Пришельцы из сновидений

                                                            Версаль, май 1784 года       Виконт возвратился из Парижа в прескверном расположении духа. Встреча с Калиостро и его новые требования изрядно напугали юношу. И разозлили. Эжен страшился не столько того, что он помогает врагам монархии, а того, что он может впасть в немилость у королевы, и тогда его райской жизни в Версале придёт конец. А Эжен привык жить в неге и роскоши, и сама мысль о том, что он снова может оказаться в нищете, заставляла покрываться мурашками изнеженное тело виконта.       И Эжен злился. Злился от того, что проклятый шантажист Калиостро хотел скомпрометировать королеву с помощью графа де Шарни. Эжен не хотел жертвовать графом! Тот был единственным человеком, которого Эжен действительно любил. Но как вывести Шарни из-под удара? Скомпрометировать королеву каким-то иным способом? Возможно. Но Эжен пока не представлял, как именно это сделать. Нужно было срочно что-то придумать! Потому что заставлять Калиостро ждать было слишком опасно, Эжен хорошо это знал. Калиостро был связан со слишком темными и могущественными силами. И он легко мог уничтожить виконта, лишить его всего, упечь в тюрьму, отправить на каторгу или даже на эшафот.       Поэтому в свой особняк виконт прибыл совершенно взвинченным. Он кричал на слуг, выражая недовольство решительно всем: кофе был недостаточно вкусным, трюфели - сырыми, вода в ванной - слишком холодной, духи – потерявшими аромат. Он изводил придирками своего личного парикмахера, по пять раз заставляя того переделывать укладку на голове, довел до слез девочку, делавшую ему маникюр. Он топал ногами, кричал, что вокруг него одни кретины, которые хотят его уморить, отравить, изуродовать. Наконец, он выдохся, рухнул в кресло и закрыл глаза. Ему хотелось немного успокоиться, прийти в себя.       Но тут ему принесли записку. Осведомитель в Трианоне из числа прислуги сообщал, что королева уединилась в малом будуаре с графом де Шарни. Виконт взвыл и помчался в Трианон. Ревность буквально ослепила его.       Он едва не ворвался в покои королевы, но всё же сначала постучался. И только затем вошёл. Да, Шарни был у королевы! Эжен стал нести какую-то чушь, наспех придумав байку о своем очередном визите к ювелирам и о новом чудесном колье, которое они начали изготавливать для её величества. Королева была поначалу недовольна внезапным появлением виконта, но рассказ о драгоценностях заставил её сменить гнев на милость.       Шарни же, стоявший у окна, смотрел на виконта с каменным лицом, но в его глазах читалось нечто вроде облегчения. И виконт понимал почему: свидание с королевой было вовсе не то, чего хотелось бы графу. И ещё он прекрасно понимал истинную причину визита графа к королеве: тот просил за ненавистного барона де Таверне! И не просто просил. Он фактически готов был отдать свое тело королеве!       Виконт разозлился ещё сильнее. Впервые у него появилось желание убить графа. Убить. Потому что он хотел, чтобы граф принадлежал только ему. Он не хотел делить его ни с кем! Впрочем, виконт хорошо умел контролировать свои чувства.       Шарни поспешил удалиться (и было видно, что с радостью), а виконту пришлось еще некоторое время развлекать огорченную королеву.       По счастью, через четверть часа к королеве явился портной для примерки нового платья, и виконт, пользуясь случаем, быстренько улизнул. Теперь он был уже совершенно зол. И ноги сами несли его к большому версальскому дворцу, в котором обитал король Франции. На аллеях виконту встречались придворные, с которыми он раскланивался и обменивался любезностями. Всем было известно, что юный вертопрах входит в ближайшее окружение Марии-Антуанетты, а потому обитатели Версаля, пользуясь случаем, стремились выпытать у виконта, что происходит в Малом Трианоне, ибо слухи в последнее время ходили самые разные, один скандальней другого.       И виконт не мог не воспользоваться этим любопытством праздных обитателей Версаля. Он как бы между прочим ронял, что, "кажется, ее величество нашла себе новое развлечение", и что "королева пока не намерена появляться в большом дворце из-за недомогания". Виконт знал, что эти намеки на нового любовника и даже на возможную беременность королевы мгновенно разлетятся по Версалю, а к вечеру их уже будут вовсю обсуждать в парижских светских салонах, кофейнях и кабаках. Некоторые из придворных напрямую задавали вопросы: появляется ли в Малом Трианоне граф де Шарни. Виконт испытывал противоречивые чувства. Свидание графа с королевой привело его в бешенство, сердце сгорало от ревности. Любовь к Шарни дошла до той опасной грани, за которой она должна была переплавиться в ненависть, способную уничтожить неблагодарного возлюбленного. Поэтому виконта так и подмывало сказать что-то вроде: "О да, граф де Шарни только что был у королевы, я встретил его возле малого будуара". Но все же он не решался перейти черту. И потому с таинственным видом ронял: "Право, не могу сказать что-то определенное. Я лично не встречал графа в последние дни".       Впрочем, даже эти, на первый взгляд, ничего не подтверждавшие фразы мгновенно истолковывались придворными сплетниками как однозначное подтверждение любовной связи графа и королевы. И виконт это прекрасно понимал. Но ему было плохо, и ему хотелось, чтобы плохо было и тем, кто причинил ему боль.       Впрочем, на этом виконт не останавливался. Он думал о Филиппе де Таверне. Проклятый враг, усилиями виконта отправленный в Бастилию, продолжал владеть сердцем графа. Более того, граф предпринимал попытки - пусть даже нелепые и неуклюжие - вытащить чертова барона из тюрьмы. Ради этого он даже согласился стать любовником королевы! Интересно, думал виконт, ему это удалось? Или...       Эта неизвестность сводила его с ума. И по мере приближения к версальскому дворцу виконт всё чаще вплетал в свои рассказы имя барона. С его слов выходило, что королева весьма обеспокоена и опечалена тем, что барон де Таверне оказался в Бастилии. И что она хочет добиться его освобождения. Почему? Тут виконт с простодушным видом пожимал плечами, говоря, что на королеву оказывает сильное влияние сестра барона - мадемуазель де Таверне. О да, весьма сильное влияние! Из чего придворные сплетники немедленно делали вывод, что отношения королевы с мадемуазель де Таверне куда более близкие, чем можно было подумать. И виконт понимал, что эта грязная сплетня тоже быстро разлетится и по Версалю, и по Парижу.       Но он не унимался. И уже у самых дверей королевского дворца намекал на то, что и с самим бароном де Таверне у королевы тоже была связь. Впрочем, эти намеки были совсем уж туманными. Но виконт хорошо знал механизм распространения сплетен при королевском дворе. И вовсю задействовал его.       Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, которая вела в покои короля, виконт внезапно остановился, закрыл глаза рукой, замер.       - Боже мой, - прошептал он чуть слышно. - Боже мой, что же я делаю?       Ему вдруг стало мерзко. Он ненавидел себя. Он готов был повернуться, сию же минуту покинуть дворец и больше никогда сюда не возвращаться. Но это был лишь секундный порыв внезапно проснувшейся совести. И этот порыв был мгновенно заглушен желанием добить врага.       Виконт не входил в число приближенных короля, ибо его придворная карьера протекала преимущественно в Малом Трианоне, то есть при "дворе королевы". И тем не менее, с первых дней своего появления в Версале юный интриган усиленно налаживал связи с "двором короля", поставляя сплетни о происходившем в Малом Трианоне, порой выполняя щекотливые поручения обитателей большого версальского дворца, а временами и предоставляя свой особняк для тайных любовных свиданий тем, кто был вхож к его величеству. Именно поэтому виконту удалось всего за полчаса получить аудиенцию у короля, хотя многие вельможи могли ожидать ее неделями, а то и месяцами.       Король был, как обычно, вял, задумчив и рассеян. На столе у него лежали какие-то бумаги, и он с тоской смотрел на них, явно не представляя, что, собственно, с ними делать. Тут же, на столе, лежали наполовину разобранные швейцарские часы, явно вызывавшие у его величества куда больший интерес, чем государственные документы.       Людовик XVI бросил на виконта нечитаемый взгляд, в котором, впрочем, юный щеголь разглядел скрытое недовольство. Король недолюбливал людей из окружения королевы, вполне справедливо полагая, что проку от них нет никакого, зато скандалов и денежных трат - хоть отбавляй. Но виконта недружелюбное отношение его величества ничуть не смутило.       Он замер в почтительной позе, ожидая, когда король соизволит обратиться к нему. Король же с выражением скуки на лице перебирал бумаги, по-прежнему бросая вожделенные взгляды на полуразобранные часы, словно ребенок на игрушку, которую ему строго-настрого запретили трогать.       - Мне сказали, виконт, что вы испросили моей аудиенции по важному и неотложному делу, - наконец, вымолвил Людовик XVI со вздохом, словно говоря: "Боже, до чего же вы все мне надоели!"       - О да, государь! В противном случае я ни за что не осмелился бы отнимать драгоценное время у вашего величества, ибо всем известно, что государственные заботы...       Король движением руки не дал излиться цветистому потоку лести.       - Что ж, в самом деле, виконт, у нас достаточно много дел. Что привело вас ко мне? Говорите прямо.       - О, как вам будет угодно, ваше величество. Я пришёл поговорить с вами о бароне де Таверне.       - О бароне де Таверне? - нахмурился король. - Насколько я помню, он заключен в Бастилию.       - Совершенно верно, ваше величество.       - Вы хотите просить за него? Если так, то это бесполезно. За него уже ходатайствовала его сестра, мадемуазель де Таверне. И я ей отказал.       В глазах виконта блеснула радость.       - Это весьма мудро, государь, - поддакнул он.       - Я не готов судить о виновности или невиновности барона, но ответственность за исчезновение секретных документов, касающихся военно-морского флота, лежит именно на нём. И барон должен быть наказан по всей строгости.       - Целиком и полностью с вам согласен, ваше величество! Возможно, барон заслуживал бы некоторого снисхождения, если бы случившееся стало результатом его беспечности. Но, увы, боюсь, в этом случае речь идет о злом, преступном умысле, государь.       - О злом, преступном умысле? - повторил король. - Чьем именно умысле? Барона де Таверне?       - Боюсь, что так, ваше величество, - с самым сокрушенным видом промолвил виконт.       - Объяснитесь, сударь!       Король продолжал хмуриться и при этом то и дело бросал взгляды на вожделенные часы.       - Ваше величество, должен сразу признать, что у меня нет никаких письменных доказательств, но я считаю своим долгом сообщить вам об опасном заговоре, участником которого является барон.       - Заговоре, - король поскучнел, взял часы и принялся их рассматривать.       - Этот заговор направлен против монархии, ваше величество, - с нажимом произнёс виконт, пытаясь привлечь внимание короля. - Мне стало известно об этом из достоверных источников, государь.       - И что же это за источники? - рассеянно спросил король.       - Увы, государь, я дал слово сохранить имена этих людей в тайне, - виконт прижал руки к груди. - Они доверились мне, и для меня стало бы бесчестьем выдать их.       - Даже королю? - поднял бровь его величество.       - Даже королю, государь, - проникновенным голосом произнёс виконт. - Можете меня казнить. Но честь для меня превыше всего!       Король бросил скептический взгляд на юного интригана, пожал плечами и снова принялся вертеть в руках часы. Виконт бросил на него беспокойный взгляд.       - Государь, - заговорил он, пытаясь придать голосу тревожные интонации, - государь, мои источники сообщают, что барон де Таверне действует по непосредственным указаниям небезызвестного графа Калиостро...       - Этого шарлатана? - презрительно выпятил губу король. - Его давно пора выслать из Парижа. И даже изгнать из Франции. Он сеет смуту.       - Вот именно, государь! - с жаром подхватил виконт. - Вы зрите в самый корень! Увы, если бы этот Калиостро был просто шарлатаном - это было бы полбеды. Но он возглавляет одно из чрезвычайно влиятельных тайных обществ, так называемых "вольных каменщиков"...       - А, масонов! - король снова нахмурился.       - Именно так, государь. Клеветнические памфлеты, грязные слухи и сплетни, направленные против вас, государь, и против ее величества королевы являются делом рук этой тайной организации.       - Таких организаций - великое множество, увы, - с досадой отложил часы король, чтобы тут же снова взять в их руки. - Министр полиции докладывает мне о них чуть ли не ежедневно.       - Организация Калиостро особо опасна, государь! - воскликнул виконт. - Именно по ее указанию барон де Таверне похитил секретные бумаги. Мои тайные источники сообщили, что эти бумаги отправлены в Лондон. Таким образом, английское правительство будет осведомлено о положении дел на французском королевском флоте. Обо всех слабых и уязвимых местах флота вашего величества!       - Черт возьми! - угрюмо произнес король.       - Англичане также смогут использовать эти секретные данные для дипломатического давления, - добавил виконт, едва скрывая радость от того, что ему удалось, наконец, привлечь внимание короля.       - Плохо! - изрек его величество.       - Наконец, эти бумаги хотят опубликовать. Чтобы посеять смуту в умах ваших подданных. Чтобы те стали задаваться ненужными вопросами: почему дела на флоте столь плачевны. Чтобы возбудить у ваших подданных ненависть к королевскому двору и даже... к вашему величеству. Чтобы расшатать устои монархии. Вызвать народное недовольство. Попытаться привести дело к революции, - гнул свое виконт. - И всему этому содействовал барон де Таверне! Он - враг монархии, он враг вашего величества, он враг королевы!       - Довольно, сударь! - оборвал его король. - Я не нуждаюсь в объяснениях по поводу того, насколько всё это серьёзно. Вы выдвинули тяжкие обвинения против барона. Я не ставлю под сомнения вашу честность, однако для подобных обвинений нужны существенные доказательства. Вы же ссылаетесь на некие источники, которые отказываетесь раскрыть.       - Да, государь, я не могу их раскрыть, ибо дал слово дворянина, - виконт смотрел на короля абсолютно честными глазами.       - Что же в таком случае вы предлагаете? - раздраженно спросил король. - Я не могу арестовать этого мошенника Калиостро только на основе ваших слов.       - Но вы можете изгнать его из Франции! - тут же ввернул виконт.       - Об этом стоит подумать, - буркнул Людовик. - Хотя, боюсь, что приказ об изгнании вызовет ненужные волнения. А в Париже и без того неспокойно.       - Но, ваше величество, есть способ получить доказательства существования заговора, - произнёс виконт.       - Вот как? И какой же? - с живостью спросил король.       - Пытка! - сказал виконт. - Нужно подвергнуть барона пытке. Чтобы он сам во всём сознался.       Король поморщился.       - Пытка! - повторил он недовольно. - Сударь, времена изменились. Ещё столетие назад к пытке можно было легко прибегнуть. Но теперь...       - Но, ваше величество, зачем предавать это огласке? У барона нет влиятельной родни, никому до него нет дела. Кроме, пожалуй, его сестры.       - А, фрейлины королевы!       - Да, фрейлины королевы. И весьма опасной интриганки, - ввернул виконт. - Право, государь, было бы лучше удалить эту даму из дворца.       Король пристально посмотрел на виконта.       - Скажите честно, виконт, чем вам так насолили эти Таверне? Вы предлагаете подвергнуть пытке барона, удалить из Версаля его сестру... Нет ли у вас каких-то личных причин для этого?       - Клянусь Богом, нет! - воскликнул виконт, поняв, что перегнул палку. - И я... поверьте, ваше величество, я вовсе не прошу предпринимать каких-либо действий против этих Таверне. Моя цель состоит совершенно в другом: предупредить ваше величество об опасном заговоре против французской короны.       - Что ж, вы предупредили нас, за что мы вам очень благодарны, виконт, - сухо произнес король, давая понять, что аудиенция закончена.       - И... могу ли я узнать, какое решение примет ваше величество? - осторожно спросил юноша.       - Я подумаю, - сухо сказал король. - Я подумаю.       Он позвонил в колокольчик. Вошел дежурный офицер.       - Позовите министра полиции господина де Сартина, если он во дворце. А вы, виконт, ступайте.       Виконт всё отдал бы за то, чтобы присутствовать при разговоре короля и министра полиции. Но ему ничего не оставалось делать, как отвесить низкий поклон и удалиться.                                                 ***                                                                   Бастилия, май 1784 года       Филипп, выпрямившись, сидел на неудобном, грубо сколоченном стуле в полутемной камере Бастилии, свет в которую проникал через маленькое зарешеченное окошко под потолком. Перед ним за столом, на котором горела лампа, сидел человек в черной одежде, с невыразительным лицом, но пристальным и цепким взглядом. Филипп не смотрел на этого человека, его взгляд был устремлен куда-то в пустоту.       - Советую вам ещё раз подумать, барон, - проговорил человек.       - Сударь, я уже битый час повторяю вам, что мне не в чем сознаваться. Документы, исчезновение которых вменяют мне в вину, были у меня похищены. И я даже знаю имя похитителя. Это виконт д'Анси, по милости которого я здесь и нахожусь, - голос Филиппа звучал бесстрастно и холодно.       - Да, барон, вы неоднократно это повторяли, - с усмешкой сказал его собеседник. – Но, заметьте, не привели никаких доказательств виновности виконта.       Филипп презрительно улыбнулся, скрестив руки на груди, и промолчал.       - Послушайте, барон, - продолжал человек в черном. - Вашему положению не позавидуешь.       - Я это знаю, сударь.       - Вы подозреваетесь в государственной измене.       - Благодарю, что напомнили.       - Но не только. Есть сведения о вашем участии в заговоре против короля.       - Ах, вот как? - презрительно рассмеялся Филипп. - Я ещё и заговорщик! В чём меня ещё подозревают? Может быть, в краже луны с неба?       - Напрасно вы смеетесь, барон. Боюсь, что с такими обвинениями вы проведете здесь, в Бастилии, всю оставшуюся жизнь.       - Значит, такова жизнь, - с вызовом сказал Филипп.       - А зачем вам такая жизнь? - вкрадчиво заметил человек в чёрном. - Ведь всё можно уладить.       - Уладить? - удивленно переспросил Филипп. - И как именно? Если вы хотите, чтобы я вернул эти проклятые бумаги, то я не смогу этого сделать при всём своём желании. Просто потому что у меня их украли. Вы можете провести обыск у виконта д'Анси, но, уверен, что это не поможет. Он либо хорошо спрятал эти бумаги, либо переправил их куда-то... Могу лишь гадать, куда и кому именно.       - Для обыска у виконта нет ни малейших оснований, барон, и вы сами это прекрасно понимаете.       - Что же тогда вы предлагаете?       - Я предлагаю вам выйти на свободу, только и всего.       - На свободу? - Филипп подался вперед, насмешливо глядя на собеседника. - Вы хотите сказать, что я могу сейчас встать с этого стула и покинуть Бастилию? Я не ослышался, сударь?       - Нет, не ослышались, - спокойно отвечал человек в черном. - Вы выйдете на свободу при условии, что дадите необходимые показания.       - Необходимые показания? Вот как! И что же вы имеете в виду под необходимыми показаниями? Чтобы я оговорил сам себя? Заявил, что именно я украл эти проклятые бумаги? Но в таком случае я подпишу себе приговор!       - Речь идет о другом, - человек в черном оставался невозмутимым. - Вы утверждаете, что бумаги украл виконт д'Анси. Мы можем принять эти ваши показания. Но при одном условии: вы должны показать, что вы передали бумаги виконту по приказу королевы.       - По приказу королевы?? - повторил Филипп, не веря своим ушам.       - Именно так, барон, - подтвердил человек в черном. - И ещё. Будет прекрасно, если вы сообщите, что были свидетелем любовной связи королевы с графом де Шарни.       Филипп вскочил со стула. Глаза его засверкали.       - Любовной связи королевы с графом де Шарни? - прорычал он.       Вид у Филиппа был настолько угрожающим, что человек в черном невольно подался назад, вжавшись в спинку стула. Но молодой человек неимоверным усилием воли взял себя в руки и снова сел на место.       - Я никогда не опускался до клеветы, - глухим голосом проговорил он. - И не опущусь. Даже до клеветы в отношении д'Анси, который сам оклеветал меня. Обращайтесь к виконту, он дока в этом вопросе.       - Подумайте, барон, - вкрадчиво и с опаской произнёс человек в черном. - Хорошенько подумайте! Если вы дадите показания, то уже через час будете на свободе. Конечно, вам придется уехать из Франции, но вы получите большую сумму, чтобы спокойно жить...       При этих словах Филипп снова вскочил на ноги и с размаха дал собеседнику такую оплеуху, что тот с воплем свалился со стула. Филипп с силой пнул его ногой в живот, плюнул в лицо и сказал:       - Не знаю, кто за тобой стоит, но ещё одно слово, и я вышибу из тебя дух, мерзавец!       - На помощь! - завопил человек в черном.       В помещение ворвались стражники, Филиппа схватили за руки. Тот даже не пытался вырваться.       - Вы вовремя, господа, - сказал он с презрительным смехом. - Еще минута, и я прикончил бы эту тварь. Отведите меня назад, в камеру, меня тошнит от одного вида этой гадины.       - Не в камеру! - кряхтя, поднимаясь с пола, проговорил человек в черном. - В комнату пыток его! Там он заговорит по-другому.                                                       ***                                                                   Москва, май 2014 года       - Аверин, ты должен взять в свою дурную башку, что дела твои плохи, - следователь говорил вкрадчиво, но его голос казался Филиппу змеиным шипением. - 204-я статья. Коммерческий подкуп. Это двушечка. 183-я статья. Незаконные получение и разглашение сведений, составляющих коммерческую, налоговую или банковскую тайну. Тоже двушечка. И 272-я. "Неправомерный доступ к компьютерной информации". Ещё двушечка. А если группой и по предварительному сговору, то до пяти лет. Хочешь на пятерочку присесть? А там если еще и мошенничество в составе группы лиц, то... Поэтому зря ты морду кирпичом держишь.       - Не тыкать мне! - бросил Филипп, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. - Запугать меня вздумали? Так я пуганый. Я такого в жизни повидал, что вам и не снилось. И без адвоката никаких показаний от меня не дождетесь...       - Да вы говорили, Филипп Александрович, говорили уже, - издевательски ухмыльнулся следователь. - Но у нас пока и не допрос даже. Так, просто беседа...       - Беседовать нам не о чем.       - А вот не скажите. Не скажите. Нет, Филипп Александрович, я же сам все прекрасно понимаю. Недругов у вас полно, вас хотят крайним сделать. Всё понятно, бизнес-разборки. Все мухлюют, все друг друга подставляют. Вот и вас подставили. Чтоб вы за всех отдувались. Это разве справедливо? Нет, конечно. Это я вам в частном, так сказать, порядке говорю. Потому что, повторюсь, у нас пока не допрос. Просто беседа.       - Беседа - не беседа, а без адвоката я с вами беседовать не буду. И вообще, я пока даже не задержан. И тем более не арестован.       - Не задержаны. Пока. Но оформить задержание - минутное дело. Все нужные бумаги уже есть, осталось подпись поставить. Что до ареста, то санкцию даёт суд. Но вы же сами понимаете, что если следствие обратится с ходатайством о вашем аресте, то за санкцией суда дело не станет. А дальше - СИЗО. Сначала на два месяца. Потом ещё на два. И ещё. И ещё. На время следствия. А следствие, сами знаете, годами может длиться. Вот и думайте, Филипп Александрович. Думайте.       - Думать тут не о чем. Всё и так ясно.       - Конечно, ясно. Вы за решеткой будете сидеть, пока следствие идет. Затем суд, приговор. После него колония. И это годы. Годы! А те, кто вас упёк, будут в это время жизнью наслаждаться. Сладко есть и мягко спать.       Филипп сжал кулаки, чтобы справиться с охватившим его бешенством. Следователь бил в больное место. Но он не должен вестись на явную и дешевую провокацию. Не должен!       - Я понимаю, что такое следствие. И что такое наш суд - самый справедливый и гуманный в мире, - процедил он с усмешкой. - Никаких иллюзий у меня нет.       - Вот и прекрасно! - оживился следователь. - Значит, вполне можно прийти к согласию. Ведь вариантов много. Вполне возможно, что уже через час вы выйдете отсюда, скажем, под подписку о невыезде. Или даже просто под обязательство являться к следователю. А может быть, вообще без какой-либо меры пресечения. Будете проходить по делу в качестве свидетеля. Кстати, спокойно сможете уехать куда-нибудь, загранпаспорт у вас отбирать не будут, в стоп-листы на погранконтроле не внесут. Может быть, конечно, и плохой вариант. Я вам его уже обрисовал. Так что, всё будет зависеть от вашего благоразумия, Аверин.       - От благоразумия, - Филипп снова скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.       На него давила атмосфера этой комнаты. Ему страшно хотелось выйти отсюда. Он вдруг понял: какое это счастье - просто идти по улице. Пусть в жизни куча проблем, пусть жизнь полна страданий, даже трагедий... Но просто идти по улице, свободным человеком - это великое счастье. Счастье, которое обычно не ценится, ведь оно кажется таким обыденным, естественным. Пока за тобой не придут и не лишат тебя этого обычного счастья. Филипп прикрыл глаза. Перед его мысленным взором предстал Олег. Господи, неужели они больше не увидятся? А если и увидятся, то когда? И что с ними станет? И какими они станут? На мгновение Филиппа охватили страх и отчаяние. Он стиснул зубы и снова сжал кулаки, чтобы справиться с приступом малодушия.       А следователь продолжал вкрадчивую речь:       - Всё просто. Нужно, чтобы вы дали показания. Нужные, само собой, показания.       - И на кого же? - процедил Филипп.       - Во-первых, на Себенцова. Вашего так называемого покровителя. Вы ведь многое о нём знаете, не так ли Филипп Александрович?       Филипп промолчал. Но по его выражению лица было ясно, что никаких показаний на Андрея Себенцова давать он не собирается.       - Во-вторых, - продолжал следователь, - нам нужны показания на Артюхина и его помощника Анисимова.       - На Анисимова? - Филипп не сдержал изумления. - Так ведь я тут оказался именно его молитвами!       - Ну и что? - с улыбочкой заметил следователь. - Нам на всех нужны показания, на всех... Так, знаете ли, на всякий случай. Мало ли что и как повернётся.       - Анисимов - говно, но я-то нет. Во всяком случае, таким говном, как он, становиться не хочу. Поэтому я даже на него нужных, как вы говорите, показаний давать не стану.       - И напрасно, напрасно, Филипп Александрович, - покачал головой следователь. - Тут ведь как: или он вас в говне утопит, или вы его. Третьего не дано. И пока что именно он вас топит. Не забывайте.       Филипп промолчал.       - Ну, и, наконец, Артюхин, гендиректор. Вы ведь про него многое знаете...       - Думаю, что и вы тоже, - бросил Филипп сквозь зубы.       - Знаем, знаем, - сладко улыбнулся следователь. - Но тут хорошо было бы ещё специфические показания от вас получить. Вам же известно, что Артюхин, скажем прямо, нетрадиционной ориентации. И было бы кстати, если бы вы показали, что он пилотов набирает по этому принципу. Пренебрегая критериями профессионализма и ставя под угрозу лётную безопасность. Вот, того же Шарина, например.       При слове "Шарин" кровь бросилась Филиппу в лицо. Он побагровел, вскочил, перегнулся через стул, схватил следователя за грудки.       - Слышь, ты, крыса канцелярская! - прорычал он. - Ещё раз произнесешь эту фамилию, я тебя так отпизжу, что ты без яиц останешься! И насрать мне, что я за такое хер знает на сколько сяду!       Следователь по-бабьи завизжал, дотянулся до кнопки на панели стола, нажал.       В помещение ворвалась охрана. Филиппа скрутили. Он не сопротивлялся.       - Что ж, Аверин, сейчас ты по-другому запоешь, - прошипел следователь.                                                       ***                                                                   Касабланка, май 2014 года       Мехмед Мурси, одетый в форму бортпроводника Alt Air, стоял перед Олегом и хлопал глазами. На его лице была виноватая улыбка, пальцы нервно дергались. Олег продолжал сидеть на диване, откинувшись на спинку, и смотрел на Мехмеда взглядом одновременно презрительным и усталым.       - Ну, и какого черта ты ко мне подошёл? - спросил Олег по-французски. - Проваливай!       - Я вижу, ты снова пилот? - вместо ответа пробормотал Мехмед.       - Правильно видишь. А теперь вали. Морду я тебе бить не хочу, не хватало мне из-за тебя новых проблем. А вот блевануть на тебя могу запросто. Причем не нарочно. Потому что меня от одного твоего вида тошнит.       - Я понимаю.       - А если понимаешь, то зачем вообще подошёл?       - Я... увидел тебя. И понял...       - Что ты понял? По-моему, и так всё ясно.       - Олег, я хотел извиниться перед тобой.       - Извиниииться? - зло прищурившись, протянул Олег.       - Я правда, очень сожалею...       - Засунь свои сожаления себе в задницу. В неё много чего засунуть можно.       Влажные, красивые глаза Мехмеда блеснули.       - Если ты хочешь... - начал он, но Олег тут же его прервал.       - Ты... Ты... шлюха! - выдохнул он. - Ты что думаешь, после всего я захочу с тобой?? Ты правда так думаешь??       - Хочу! - заявил Мехмед. - Правда, хочу! Делай со мной что хочешь... А я тоже всё тебе сделаю. Правда! Олег! Чтобы ты простил меня.       Олегу показалось, что он видит какой-то сон. Только на сей раз не о прошлом.       - Зачем тебе мое прощение? - процедил Олег. - У тебя и без него всё в порядке. Всё как прежде. Иди, пиши дальше свои доносы. В компании с этой... Валери. Надеюсь, её-то здесь нет? Не хватало ещё и её увидеть!       При упоминании имени старшей бортпроводницы лицо Мехмеда просияло.       - Нет! - сказал он радостно. - Нет! Её уволили!       - Уволили? - Олег не смог сдержать довольного смешка. - И за что? Неужели в рейсе она изнасиловала весь экипаж? Да ещё и пассажиров в придачу?       - На неё жалобу написали, - доверительно сообщил Мехмед. - Я написал и ещё двое парней-бортпроводников. И одна бортпроводница. За сексуальные домогательства.       - Хм, - покачал головой Олег. - Ну, тому, что ты теперь и на неё кляузу настрочил, я не удивлен. Но почему её уволили из-за жалобы? Она же женщина... Погоди. Дай угадаю. Двое других парней-бортпроводников, что пожаловались, тоже были арабами. Так ведь?       - Так, - радостно подтвердил Мехмед.       - А бортпроводница, что на нее пожаловалась, была арабкой?       Мехмед отрицательно покачал головой.       - Африканкой?       Снова отрицание.       - Значит, лесбиянкой, - сделал логический вывод Олег.       - Ага. Активисткой движения за половое равноправие.       Олег понимающе кивнул. Он живо представил себе, как вице-президент Alt Air по персоналу Патрик Ксавье говорит: "Мадемуазель Валери, я понимаю, что вы женщина. Но это одна чаша весов. А на другой чаше весов - трое представителей национального меньшинства, выходцев из угнетенных стран, и одна представительница сексуального меньшинства, к тому же ЛГБТ-активистка. И, кстати, один из подавших на вас жалобу представителей национального меньшинства также является представителем ЛГБТ-сообщества. Сами понимаете, какое тут может быть решение. Да, вы можете подать на нас в суд, нанять адвоката, но мы выставим против вас десяток адвокатов..." И далее то, что он говорил Олегу.       Что ж, за что боролась стерва, на то и напоролась. Настроение у Олега поднялось. Нет, он не чувствовал злорадства, скорее облегчение. Облегчение от того, что подлость была наказана. Причем без его участия. Быть может, думал Олег, и правду говорят: всё, что ни делается в этом мире, делается к лучшему? Если бы озабоченная Изабель не решила ему отомстить, и он оставался бы пилотом Alt Air, то не встретил бы Филиппа. Или, быть может, встреча с Филиппом была предначертана свыше? И Изабель с ее мстительностью и подлостью была лишь орудием в руках судьбы?       Филипп... При мысли о Филиппе у Олега снова сжалось сердце, в висках застучало.       - Уходи, - тихо сказал он. - Уходи, Мехмед. Считай, что страница перевернута. Только, прошу: если мы вновь с тобой где-нибудь пересечемся - не подходи ко мне. Понял? Никогда не подходи.       Олег резко поднялся, и у него вдруг потемнело в глазах. Он пошатнулся.       - Ты в порядке? - испуганно воскликнул Мехмед, схватив его за локоть.       Но Олег резко выдернул локоть и зашагал к лифтам. Чёрт, неужели опять скачок давления? А ему же завтра в рейс. В рейс... Надо отлежаться. Нет, надо созвониться с Себенцовым. Узнать, что с Филиппом. И отлежаться. Всё будет в порядке. Всё будет в порядке... И с Филиппом. И с ним. И с ними.                                                       ***                                                                   Версаль, май 1784 года       Бывший капитан "Святого Людовика" де Мержи смотрел на Алена с неприязнью и даже ненавистью.       - Здравствуйте, сударь, - спокойно произнёс Ален, хотя сердце его странно ухало. - Не ожидал вас здесь увидеть. И, право, не могу сказать, что рад нашей встрече.       - Как и я, сударь, - со злостью выплюнул де Мержи.       Только тут Ален заметил, что капитан опирается на трость.       - У вас болит нога, капитан? - с учтивым видом поинтересовался он.       - Сорок лет на службе во флоте его величества не проходят бесследно для здоровья, - процедил де Мержи. - А вы, граф, вижу, выбрали Версаль и неплохо здесь устроились. Что ж, примите мои поздравления. Самое место для таких как вы.       - Капитан, - проговорил Ален, поднося руку к груди, чтобы унять странное сердцебиение. - Давайте не будем затевать ссоры. Тем более, что у вас больная нога, и на дуэль я вас вызвать не могу. Хотя, по правде говоря, очень хотелось бы.       - Сражаться с вами? Обагрить свою шпагу кровью содомита?? - де Мержи побагровел. - Нет. Я просто дам вам пощечину.       Он размахнулся, но Ален ловко перехватил его руку. Толпившиеся в приемной люди встревоженно загудели.       - Держите себя в руках, капитан, и ведите себя достойно, - ледяным тоном произнёс Ален. - Своими оскорблениями вы оскорбляете лишь себя. Поймите хотя бы это.       - Мне говорили, что вы стали главным советником министра, - с ненавистью прошипел де Мержи. - Но я не мог в это поверить. Не мог поверить, что королевским флотом управляют развращенные содомиты... Я прибыл сюда просить увеличения пенсии, на которое имею права. Но теперь... Теперь - нет. Я не попрошу ни гроша у извращенцев! Даже если мне придется умереть от голода! Я ухожу. А вам - счастливо оставаться. И предаваться своим грязным, развратным забавам.       Произнеся эту тираду, старый капитан заковылял прочь из приёмной.       Ален смотрел ему вслед с жалостью и даже грустью. Пожав плечами и вздохнув, он подошёл к двери министерского кабинета и отворил её. Сердце странно ныло.