речь идет об интересах государства, оскорбительных предположений не бывает, - отрезал маркиз. - Вы отвечали за сохранность этих документов, барон. И вы ответите.       - Я готов отвечать! И я ни в чем не виноват.       - Вы виноваты уже в том, что документы исчезли. Расследование установит вашу причастность к этому. Или непричастность. Но, так или иначе, вы больше не можете исполнять обязанности моего адъютанта. Пока что вы отправитесь под домашний арест. Но не исключаю, что вам очень скоро придется отправиться в Бастилию.       - Я невиновен! - Филипп был бледен как смерть, но его глаза пылали решимостью, а голос звучал твердо. - Я ни в чем не виновен!       - Это установит расследование. Ступайте, барон. Приказываю вам не покидать вашего дома. И ещё... Я очень не советовал бы вам впутывать в это дело имена людей, ничем себя не запятнавших. В первую очередь, я имею в виду себя.       - А во вторую очередь? – с сарказмом спросил Филипп. - Виконта д'Анси, не так ли?       - Вооон! - заорал де Кастри, в бешенстве топая ногами.       Затем он повернулся на каблуках и быстрым шагом вышел из кабинета.       Оставшись один, Филипп до этого державшийся прямо и походивший на натянутую струну, резко ссутулился, взгляд его потух.       - Я погиб, - прошептал он.       Но затем, устыдившись собственной слабости, резко выпрямился и быстро вышел из кабинета.                                                       ***                                                                   Мельхиорово, май 2014 года       - Тебе пизда, Аверин, - без обиняков заявил Женечка, с торжествующей улыбкой протягивая мрачному, бледному Филиппу бумагу на бланке авиакомпании с подписью и печатью. - Вот приказ генерального директора. В связи с утратой документов, составляющих коммерческую тайну, ты отстраняешься от исполнения обязанностей исполняющего обязанности начальника службы безопасности. Доисполнялся, короче, исполняющий ты наш. Молись теперь, чтоб уголовку на тебя не завели, это о-очень, знаешь ли, вероятно.       - Сука! Это же ты сделал! Я знаю! - прорычал Филипп, бросаясь на Женечку.       Но тот предусмотрительно явился в сопровождении двух дюжих охранников. Они тут же схватили Филиппа.       - Спокойно, Фил, только хуже ведь будет, - смущенно пробормотал один из них. - Не наступай в говно, измажешься, - охранник бросил недобрый взгляд на Женечку.       - Ты что там вякнул, Ланцов? - прищурился тот. - Думаешь, я не слышал? Так, сейчас ты идешь в кадры, кладешь на стол заявление по собственному. Иначе вылетишь отсюда с волчьим билетом, тебя даже сортир на вокзале сторожить не примут.       - Да положу я заявление, и хер на тебя тоже положу, хотя к херам к тебе не привыкать, - скривился охранник. - Говно ты, Анисимов. Не потому что пидор, а потому что просто говно.       Плюнув в лицо Женечке, он вышел из кабинета.       - Я, блядь, на тебя в ментовку заяву накатаю! - визгливо закричал тот вслед Ланцову. - По судам затаскаю! У меня свидетели есть!       - Хуй тебе в рот, а не свидетели, - сказал второй охранник и, тоже смачно плюнув в личико Женечки, вышел.       Поняв, что остался наедине с психом Авериным, Женечка поспешно ретировался из кабинета, на ходу вытирая оплеванное личико.       Оставшись один, Филипп с силой наподдал ногой по стулу, так что тот с грохотом ударился о стену.       - Тварь, - пробормотал он. - Вот же тварь...                                                       ***                                                             Версаль, май 1784 года       Людовик XVI смотрел в огромное окно своего кабинета, из которого открывалась великолепная панорама огромного версальского парка. Он избегал встречаться взглядом с графом де Шарни, стоявшим перед монархом в почтительной, но в то же время полной достоинства позе.       - Я знаю, граф, что вы отлично зарекомендовали себя как морской офицер, - произнес король, по-прежнему глядя в окно. - Не сомневаюсь, что вы один из лучших моих морских офицеров.       - Ваше величество преувеличивает мои скромные заслуги и способности.       - Отнюдь, - сказал король. - Такие люди как вы, граф, очень нужны королевскому флоту. Очень нужны...       Людовик XVI пожевал губами, бросив на графа взгляд, одновременно оценивающий и как будто нерешительный, после чего, словно собравшись с духом, произнес:       - Поэтому, граф, мы приняли решение произвести вас в чин капитана королевского флота и отдать под ваше командование "Геркулес". 74-пушечный фрегат, - добавил король, сверившись с бумагой, лежавшей у него на столе.       Ален де Шарни замер. Он был ошеломлен. Действительно, он всегда мечтал стать капитаном. Причем капитаном военного фрегата! И вот, сам король объявляет Алену, что его заветная мечта сбылась. Но вместо радости Ален испытывает смятение. Назначение капитаном фрегата означает его удаление из Версаля. А граф де Шарни, несмотря на своё скептическое отношение к придворной жизни, понемногу стал входить во вкус. Молодой человек вовсе не был лишен тщеславия и честолюбия, и ему нравилось быть в числе избранных, ощущать свою принадлежность к сливкам высшего общества. Он был болен морем, военным флотом. Но яд Версаля уже проник в его кровь и незаметно отравлял его всё больше.       Тем не менее граф сделал бы выбор в пользу флота. Стоять на капитанском мостике под парусами фрегата, летящего по волнам бескрайнего моря, вдыхать соленый ветер, ощущать силу и мощь, находящуюся у тебя в подчинении... От этого захватывало дух! С этим не могла сравниться ни роскошь Версаля, ни утонченность Трианона, ни блеск золота и драгоценностей, ни, тем более, завистливые взгляды и злые языки придворных подхалимов и интриганов.       Но эта воплотившаяся в жизнь мечта подстреленной птицей падала в свинцовые морские волны. Пулей, убившей птицу мечты, была мысль о Филиппе. Отъезд из Версаля означал разлуку с Филиппом. Ален побледнел. Нет! Ни за что! Он не хотел расставаться с Филиппом, он хотел быть с ним всё время, всегда!       Людовик XVI выжидающе смотрел на графа, ожидая положенных слов благодарности и изъявления готовности немедленно выполнить монаршую волю. Но у Алена язык присох к гортани. Его охватили растерянность и отчаяние.       - О, ваше величество, вы оказали мне великую честь, - наконец, хрипло выдавил из себя граф. - Я... я готов выполнить любой приказ своего короля...       - Отлично, граф! - тут же заявил король. - Вы можете немедленно отправляться к месту службы.       Молодой граф побледнел как смерть.       - Как, ваше величество? Прямо сейчас?       - Полагаю, граф, в Версале вас ничего не задерживает, - сухо произнес король.       Яснее выразить пожелание: "убирайся вон!" было невозможно.       Но Ален вёл себя как утопающий, хватающийся за соломинку.       - Я готов отправиться к месту службы сию же минуту, государь. Но осмелюсь напомнить вашему величеству, что я являюсь главным советником военно-морского министра. И мне понадобится некоторое время, чтобы сдать дела.       - Пусть вас это не заботит, граф. Я сообщу маркизу де Кастри, что вы отбыли к месту службы по моему прямому приказу, - король уже не скрывал недовольства.       У графа потемнело в глазах. Он догадывался о причине этого внезапного изгнания: виной всему стали слухи и сплетни о том, что он является любовником королевы. Эти слухи давно вышли за пределы Версаля, имя графа де Шарни упоминалось даже в памфлетах, распространявшихся в Париже. Всё это дошло до короля.       Что ж, Ален понимал, что Людовик XVI поступил так, как и должен был поступить. Сам Ален на его месте, наверное, поступил бы так же: удалил бы человека, имевшего несчастье вольно или невольно стать источником грязных слухов и сплетен, бросающих тень на честь королевы и супруги. Но разлука с Филиппом... Ален чувствовал себя человеком, внезапно оказавшимся на краю бездны. И он решился на отчаянный шаг.       - Ваше величество, я готов сделать все, чтобы оправдать высочайшее доверие, которое вы мне оказали. Но мой долг дворянина и офицера - честно предупредить вас об обстоятельствах, при которых я был вынужден покинуть службу в военно-морском флоте. Эти обстоятельства весьма деликатны и щекотливы, и, боюсь, приказ вашего величества о моем назначении может быть неверно истолкован...       - О каких обстоятельствах, сударь, вы говорите? - раздраженно прервал графа Людовик XVI.       Граф сделал паузу. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что он сам затронет перед королем эту тему.       - Ваше величество, я был помощником капитана фрегата "Святой Людовик" и был отстранен от своих обязанностей по решению капитана де Мержи, который счел моё поведение... не отвечающим общепринятым представлениям о нравственности, - каждое слово для Алена было подобно тяжелому камню, который он вынужден был тащить. - Поэтому...       - Не думаю, что короля должны заботить подобные вещи, - оборвал графа Людовик XVI. - Если я стану выяснять, насколько нравственно или безнравственно поведение того или иного офицера моего флота, то ни на что другое у меня времени просто не останется. Пусть этим занимается военно-морской министр, а он не направлял мне никаких докладов на ваш счет. Значит, всё это не заслуживает моего внимания. Ступайте, граф. Я уверен, что вы полностью оправдаете мое доверие и станете отличным капитаном. Желаю вам успехов.       Король кивнул, давая понять, что аудиенция окончена.       Граф отвесил поклон и, бледный как полотно, вышел из королевского кабинета.