Пришельцы из сновидений

                                                                  Стамбул, июнь 2014 года       Олег, пригнавший гигантский "Боинг 777" в Стамбул, стоял на высоком берегу у дворца султанов, с которого открывался великолепный вид на Мраморное море, бухту Золотой рог и устье Босфора. По морской глади, словно огромные раковины, были разбросаны корабли, ожидавшие разрешения войти в пролив. День был жарким, но с моря дул влажный, приятный ветер. А вокруг раскинулся гигантский, шумный Стамбул.       Олег усмехнулся. Когда-то он заочно презирал этот город, воображая его скоплением грязных барахолок, откуда в далекие 90-е годы "челноки" везли в Россию на древних, разваливающихся самолетах дешевое барахло. И когда он впервые прилетел в Стамбул, то был просто потрясён увиденным и потом долго ещё подсмеивался над своими наивными представлениями. Олег влюбился в Стамбул с первого взгляда. Огромный, полный жизни город. В недрах которого затаился совсем другой город - мистический Константинополь - город совсем иной цивилизации, город исчезнувший, но продолжающий жить своей тайной жизнью, и открывающийся лишь избранным.       Сам-то Олег не был склонен к мистике, несмотря на странные, пугающие сны о прошлом. Но почему-то в Стамбуле он, пусть и ненадолго, становился мистиком. Что-то такое было в атмосфере этого города, что-то, вливавшее в Олега новые силы, заставлявшее его упорно идти вперед через все тернии на пути. Даже сейчас, когда он ждал, что вот-вот ему будет объявлено об увольнении. В каждый свой рейс он шёл как в последний. Нервничал, хотя и старался не показывать виду. Особенно старался казаться спокойным при Филиппе, который после выхода из-под стражи стал неожиданно мягким, ласковым, заботливым (хотя и оставался тем ещё матерщинником) и все время смотрел Олегу в глаза, словно пытался прочитать в них нечто сокрытое.       Нет, это была не ревность. Это была тревога. Тревога Филиппа за своего парня. И Олег, как мог, пытался успокоить Филиппа. Всё ведь у них было в порядке, правда? Но его и самого разъедала тревога. И от их неопределённого будущего. И от того, что Олег чувствовал: его собственное самочувствие ухудшается. Нет, ничего страшного вроде бы не было. Но на предполётных осмотрах фиксировался чуть учащенный пульс и давление - в пределах нормы, но выше, чем прежде. И Олег боялся, что скоро всё выйдет за пределы нормы, и тогда он уж точно не сможет подняться в небо за штурвалом авиалайнера.       Наверное, эта тревога ещё больше способствовала повышенному давлению и учащенному пульсу. Получалась самораскручивающаяся спираль, и как выйти из этой спирали, Олег не знал. Потому что был не в состоянии унять тревогу.       А пока что он стоял на высоком берегу Мраморного моря, вдыхал влажный ветер и мечтал, что однажды прилетит сюда вместе с Филиппом. Олег обязательно должен был показать Филиппу Стамбул. Ему казалось, что Филиппу тоже должно здесь понравиться.       Филипп ведь и мира почти не видел. Ну, был пару раз в Хургаде, да в Анталии. Олег, узнав об этом, изумился. Ведь Филиппу, как шефу службы безопасности авиакомпании, вполне легально полагались билеты по мизерным ценам, если это не было связано со служебной необходимостью.       Филипп тогда угрюмо отмалчивался, а когда Олег насел на него с вопросом, то вместо ответа зарычал, повалил Олега на пол и ту же жестко взял. Очень жестко. Нет, Олег, конечно, был очень доволен такой реакцией. Но не ответом. И потому снова насел на Филиппа, уже в буквальном смысле. И в этот раз приложил все усилия, чтобы самому оказаться сверху. И сам доводил лежавшего на спине Филиппа до оргазма. Но в самый ответственный момент, когда Филипп уже начинал плавиться и млеть, резко остановился и спросил:       - Так почему всё-таки ты никуда не летаешь?       - Ты сука, Шарин? – простонал Филипп, умоляюще глядя на любовника.       - Почему? Почему не летаешь?       - Потом, потом…       Обычно такой Филипп - изнемогающий от желания, открытый, беззащитный, вызывал у Олега прилив нежности и желание скорее увлечь его в теплую пучину наслаждения. Но в тот раз взгляд Олега был стальным и даже жестоким.       - Ну пожалуйста, - снова заскулил Филипп.       Олег медленно рукой провел по его горячему, вовсю сочащемуся смазкой стволу, и снова замер.       Филипп то ли застонал, то ли зарычал.       - Бля, Шарррриин!       - Почему? - требовательно повторил Олег.       И снова двинул рукой по стволу.       - Я... боюсь... летать, - жалобно застонал Филипп, закрыв глаза.       Опег понимающе улыбнулся, склонился над этим огромным то ли тигром, то ли младенцем.       - А если за штурвалом буду я? - прошептал он Филиппу на ухо.       - Ну... если... только... ты!! - последнее слово уже сопровождалось белесой струей, вырвавшейся из ствола.       Олег покрывал поцелуями лицо парня.       - Сука ты! - выдохнул Филипп. - Ну что, будешь смеяться теперь, да?       - Ни за что, - снова прошептал Олег. - Таким ты мне даже больше нравишься...       Олег вспоминал этот разговор и давал себе зарок, что они обязательно прилетят сюда вместе с Филиппом. И не только сюда. Обязательно, обязательно! Ведь так хочется показать Филиппу мир!       - Олег Николаевич? - послышалось сзади.       Олег вздрогнул, очнувшись от своих мыслей, и обернулся. Перед ним стоял человек лет 30-ти, спортивного вида, хорошо одетый. Его лицо можно было назвать приятным. Но Олегу он сразу не понравился.       - Виктор Корольков, - представился незнакомец. - Я очень хотел бы с вами поговорить, Олег. Это касается и вас лично, и не только вас.                                                                   ***                                                                                     Париж, июнь 1784 года       Чем дольше Ален жил в Версале, тем меньше ему хотелось бывать в Париже. Тихий, ухоженный город рядом с королевским дворцом казался раем земным по сравнению с грязными парижскими улицами, полными грохота, криков, запахов нечистот, толкотни.       Ален, который вообще-то не принадлежал к трусливому десятку, чувствовал в Париже себя не в своей тарелке и всякий раз, оказавшись в столице, ловил себя на мысли, что ему хочется побыстрее покинуть этот город, в котором царствовал дух озлобленности и ненависти. Он предчувствовал, что однажды эта ненависть выплеснется на улицы реками крови.       Версаль был царством сладких, безмятежных сновидений. Париж был царством кошмарной, жестокой яви. И Алену страшно хотелось вернуться в мир сладких снов, пусть этот мир и был обманчивым, иллюзорным и смертельно ядовитым.       К тому же, сейчас Ален пребывал в мрачном расположении духа. Их отношения с Филиппом так и не вернулись к прежней идиллии. Филипп больше не заводил речь о том, что Ален спал с виконтом и флиртовал с королевой. Этой темы как будто не существовало. Но все же между двумя молодым людьми возникло отчуждение. Внешне почти незаметное. И Ален не знал, как это отчуждение преодолеть. Он страдал от этого и чувствовал, что Филипп тоже страдает. Но гордость мешала обоим сделать шаг друг другу навстречу, разбить эту возникшую между ними невидимую стену.       И потому Алена сейчас раздражало решительно всё. И лица прохожих, и их смех, и ругань, и грохот повозок, и нечистоты на улицах... И памфлетисты, вокруг которых собирались кучки людей, жадно слушавших, как те поносят королевскую власть и аристократов. Проходя мимо одной такой кучки, собравшейся на площади Пале-Рояля, Ален неожиданно услышал свое имя. Памфлетист под хохот и улюлюканье толпы читал веселые стишки о любовной связи королевы с графом де Шарни. В стишках упоминался и король, которого прямо именовали рогоносцем. Королева называлась развратницей, а граф де Шарни - педерастом, подставляющим задницу мужчинам и не способным удовлетворить королеву обычным способом, а потому...       Что было в стишках дальше - Ален не слушал. Кровь бросилась ему в лицо. Раздавая тумаки направо и налево, он бросился к памфлетчику, ударом кулака в лицо сбил его с ног и принялся безжалостно пинать сапогами. Оскорбленная гордость аристократа кипела в его жилах. А ещё он испытывал чувство унижения от того, что в памфлете говорилась правда, но настолько извращенная, что правда эта была хуже всякой лжи и отвратительнее любой клеветы.       Ален, обычно отлично владевший собой, на сей раз был просто взбешен. Всё, что он так долго давил в себе, чему не давал выхода, теперь выплеснулось бешеной яростью, которую он обрушил на несчастного памфлетиста. И, наверное, он забил бы того до смерти, но толпа, поначалу шарахнувшаяся в стороны, снова стала собираться.       - А ты сам кто такой? Ты что ли из Версаля? Такой же как этот Шарни? Мужеложник? Бей его! - раздались голоса.       Ален выхватил шпагу. Он видел лица надвигавшихся на него людей и хорошо понимал, что, возможно, через несколько минут умрет: один он ничего не сделает против двух десятков человек. Его просто разорвут на куски.       Он решил дорого продать свою жизнь и шагнул навстречу толпе, уколол двоих или троих шпагой, когда сильный удар сзади по голове погрузил все для него во мрак.                                                             ***                                                                               Стамбул, июнь 2014 года       - Вы что, следили за мной? - неприязненно спросил Олег у Королькова.         - И да, и нет, - ухмыльнулся тот, пожимая плечами. - Вообще-то я в Стамбуле по делам. Переговоры с партнерами. Но я знал, что тебя поставили в график на стамбульский рейс. А о том, что ты любишь сюда приходить, мне давно было известно... Мне вообще многое известно о тебе, Шарин. Чтоб ты знал.       - Мы с вами на "ты" не переходили, - произнёс Олег таким тоном, от которого мог бы покрыться льдом Босфор.       - Лады. На "вы" так на "вы". Так вот, мне о вас многое известно, господин второй пилот.       - И что с того?       - Ничего, это просто для вашего сведения, - Корольков снова пожал плечами.       - Что ж, я принял это к сведению. Спасибо за информацию. Всего вам хорошего.       Олег сухо кивнул и двинулся по дорожке, которая вела в направлении Святой Софии.       - Шарин, постойте, нам нужно поговорить! – нахмурился Корольков.       - Вам со мной - возможно. Мне с вами - не уверен, - не оборачиваясь, бросил Олег.       - Даже об Аверине? – прищурился Корольков. - Думаете, вытащили его из камеры, и всё теперь в порядке?       Олег резко остановился, повернулся к шагавшему рядом с ним Королькову.       - Что такое? – процедил Олег.       Лицо его было бесстрастным, но сердце предательски билось. Даже заходилось.       - Пойдем, вон в той кафешке посидим, пивка попьем, если тут оно есть. А то жарко нынче, - нарочито равнодушно сказал Корольков. - Там и поговорим.       - Я в рейсе алкоголь не употребляю. А уж в вашей компании и подавно не стану, - Олег говорил нарочито холодно, пытаясь унять срывающееся в ударах сердце. - Говорите здесь, зачем явились. Прямо по делу.       - По делу? По уголовному что ли? Дело-то расследуется. И в любой момент всё может так повернуться, что Аверина снова запрут.       - Это всё? - презрительно спросил Олег, чувствуя, как в груди что-то рвётся.       - Нет. Не всё. Есть ещё кое-что. Долг, который на Аверине висит, выкупил я. И теперь Аверин должен мне. А я с ним цацкаться не буду. По миру пущу, заставлю всё до нитки продать. Он из судов вылезать не будет. И ещё сделаю так, чтобы он ни в одно приличное место не устроился. Возможности такие у меня есть. Да и вы, Шарин, знаете, что такое стоп-лист. Вот вылетите из "Норд аэро" и никуда больше устроиться не сможете.       - Вылечу, не сомневайтесь, - спокойно произнёс Олег. - Заявление об уходе я уже подал.       - Думаете, я не знаю? Однако же ваше заявление пока не подписано. Да и вы на его скором подписании, как я понимаю, не настаиваете, Шарин.       - И что с того?       - Да то, что всё может быть очень хорошо. И у вас, и у Аверина.       - Спасибо, обнадёжили. Это всё?       - Нет, теперь подробности.       - Что ж, слушаю вас, Корольков, - Олег скрестил руки на груди, чуть приоткрыв рот.       Кажется, сердцебиение утихало.       - Шарин, я готов дать расписку в том, что освобождаю Аверина от выплаты долга. Если хотите, могу даже дать расписку в том, что Аверин долг выплатил. А он в обмен на расписку уходит из "Норда". Как и его сестрица. И больше никогда не попадается на моем пути.       - Что ещё? - спокойно сказал Олег.       - А ещё - вы, Шарин, прекратите поднимать шум вокруг ремонта бортов и поставок запчастей. Это жёсткое условие.       - И что будет, если я откажусь?       - А если откажешься, то Фильку твоего... нет, не просто закроем. Я его лично прикончу. Раскаленным штырем в задницу. Да и тебя тоже. И никто никогда ничего не докажет.       Глаза Олега сузились. Он ринулся на Королькова, но тут же нарвался на дикую боль в солнечном сплетении. А Корольков уже держал его за вывернутую руку. Олег стонал сквозь зубы, но не просил о пощаде.       - У меня черный пояс, - тихо проговорил Корольков. - Не на того попёр, летчик-красавчик. Времени у тебя - ровно до прилета в Москву. Думай.       Он выпустил Олега из захвата и зашагал прочь.       Олег, стиснув зубы, смотрел ему вслед. Сердце снова лихорадочно забилось, пропустило два удара. Перед глазами замелькали черные точки. Олег, пошатываясь дошёл до ближайшей скамейки, которая, к счастью, была в тени, и тяжело опустился на неё.                                                             ***                                                                         Париж, июнь 1784 года       Очнувшись, Ален обнаружил себя лежащим на мягком, удобном диване. Шторы на окне были задернуты, в комнате царил полумрак. Комната была роскошно обставлена, стены были обтянуты синими обоями с золотыми звездами и полумесяцами. Перед Аленом на стуле сидел человек неопределенного возраста. Ему можно было дать и тридцать лет, и все пятьдесят. В волнистых черных волосах была проседь, лицо дышало властностью и излучало энергию.       - Вижу, вы пришли в себя, граф, - проговорил незнакомец, не отрывая от Алена магнетического взгляда. - Что ж, я очень рад.       - Где я? - пробормотал Ален, приподнявшись на подушке, но тут же вскрикнув от боли в затылке.       - В моем доме.       - Но... кто вы?       - Ах, простите мою неучтивость, - усмехнулся незнакомец. - Позвольте представиться: граф Калиостро. Это я направил вам записку с просьбой прибыть в Париж.       - Да... Записка... - пробормотал Ален, у которого кружилась и болела голова. - Но как я здесь оказался? Я помню только, как меня в толпе ударили.. Чем-то тяжелым по голове. И... больше ничего не помню.       - По счастью, удар оказался не слишком сильным, граф, - произнёс Калиостро. - Считайте, что вы отделались шишкой. Впрочем, выпейте вот этого напитка. Он придаст вам силы.       Он протянул Алену стакан с красноватой жидкостью.       - Что это? - подозрительно разглядывая жидкость, спросил Ален.       - Не беспокойтесь. Это всего лишь укрепляющая настойка.       После некоторого колебания Ален выпил настойку, которая оказалась чуть горьковатой на вкус. Головная боль действительно стала стремительно проходить.       - Благодарю вас, сударь, - смущенно проговорил Ален. - Но... как я всё-таки оказался в этом доме?       - Мои люди следили за вами, граф, от самого Версаля, - спокойно, даже равнодушно произнёс Калиостро. - Они и спасли вас от разъяренной толпы, и принесли вас в мой дом. Иначе, боюсь, сейчас вы были бы мертвы.       - Что ж... я хотел бы отблагодарить ваших слуг, - Ален еще больше смутился.       - Не беспокойтесь, они лишь выполняли то, за что я плачу им жалование, причём немалое, поверьте. Но вам, граф, следовало быть осторожнее.       - Осторожнее? - Ален снова поднялся, поморщившись от боли, и сел на диване. - Осторожнее? Когда я слышу, как оскорбляют королеву, как оскорбляют меня?       - Понимаю ваши чувства, граф, - в голосе Калиостро звучала чуть заметная ирония. - Но поймите и вы меня: я всего лишь о вас беспокоюсь.       - Сударь, я в долгу перед вами за свое спасение, - Ален пристально смотрел Калиостро, но лицо последнего было совершенно непроницаемым. – Однако не стану отрицать того, что... - он умолк, пытаясь подобрать нужные слова...       - ...что у вас заочно сложилось обо мне плохое мнение, не так ли? - Калиостро насмешливо улыбнулся.       - Боюсь, что так, граф, - Ален по-прежнему смотрел Калиостро прямо в глаза.       В глазах этого странного человека действительно была некая сила, которую в наше время именуют гипнозом, и Ален чувствовал эту силу. Словно Калиостро пытался подчинить себе его волю. Но молодой человек упрямо не отводил взгляда. - Что ж, граф, - сказал, наконец, Калиостро. - Я ничуть не удивлен. Вы - приближенный королевы и вхожи к самому королю...       - Простите, сударь, - тихо сказал Ален, - но, полагаю, что нам лучше перейти к делу. Признаюсь, я был немало удивлен, когда получил от вас письмо с предложением встретиться. И, не стану скрывать, я не согласился бы на эту встречу, если бы вы не написали, что речь идёт о судьбе моего друга, барона де Таверне...       - Именно так, граф. Я ведь знаю, как вам дорог ваш друг, - Калиостро произнёс эти слова без тени улыбки, в его голосе не было ни намека на иронию.       Ален не отводил от него испытующего взгляда, хотя чувствовал, что взгляд Калиостро пытается проникнуть в самые глубокие тайники его души.       - Барон говорил мне, что вы выкупили его долг, - произнёс Ален.       - Совершенно верно.       - И он говорил, что в обмен на прощение долга вы предлагали заключить ему некий союз...       - Вот оно что! – холодно улыбнулся Калиостро. - Нет, это вовсе не тот союз, о котором вы, возможно, подумали. Я не разделяю подобных постельных увлечений, поверьте. Хотя и не осуждаю их. Барон превратно меня понял и даже не стал слушать. Отчасти именно поэтому я решил обратиться к вам. У вас репутация благоразумного человека. И не столь вспыльчивого как ваш друг.       - Ко мне? Вы хотите предложить мне некий союз?       - Это было бы неплохо.       - Если вы предлагаете мне вступить в так называемое общество вольных каменщиков или масонов, то это бесполезно, - холодно произнёс Ален. - Я вовсе не идеализирую монархию, но не хочу её крушения. И не только в силу своего происхождения. Я хорошо знаю, что такое толпа. И сегодня ещё раз имел возможность в этом убедиться. Я не хочу власти толпы. Не хочу. Это будет означать реки крови и торжество тьмы.       - Красивые слова. Но, граф, поверьте, крушение монархии вовсе не обязательно должно привести к власти толпу, - невозмутимо сказал Калиостро. - Кстати, я тоже против того, чтобы власть получили тёмные и невежественные люди. И в этом, граф, мы с вами являемся союзниками.       - Но вы, тем не менее, ведете дело именно к тому, чтобы власть оказалась в руках толпы, - язвительно заметил Ален.       - Не будем затевать споров о политике, граф, - примирительно улыбнулся Калиостро. - Они нас заведут слишком далеко. Лучше сосредоточимся на конкретных вещах.       - Я только за, - пожал плечами Ален. - Слушаю вас внимательно.       - Прежде всего, граф, мне известно, что барону де Таверне жизненно важно вернуть бумаги, которые были у него похищены. В противном случае его карьера будет разрушена окончательно.       - Допустим.       - Кроме того, барону необходимо решить вопрос с долгом. В противном случае его могут снова отправить за решетку, теперь уже как должника.       - Вот оно что! - Ален скрестил руки на груди и откинул голову назад. - Я вижу, что в ход пошли угрозы.       - Угрозы? Право, граф, вы преувеличиваете. Я лишь напоминаю о своем праве кредитора. И о готовности этим правом воспользоваться. Но, поверьте, у меня есть для вас и неплохие новости. Точнее, неплохие новости для барона де Таверне.       - И что же это за новости? - Ален изо всех сил старался сохранять внешнее спокойствие, хотя при этих словах Калиостро его сердце лихорадочно забилось.       - Бумаги, похищенные у барона, до сих пор находятся в Париже. И их вполне можно вернуть. Тем самым барон восстановит свое доброе имя.       - Что вы хотите в обмен на эти бумаги? - хриплым голосом и подаваясь вперед спросил Ален.       Калиостро улыбнулся.       - Сущие пустяки, граф. Через неделю в особняке на площади Людовика Великого будет званый ужин. Я буду признателен, если вы туда придете.       - И этот ужин устраиваете вы? - с сомнением спросил Ален.       - Увы, нет. Меня там даже не будет, - развел руками Калиостро.       Его простодушный вид не мог обмануть Алена.       - Вы хотите сказать, сударь, что вернете похищенные у барона бумаги и спишете его долг в обмен на мое присутствие на этом... ужине?       - Именно так, граф.       - Мне трудно в это поверить, сударь.       - Понимаю вас. И тем не менее.       - Сударь, мне видится в этом какая-то ловушка.       - Снова понимаю вас. Вы вольны отказаться, граф, - пожал плечами Калиостро.       - И в этом случае... - с горечью начал Ален и тут же замолчал.       - Да, в этом случае барону де Таверне уже ничто не поможет, - холодно подтвердил Калиостро.       - Я приду, - тихо сказал Ален.                                                                   ***                                                                               Малый Трианон, июнь 1784 года       - Отправиться в Париж? - с сомнением сказала Мария-Антуанетта, обмахиваясь веером. - Право, виконт, я в затруднении. Да, очень хотелось бы развеяться. В Версале стало слишком скучно. Мне надоело видеть одни и те же лица, слышать одни и те же голоса...       - Разумеется, ваше величество, вам следует хорошенько развлечься, в последнее время у вас столько забот, - томно вздохнул виконт, поправляя кружева. - Уверяю вас, эта поездка станет отличным приключением.       - Да, очень хотелось бы. Я так устала, - королева откинулась на подушки софы с таким видом, словно собиралась лишиться чувств. - Но король... король в последнее время крайне озабочен этими грязными слухами, которые распускают обо мне недруги. И я боюсь, что моя поездка в Париж весьма расстроит его.       - О, ваше величество, король ни о чем не узнает, уверяю вас! - воскликнул виконт. - Это будет закрытый вечер в особняке на площади Святого Людовика, который я снял специально для маленького увеселения.       - О, виконт, как это мило! - королева с улыбкой протянула юноше руку, которую тот поцеловал, грациозно опустившись на колено.       - Там будет приготовлен изысканный ужин и небольшое музыкальное представление с танцами, - продолжал виконт. - Разумеется, будет представлено только избранное общество. Так что репутация вашего величества нисколько не пострадает.       - И все же, - с сомнением сказала королева. - Все же я пока не уверена...       - Ваше величество, - вступила в разговор Анна де Таверне, - мне кажется, с вашей стороны было бы неосмотрительно соглашаться на это предложение. Мы не знаем, что за люди соберутся там.       - Вы не доверяете мне, сударыня? – воскликнул виконт с видом оскорбленного достоинства.       - Я все лишь забочусь о репутации её величества, виконт, - холодно произнесла Анна.       - Что ж, если вам нужны имена, то пожалуйста: маркиз де Кастри, герцогиня де Полиньяк, граф де Куаньи... Вам этого недостаточно?       - Но ведь там будут и другие, - не сдавалась Анна.       - Разумеется. Но за всех гостей я ручаюсь головой! - воскликнул виконт.       - Право, мне очень хочется поехать, - закатила глаза королева. - Хоть ненадолго покинуть Версаль! Но...       - И ещё там будет граф де Шарни, - как бы невзначай обронил виконт.       Глаза королевы загорелись, но она тут же опустила ресницы.       - Вот как? - с безразличным видом сказала она. – Граф там будет! И всё же... всё же я, право, никак не могу решиться. Анна, дорогая, вот если бы вы согласились нас сопровождать...       - Как будет угодно вашему величеству, - поклонилась Анна. - Но я всё же...       - Отлично, решено! - захлопала в ладоши королева. - Мы едем!       Виконт бросил победный взгляд на Анну, но руки его были судорожно сжаты, словно он чего-то опасался.                                                                   ***                                                                                     Москва, июнь 2014 года       Женечка Анисимов сидел в своем кабинете и невидящим взглядом пялился в экран лэптопа. В этот раз он был сам на себя не похож: под глазами залегли черные круги, золотистые волосы были причесаны кое-как, шелковый галстук повязан небрежно.       Пальцы нервно постукивали по клавиатуре, на экране выскакивал бессмысленный набор букв. Но Женечка ничего этого не видел. Он встал, походил по кабинету, снова упал в кресло. Облокотился на стол, обхватил голову руками, закрыл глаза. Красивые, искусанные губы что-то беззвучно шептали, словно молитву или заклинание.       Раздался звонок телефона внутренней связи. Женечка устало поднял голову, теперь его лицо казалось совершенно измученным.       - Да, Люда, что ещё? - спросил он без своих обычных звонко-высокомерных интонаций. - А, эта презентация... Чёрт! Я же забыл совсем... Люд, прошу, выручи, сама дооформи то, что там осталось. Там немного совсем... А я потом посмотрю. Понимаю. Я у Артюхина премию тебе выпишу. Я... просто не могу я сейчас, Люд. Ничего не могу. Ну да. Плохо чувствую себя. Плохо чувствую. Нет, ничего страшного. Ладно, Люд, спасибо тебе. Пока. Что? Аверины? А, им прощальные посиделки хотят устроить? Типа поминок заживо? Ну-ну... Ладно, Люд, пока.       Он положил трубку, тяжело вздохнул, откинулся в кресле, глядя теперь в пустоту и теребя кончик галстука. Губы искривились в горькой усмешке, в глазах была смертная тоска.       Зазвенел мобильник, лежавший на столе. Женечка вздрогнул. Но вместо того, чтобы взять телефон, он продолжал сидеть в кресле, не двигаясь и глядя прямо перед собой. Мобильник продолжал разрываться звонком. Женечка скосил глаза на него. На экране высвечивалось: "Корольков". Еще пару мгновений Женечка сидел неподвижно. Наконец, словно решившись, резко протянул руку, взял телефон.       - Да, - произнёс он деревянным голосом.       - Я тебе давал срок, а он уже вышел, - послышался в трубке голос Виктора. - Или забыл?       Женечка молчал.       - Мне нужно видео с участием Артюхина. И Шарина, как самого подходящего. Ну, так что?       Женечка молчал.       - Жду ответа! - послышалось требовательное.       Женечка молчал.       - Ну? Что умолк? Или захотел, чтобы я ход всем делам, которые на тебе висят, дал? Так я дам. И скоро жопку твою лощеную будут зэки на зоне своими хуями сифилисными драть.       Женечка молчал.       - В последний раз спрашиваю, твой ответ!       - Иди на хер, Корольков! - хрипло выдохнул Женечка, отключил телефон, отшвырнул его в сторону и крепко зажмурился. А затем разрыдался как ребенок.                                                                   ***       Обратный рейс из Стамбула прошёл без происшествий. КВС в этот раз попался неразговорчивый, чему Олег был только рад. И медосмотр перед вылетом он прошёл без проблем, несмотря на то что случилось с ним возле Святой Софии. Да, снова была та же картина: давление чуть выше обычного, пульс слегка учащенный, но всё было в пределах нормы. Олег всё же хотел в ближайшие дни показаться врачу. Он был уверен, что ничего серьезного с ним нет, в конце концов - ему всего-то 28 лет, он здоровый парень. Врач просто выпишет какие-нибудь лекарства, да и всё.       Сидя за штурвалом и на автомате ведя переговоры с диспетчерами по маршруту следования, Олег старался ни о чем не думать. Точнее, даже не старался. В голове была пустота. И в этой пустоте изредка возникали образы из его странных снов. Образы людей, любивших и ненавидевших, благородных и низких, заносчивых и смиренных... Они пытались построить свое счастье, но вместо этого всё разрушали. И всех их нёс поток, устремлявшийся к пропасти. Олег видел это. Но в его мозгу (а может быть, в его душе и сердце?) это всё лишь фиксировалось. Безо всякого обдумывания.       Впрочем, одна мысль всё же пришла в голову Олегу. Он подумал о том, что все они сейчас летят в самолете, из которого невозможно выйти. В самолете можно любить и ненавидеть, ссориться и мириться, смеяться и плакать. Можно жить, можно умереть. Но выйти из него нельзя. Пока не самолет не приземлится. Или не рухнет.       Олег вцепился в штурвал. Он знал, что тот самолет - самолет его снов - рухнул. И что он должен сделать всё, чтобы этот самолет – в котором сейчас летит он сам, Филипп и другие - приземлился.       В Шереметьево его мобильник зазвонил. На экране высветился незнакомый номер. Но Олег уже понимал, кто это.       - Иди на хер, Корольков, - сказал он и отключил звонок.