Пришельцы из сновидений

                                                                        Москва, август 2014 года       Олег тихо выписался из больницы, не ставя никого в известность. И отправился в свою убитую квартирку в хрущёвке в Долголобнинске.       Да, он понимал, что ему надо встретиться и объясниться с Аней. Обязательно надо. Но не представлял, как покажется ей на глаза. Как? При одной мысли об этом Олега охватывали страх и стыд. Да, конечно, он сам стал жертвой злого умысла и стечения обстоятельств, оказался без вины виноватым, но всё равно. Всё равно...       Олегу хотелось забиться в какую-нибудь щель или нору и провести там остаток жизни, не высовывая носа на свет Божий. Когда он шёл по улице, то ему казалось, что каждый встречный знает о его позоре. И он шагал, опустив глаза или же нарочито принимаясь глядеть по сторонам, но только не перед собой. И не смотреть на людей, не встречаться с ними взглядом. В результате Олег налетел на фонарный столб на Садовом кольце, чудом не попал под электричку, едва не свалившись с платформы на Окружной, а уже в Долголобнинске, идя от станции, едва не сбил с ног бабку с тележкой, получив десяток проклятий в адрес "пидора малахольного, козла безглазого, нарка обдолбанного".       Добравшись, наконец, до квартиры, где он не был уже давным-давно и где всё покрылось толстым слоем пыли, Олег рухнул на старый, продавленный диван. Он решил, что больше никуда не пойдёт. Ещё долго не пойдёт. День. Или два. А может быть, неделю. Он сам не знал, сколько именно. Но он не вылезет из своей конуры. На кухне в шкафу стоят несколько пластмассовых банок доширака или чего-то в этом роде, а больше ничего и не надо. Воду можно пить и из-под крана.       Нет, он не выйдет. Никуда не выйдет. Отключит (да уже отключил!) мобильник и будет лежать на диване, закрыв глаза. Даже в потолок не будет смотреть. Потому что, кажется, даже потолок знает о его позоре.       Да, Олег понимал, что это трусливое поведение страуса. Но ничего не мог с собой поделать. И неважно, насколько он виноват и виноват ли вообще! Ему страшно выходить! Ему стыдно смотреть в глаза - не только Ане, но и людям вообще! Он просто не может переступить через себя! Через свою смертельно раненую, кровоточащую гордость.       Олег в который уже раз закрыл лицо руками и застонал, кусая губы.       Ему вдруг захотелось плакать, как ребенку. Но слёз не было. Было только отвращение к самому себе. Стыд и вина перед Аней. И... ещё Филипп. Филипп... Как теперь с ним?       А никак, вдруг понял Олег. Ни-как.       Это - то, что произошло - ничем не заделаешь, не излечишь. Это всегда будет стоять между ними. Как и между теми, из снов. А значит... значит, всё.       Всё.       Он по-прежнему любит Филиппа. По-прежнему. Он не мыслит жизни без Филиппа.       Но... всё теперь отравлено.       Навсегда.       Он больше не подойдёт к Филиппу.       Слишком тяжело.       Слишком страшно.       И тут раздался звонок в дверь. Неприятный, дребезжащий звук, ездящий пилой по ушам.       И кого там чёрт принёс? Кому он понадобился?       Олег был полон решимости не открывать дверь. Пусть проваливают куда хотят!       Его нет. Нет. Не существует!       Звонок повторился. Какой-то мудила хренов упрямо давил на кнопку, словно маньяк. Олег зажал уши, но звонок всё равно пролезал сквозь пальцы, отравляя слух назойливым, омерзительным дребезжанием.       Зло выругавшись, Олег вскочил с дивана, ринулся к двери, намереваясь послать лесом, полем, раком неведомого мудилу, и, даже не взглянув в глазок, распахнул дверь. И замер.       На пороге стоял угрюмый Филипп.                                                                   ***                                                                               Версаль, август 1784 года       Виконт с мрачным видом ходил по гостиной и нервно крутил кольца и перстни на своих выхоленных пальцах. Одетый в черное человек внимательно смотрел на него.       - Скажите, господин лекарь, он снова просил яд? - кусая губы, осведомился виконт.       - Да, ваша милость, увы, - сдержанно произнёс медик.       Виконт с досадой покачал головой и с удвоенной энергией принялся крутить кольца на пальцах.       - Каково его состояние?       - Он уже вполне здоров, ваша милость. Может ходить.       - Господин лекарь, я хочу, чтобы вы убедили его не вставать с постели! Он не должен выходить из спальни! Я боюсь… что он что-нибудь с собой сделает!       - Я всё время убеждаю его оставаться в постели, ваша милость, - развел руками врач. - Но осмелюсь заметить, что так долго продолжаться не может. Он всё равно выйдет из спальни, несмотря на все уговоры и запреты.       - Тогда, может быть, - наморщив лоб, словно что-то обдумывая, произнёс виконт, - может быть, у вас есть какое-нибудь... снадобье...       - Снадобье, ваша милость? - поднял брови врач.       - Да, снадобье... Такое, что не причиняло бы вреда здоровью, но вызывало бы... слабость, - виконт пристально посмотрел на врача. - Поймите, я боюсь, что он что-нибудь сделает с собой! Он уже трижды просил у вас яд! Я приказал спрятать все ножи, которые есть в доме! Но если он выйдет и найдет что-то...       - Ваша милость, - вздохнул медик. - Но вы же не сможете держать графа в спальне всю жизнь.       Губы виконта нервно искривились, словно он хотел сказать: "Я cмогу!"       - Хорошо, сударь. Ступайте, - после паузы мрачно произнёс виконт.       Быстрым шагом он прошёл в спальню, где находился Ален. Тот, совершенно одетый, сидел на кровати, взгляд его был неподвижным и унылым. Увидев виконта, он вздрогнул.       - Врач сказал, что вы ещё слишком слабы, вам необходим покой, - неуверенно произнёс виконт.       - Я прекрасно себя чувствую, - сухо ответил Ален. - И...       - Нет! - поспешно прервал его виконт. - Нет! Это обманчивое впечатление, поверьте! Вам опасно двигаться!       Но Ален как будто не слышал его слов, думая о чём-то своём.       - Это вы ведь что-то подмешали мне в вино? - спросил он. – Вы? Не отрицайте!       Виконт молчал.       - Я выпил из кубка, который предназначался барону де Таверне. Вы ведь его хотели отравить, не так ли?       Изумрудные глаза виконта вспыхнули холодным огнём. Он скрестил руки на груди и выпрямился.       - Не отравить. Но сделать невменяемым. На время, - четко проговорил виконт. - Именно так. И не жалею об этом.       Ален молчал, снова уставившись в пустоту.       - Я всё равно расправлюсь с ним! - с вызовом произнёс виконт. - Ему не жить!       Ален поднял голову и посмотрел в глаза виконту.       - Если вы причините ему зло, то я расправлюсь с вами, так и знайте, - произнёс он очень тихо, но таким тоном, от которого у виконта побежали мурашки по коже.       Виконт опустился на колени перед Аленом, потянулся к нему. Ален отпрянул от него, как от ядовитой змеи. И резко влепил виконту пощёчину.       Тот вздрогнул, прижал руку к заалевшей бархатистой щеке и молча опустил голову с золотистыми локонами.       - Я ухожу, - произнёс Ален. - Спасибо вам за то, что спасли мне жизнь. Но лучше бы вы этого не делали.       Виконт обхватил ноги Алена, пытаясь удержать, но Ален с отвращением оттолкнул его.       - Не уходи! – выкрикнул виконт. – Пожалуйста, не уходи!       Но Ален молча вышел из спальни.       Виконт скорчился, его хрупкие плечи затряслись, из груди вырвались рыдания.                                                             ***                                                                               Москва, август 2014 года       Женечка снова был в своей квартире на Хорошёвке. Он лежал на диване, уставившись в потолок. Его охватила апатия. Ему было всё равно. Просто всё равно. Прежде, в критические моменты своей жизни он неизменно становился собранным, решительным, дерзким, даже бесстрашным – порой до безумия бесстрашным. Да, он изворачивался, гнулся, прогибался, но никогда не ломался.       А сейчас он чувствовал себя совершенно сломленным. И знал, что винить в этом некого: он сам себя сломал.       Не было больше цели. Не было будущего. Не было ничего. Только холодная, равнодушная пустота.       Женя, которому было всего 25 лет, теперь чувствовал себя глубоким стариком. Который знает, что ничего уже в его жизни не будет. И который просто ждёт смерти.       Женю покинули все чувства. Даже страх. Страх за себя - единственный страх, который был ему ведом. Хотя... нет, ведь за Олега он тоже боялся. Боялся. Потому и обрушил свой собственный план побега. Вернулся. Лишь для того, чтобы оказаться в проклятой пустоте.       На его живот легла теплая рука. Федька. Верный Федька. О котором он и не думал. Только Федька и остался ему верен. Федька, для которого он не сделал ничего. Даже пальцем не пошевелил. Федька - только Федька - любил его не за что-то, а просто любил.       Женечка скосил глаза на печальную, смазливую федькину мордашку.       - Жень, - робко проговорил тот. - Ну ладно тебе. Всё наладится!       Наладится. Ага, наладится, как же. Нечему больше налаживаться. Потому что ничего не осталось.       - У тебя же есть я, - проговорил Федька, как будто читая мысли Жени. – Хорошо, что ты вернулся.       Женя криво улыбнулся, потрепал Федьку по голове словно комнатную собачонку. Молча кивнул.       Он знал, что надо что-то делать. В конце концов, купить новый авиабилет. Снова ехать в аэропорт. Если Корольков ещё не дал хода уголовным делам, то можно будет проскочить границу. Отсидеться в Европе.       Но Женечка понимал, что никуда уже не поедет. Что у него больше нет ни желания, ни сил.       Жить для себя всегда казалось ему самой простой и единственно верной стратегией. Но эта стратегия привела его в нынешнюю пустоту. Из которой не было выхода. И в которой не было никого. Хотя... был ведь Федька.       Женя снова слабо улыбнулся.       - Федь, полежи рядом со мной, - пробормотал он.       И чуть слышно добавил:       - Хотя бы ты.       Федька послушно юркнул ему под бок. От Федьки исходило тепло, которое понемногу передавалось и Женечке. Измотанная психика понемногу успокаивалась. Женечка проваливался в уютное забытье.       Но из этого забытья его выдернул резкий звук дверного звонка.       - Я посмотрю, кто там, - тут же сказал верный Федька.       - Не надо, - металлическим голосом произнёс Женя, который моментально напрягся как струна. - Я сам.       Словно робот он подошёл к двери. Что, его уже пришли арестовывать? Хм, как быстро!       Но страха не было. И не было желания смотреть в дверной глазок. Кто бы ни стоял за дверью, прятаться бессмысленно. Полиция так полиция.       Женечка распахнул дверь.       На пороге стоял Виктор Корольков и недобро ухмылялся.       - Собирайся, Женечка-ебенечка, - процедил он. - Надо съездить кое-куда.       Женя смотрел в равнодушные глаза Виктора, в которых таилась угроза.       Но снова ему не было страшно.       - Жень, кто там? - выглянул из комнаты встревоженный Федька.       - Неважно. Мне надо отъехать.       - Женя! - испуганно вскрикнул Федька.       - Не переживай, всё в порядке, - мертвым голосом произнёс Женя, вышел из квартиры и закрыл за собой дверь.       - К следователю потащишь? - равнодушно спросил он Королькова.       - К дознавателю, - хмыкнул тот. - Очень многого дознаться от тебя нужно, ебенечка.       У подъезда стоял сверкающий черный джип. Корольков сел за руль, Женя - рядом.       Он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. А открыл их уже на окраине Долголобнинска.                                                             ***                                                                               Версаль, август 1784 года       Подойдя к двери дома, в котором жил Филипп, Ален остановился и замер. Он пытался собраться с духом. Но тщетно. Сердце бешено колотилось, словно готово было выпрыгнуть из груди. Голова кружилась. Ален до сих пор чувствовал слабость. Но хуже этой слабости было отвращение к самому себе.       "Филипп... Филипп... Почему ты меня не убил там, в саду?"       Ален знал ответ на этот вопрос: Филиппу помешал Эжен.       "Но всё равно, ты должен был добить меня. Должен был!"       Ален не кривил душой. Ему действительно хотелось умереть. И он умрёт. Умрёт. Потому что жить он больше не сможет.       Не сможет жить с таким позором.       Да, пусть на самом деле публичного позора как такового не было. Просто разлетелась по Версалю сплетня о том, что барон де Таверне застал свою сестру и графа де Шарни в пикантной ситуации и в ярости ударил графа кинжалом. И что якобы там присутствовала и королева. Во всяком случае, именно так утверждалось в памфлетах, разлетевшихся по Парижу. Но памфлетистов и сплетников больше интересовала королева, чем банальная интрижка графа де Шарни с мадемуазель де Таверне, пусть и приведшая к поножовщине.       Дело было не в сплетнях. А в том, что Ален не знал, как смотреть в глаза Филиппу. И Анне. Ей - в первую очередь.       Но все же он обязан прийти. Попросить прощения, хотя, конечно, и не получит его. А потом он умрёт. Пуля, яд, удар кинжалом в грудь. Какая разница!       Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть. Последнее испытание. Точнее, последняя пытка.       Ален прижал руку к груди, пытаясь унять сердцебиение. Набрал в легкие побольше воздуха и взялся за дверной молоток.                                                             ***                                                                               Москва, август 2014 года       - Фил, - выдохнул Олег, безвольно откинувшийся на спинку пассажирского сиденья автомашины, - Фил, ну не могу я. Не могу! Только не сейчас!       Филипп, сидевший за рулем, ничего не ответил.       - Я не смогу ей в глаза смотреть! - продолжал Олег. - Ну какого хера ты меня вытащил? Я...       - ...последняя буква в алфавите, - отрезал Филипп.       Олег молча стиснул зубы.       - Ты мне всегда настоящим мужиком казался, а сейчас скулишь и причитаешь как баба, - презрительно заметил Филипп. - Может, ещё и слезу пустишь? Салфеточки для соплей в бардачке лежат, если что.       Олег не отреагировал. Он продолжал молчать. Но через некоторое время произнёс:       - Фил, останови тачку.       - Хер тебе.       - Останови, я сказал!       - Что, Шарин, ссышь?       - Да! Ссу! Кипятком! – Филипп с изумлением уловил в голосе Олега истерические нотки, каких прежде никогда не слышал. - На кой хер ты меня к ней везёшь? Она-то хочет вообще меня видеть?? Я же для неё хуже... блядь, да сам не знаю хуже чего или кого!       - А ты ещё поистери, поистери, бабонька, - процедил Филипп.       - Твою мать! – зло выдохнул Олег и снова откинулся на спинку кресла.       - Зачем?? Ну вот зачем мы к ней едем? – спросил он после минутного молчания.       - Перетереть кое-что надо.       - Что перетереть? Что??       Олегу казалось, что он сходит с ума. Когда Филипп появился на пороге его квартиры, он ожидал чего угодно: ругани, мордобоя, заявлений о том, что всё кончено... Но не этой странной, сухой, собранной деловитости. Как будто Филипп наглухо закупорил все чувства. Это казалось чем-то немыслимым. Невозможным. Но именно это имело место быть. И это, если честно, пугало Олега.       - Что перетереть? - повторил он. - Фил, о чем речь??       Филипп неожиданно дал по тормозам, резко свернул на обочину.       - Ты охренел? – от неожиданности вскрикнул Олег.       - Аня беременна, - произнёс Филипп, повернувшись к Олегу и глядя ему прямо в глаза.       Тот застыл, открыв рот.       - Что? – внезапно охрипшим голосом переспросил он.       - Что слышал, - буркнул Филипп.       Олег помотал головой, захлопал глазами.       - И? - спросил он растерянно.       Филипп посмотрел на него нечитаемым взглядом и промолчал.       - Господи... - выдохнул Олег. - Господи...       Весь мир для него как будто полетел вверх тормашками.                                                             ***                                                                               Версаль, август 1784 года       - Я знаю, что недостоин вашего прощения, сударыня, но все-таки прошу его, - Ален стоял на коленях перед Анной, опустив голову.       Слова он произносил монотонно, безо всякого выражения.       Анна выглядела спокойной, даже холодной. Только руки нервно теребили батистовый платок.       - У меня нет выбора, граф, - голос ее был таким же монотонным, как голос Алена. - Я обязана простить вас. Ибо вы не понимали, что делали. Вы не принадлежали себе. И в этом не было вашей вины.       Ален ещё ниже опустил голову.       - Да, - сказал он. – Пусть моей вины не было. Но я причинил вам зло, которое... легло на меня позором. И этот позор уже ничем не смоешь. Я...       - Довольно, граф, - болезненно поморщилась Анна. - Мне слишком тяжело об этом думать. А тем более говорить.       - Простите, сударыня.       Филипп, стоявший у стены со скрещенными на груди руками, молча наблюдал за этой сценой. Когда Ален пришёл, он не подал ему руки, ни сказал ни слова. Просто угрюмо смотрел. Ален, впрочем, и не пытался с ним заговорить.       Но теперь Филипп выступил вперед.       - Сестра, - голос его звучал твердо и властно. - Скажи ему. Я требую.       Анна бросила на него быстрый взгляд, полный боли. Филипп поджал губы.       Воцарилось молчание. Ален по-прежнему стоял на коленях, опустив голову. Ему казалось, что он стоит на эшафоте, и хотелось только одного: скорее ощутить спасительный удар топора палача, чтобы эта пытка, наконец, закончилась.       - Прошу вас, граф, встаньте, - проговорила Анна чуть дрогнувшим голосом.       Ален поднялся с колен, но стоял, по-прежнему не поднимая глаз.       - С вашего позволения я уйду, сударыня, - проговорил он тихо. – Я прекрасно понимаю, как отвратителен вам. И вы меня больше не увидите, поверьте.       - Нет, вы не уйдете, - раздался голос Филиппа, в котором звенел металл. - Вы должны кое-что узнать.       Ален бросил на него быстрый взгляд. Но Филипп смотрел куда-то в сторону, по-прежнему скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок. Даже сейчас Ален им невольно любовался. Он любил Филиппа. Любил. Хотя и понимал, что между ними всё кончено.       - Сестра, - холодно произнёс Филипп. - Говорите же.       - Филипп, - прошептала Анна.       Было видно, что ей тяжело, что она не хочет ничего говорить, что...       - Я жду ребенка, граф, - выдохнула она.       - Что? - пролепетал Ален. - Что вы сказали, су... сударыня?       Он потрясенно смотрел на молодую женщину.       Анна же внезапно обрела спокойствие и уверенность, словно сказанное избавило её от мучительных переживаний.       - Мне кажется, я достаточно ясно выразилась, граф. Я жду ребенка.       - Боже мой! - выдохнул Ален. - Боже мой!       Он приложил руку ко лбу, пытаясь собраться с мыслями, растерянно взглянул на Филиппа, а тот буквально прожёг его взглядом, полным презрения, ненависти и... чего-то ещё.       Ален снова опустился на колени перед Анной. Но тут же поднялся: бледный, но уже странно спокойный.       - Сударыня, - произнёс он. - Я стал пусть и невольным, но всё же виновником того... что произошло. Я уже сказал, что это мой позор. Ничем не смываемый позор. Но… ещё большим позором и трусостью было бы… было бы сейчас отойти в сторону. Или просто уйти. Из этого мира. Сударыня, я готов сделать всё, чтобы ваша честь осталась незапятнанной.       Филипп сделал шаг вперед.       - Ты больше не должен даже касаться моей сестры! - угрожающе произнёс он.       - Я готов, - тут же отозвался Ален, глядя ему прямо в глаза. - Я сделаю так, как скажет мадемуазель де Таверне.       Их взгляды скрестились. И взгляд Алена был неожиданно твердым и уверенным, как у человека, который принял для себя важное решение. Филипп невольно отвел глаза, нахмурился и снова скрестил руки на груди.       - Сударыня, - обратился граф к Анне. - Я понимаю, что вызываю у вас только презрение и даже отвращение. Иного и быть не может. Увы. Я не пытаюсь загладить свою вину перед вами, это сделать невозможно...       - Граф, прошу, прекратите, - тихо и устало сказала Анна. - Сколько можно твердить одно и то же! В том, что произошло, не было вашей вины. Я это вам уже говорила и снова повторяю.       - Тем не менее, - горячо возразил молодой человек. - Тем не менее. Этот кошмар навсегда останется со мной.       - Ты даже не вызвал на дуэль этого чертова виконта! – снова вмешался Филипп. - Вместо этого ты лежал в его спальне!       Глаза Алена сверкнули. Он улыбнулся, как будто говоря: "Вот почему ты так бесишься!"       - Вы тоже не вызвали его на дуэль, барон, - произнёс он с холодной сдержанностью.       - Я это сделаю, - отчеканил Филипп. – Можете даже не сомневаться.       Ален равнодушно пожал плечами, словно говоря: "Поступай как хочешь".       Филипп заскрежетал зубами.       - Сударыня, - продолжал Ален, снова обращаясь к Анне. - Мой долг - уберечь вас от бесчестья. И тем самым хотя бы частично искупить свою вину. Мадемуазель, я не предлагаю вам свое сердце, это было бы лицемерием с моей стороны. Но я предлагаю вам свою руку. Дабы ваше имя осталось незапятнанным. И чтобы наш общий ребенок был рожден в законном браке.       Анна вскинула взгляд на Шарни, словно пытаясь прочесть его тайные мысли. Но взгляд молодого человека был чист и ясен.       В глазах Филиппа как будто мелькнула радость, но тут же исчезла. Он снова помрачнел и угрожающе произнёс:       - Я уже говорил, что ты не должен касаться моей сестры.       - Я и не собираюсь, - кротко отвечал Ален. - Совсем не собираюсь, ибо... просто недостоин этого.       - Граф, поверьте, я не держу на вас зла, - снова заговорила Анна. - Но вы должны понять: одним своим видом вы напоминаете мне о том, что произошло. И это ужасно. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь с этим примириться...       - Сударыня, поверьте, я вовсе не собираюсь докучать вам своим присутствием, - сказал Шарни. - Мы будем супругами лишь формально. Я сделаю всё, чтобы не попадаться вам на глаза месяцами... годами... никогда, в конце концов!       Воцарилось молчание. Граф напряженно смотрел на Анну, ожидая ее ответа. Анна смотрела куда-то в пустоту. Филипп переводил пылающий взор с Алена на Анну.       Наконец, Анна произнесла с горькой усмешкой:       - Разве у меня есть какой-то выбор? Благодарю, граф, за то, что предоставили мне такую возможность. Я ею воспользуюсь.       Филипп открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Анна остановила его быстрым взглядом. Тот так и остался стоять с открытым ртом.       Граф преклонил колено перед Анной.       - Сударыня, клянусь, что я не прикоснусь к вам никогда без вашего позволения. За исключением неизбежных моментов во время брачной церемонии. Клянусь, я...       - Не стоит, граф, - остановила его Анна. - Я верю вам. Верю. А сейчас... прошу вас, идите. И ты, Филипп, тоже иди. Мне нужно побыть одной.       Она закрыла глаза.       Ален встал и, не глядя на Филиппа, вышел из комнаты. Тот последовал за ним.       Они остановились в полутемной передней.       Ален прислонился к стене, устало глядя на Филиппа.       - Ты ведь всё понимаешь, - проговорил он тихо.       - Да, - обронил Филипп.       - Почему тогда?       Филипп молчал.       - Иначе нельзя.       - Всё из-за того, что я эти дни провёл у него?       Глаза Филиппа сузились, лицо стало хищным. Он промолчал.       - Я оказался в его доме не по своей воле, - устало продолжал Ален. – Ты же знаешь. Он...       - Я знаю.       - У нас с ним ничего не было.       Филипп молчал.       - И что теперь? - спросил Ален.       - Он поплатится. За тебя. И за Анну, - холодно произнёс Филипп.       - А я? - с горьким сарказмом осведомился Ален.       - Ты... ты... - Филипп запнулся. – Я не знаю! Я … я хотел бы убить тебя. И затем убить себя.       - Наверное, - задумчиво кивнул Ален, - наверное, я был бы только благодарен тебе за это.       Он было потянулся к Филиппу губами, но остановился. А затем молча вышел из дома.       Филипп прислонился к стене, стукнул по ней кулаком и зарычал.                                                                   ***                                                                               Москва, август 2014 года       Когда Олег, совершенно раздавленный и потерянный, вошёл в комнату, Аня сидела в кресле. Увидев его, она встала, но тут же снова села. На её лице не было никаких чувств. Филипп прислонился к стене, скрестив руки на груди, и угрюмо наблюдал за происходящим.       Олег покраснел как рак. Он открыл рот, словно пытаясь что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова. Сердце снова забилось часто-часто, он невольно прижал руку к груди.       - Садись, - тихо сказала Аня.       Голос её был спокойным, вид - усталым.       Олег сделал шаг к стулу, но остановился.       - Аня, - хрипло выдавил он. - Аня... я...       - Олег, не надо, - быстро сказала Аня. - Мы все знаем, почему это произошло.       Эти слова не принесли Олегу облегчения. Скорее наоборот. В груди снова заломило. В больнице ему прописали таблетки, но Олег не был готов принять лекарство на глазах у Ани и Филиппа. Ему не хотелось, чтобы те подумали, будто он пытается давить на жалость. Он поднял руки, словно в знак того, что сдаётся, и покачал головой. Затем скрестил руки на груди. Затем сложил их замком.       Его жестикуляция была нервной, бессмысленной, хаотичной. Олегу просто надо было что-то делать. Сейчас он больше всего хотел выскочить из квартиры. Через дверь. Или даже через окно.       - Олег, да сядь уже, - голос Анны неожиданно зазвучал резко. - Сядь и не психуй так! Видишь, я же не психую. А ты что?       Олег послушно сел. Он отчаянно пытался взять себя в руки. Но не получалось. Он с горечью подумал, что во время чрезвычайных ситуаций в воздухе ему до странности легко удавалось сохранять хладнокровие. А сейчас... Сейчас он чувствовал стыд и панику. И вину. Сейчас он куда охотнее оказался бы за штурвалом терпящего бедствие самолета, чем стоять здесь, перед женщиной, которую он…       - Фил сказал мне... - ляпнул он, чтобы сказать хоть что-то.       И глупо заморгал. Понимая, что выглядит жалко и оттого злясь на себя ещё больше.       Аня молча кивнула.       И этот молчаливый кивок вдруг вернул Олегу если не уверенность, то относительное спокойствие.       - Аня, что ты решила? - спросил он окрепшим голосом.       - Я... – пожав плечами и глядя в сторону, проговорила Аня. - Я не буду делать аборт. Врачи сказали, что в случае аборта я уже не смогу больше рожать. А я хочу ребенка.       Олег молчал. Филипп тоже.       - Тем более, ты - не чужой мне человек, - добавила Аня с непонятной улыбкой снова глядя в сторону.       - Я... я... рад. Наверное, - растерянно пробормотал Олег. - Нет, я действительно рад! Но...       - Без «но», - произнесла Аня. - Просто вот так.       - Слушай, я готов официально признать ребенка своим, - торопливо проговорил Олег фразу, которую он заготовил и прокручивал в голове, когда ещё ехал в машине с Филиппом.       Аня молча кивнула и чуть улыбнулась.       - Если хочешь, можем и зарегистрироваться, - неуверенно добавил Олег.       Аня скептически пожала плечами и промолчала.       - Я готов, - эти слова Олег произнёс уже твёрдо. - Я готов! Потому что...       Он замолчал. Аня и Филипп тоже молчали.       - Ну, я пойду, пожалуй, - тихо сказал Олег и поднялся со стула.       - Нет, - сказала Аня. - Останься.       Олег смотрел на неё так, словно не понимал, что именно она сказала.       - Останься, - повторила Аня. - Надо жить дальше.       - Но ты... ты меня...       - Нет, не боюсь, - с сарказмом сказала Аня. - Через всё надо пройти. И, раз уж это случилось, то и через это тоже. Понимаешь?       Олег взглянул на Филиппа.       - Ань, мы с ним выйдем на пару минут, поговорим, о'кей? - мрачно буркнул тот.       - Только без рукоприкладства, ладно? – устало сказала Аня. – Ещё этого не хватало!       Филипп пожал плечами, словно говоря «это уж как получится». Олег выдавил из себя жалкое подобие улыбки.       На самом деле он был готов и к мордобою. С Авериным никогда нельзя было быть в чем-то уверенным.       Олег думал, что они выйдут на лестничную клетку, но Филипп свернул в комнату, в которой они жили вдвоем последние месяцы. Олег остановился на пороге. Он был уверен, что больше никогда не окажется в этой небольшой, скромно обставленной комнате. В которой они были так счастливы. Были.       - Ну, и чё встал как изваяние? - недовольно буркнул Филипп. - Заходи. И дверь закрой поплотнее.       Олег улыбнулся при мысли о том, что Филипп сейчас всё-таки набьет ему морду. Он даже не собирался сопротивляться. Потому что лучше избиение, чем вот это невыносимое напряжение, висящее в воздухе.       Олег стоял перед Филиппом, совершенно распахнутый, ожидая удара.       - Как сердце? - спросил Филипп, глядя на него исподлобья.       - Да нормально... вроде, - растерянно сказал Олег. - Сейчас вроде. Нормально. Но нужно обследование.       - Знаешь, - Филипп наморщил лоб, словно пытаясь сформулировать какую-то мысль, - а ведь это твое сердце тебя спасло.       Олег недоуменно посмотрел на него.       - Я бы тебя там в сортире забил бы насмерть, - угрюмо пояснил Филипп. - Если бы ты не свалился с приступом словно мёртвый. Я тогда подумал, что убил тебя. И… испугался. Несмотря на… на.       Олег криво улыбнулся, как будто говоря: "Извини, вот так уж вышло".       - Анька тоже тебя спасла. Она хоть и в истерике билась, но голову не потеряла. Запретила ментов вызывать. Зато заставила скорую вызвать. А я... я… Черт, если б не она! Я б убил тебя всё-таки, - Филипп стиснул зубы и покачал головой.       - Ну и убил бы, - тихо сказал Олег. – Я, может быть, даже спасибо сказал бы тебе. С того света.       - А ещё я сон свой тогда вдруг вспомнил, - неожиданно ляпнул Филипп. - Ты ведь тоже такой видел? – он пристально посмотрел на Олега.       - Наверное, видел, - неуверенно пожал плечами тот.       - Я просто не хочу быть таким мудаком как он, - буркнул Филипп. - И не хочу, чтобы ты тоже был мудаком. Как тот... ну. ты понял. Ситуация пиздец просто. Но... Анька ребенка хочет рожать.       - Я же сказал: я готов...       - Да слышал я! Слышал. Но я не о том сейчас.       - А о чем? - растерянно спросил Олег.       - О нас с тобой, дятел! О нас!       - Я люблю тебя, - вырвалось у Олега. - Хочешь, морду мне набей. Всё равно люблю.       Филипп вдруг шагнул к нему и впился поцелуем в его губы. Так они стояли минуту, две, больше… Не отрываясь друг от друга. И ледяная тьма кошмара, стыда, боли, разделившая их, стремительно таяла. Но ещё не уходила.       - Возьми меня, - вдруг прошептал Олег. - Хочешь - жестко. Безо всякой жалости. Чтоб мне было больно. Чтоб мне было страшно.       - Хочу, - произнёс Филипп. - Но не буду.       - Почему?       - У тебя с сердцем не норм.       - Я что, по-твоему, инвалид?       - Да хрен тебя знает. Сначала к доктору.       - Сука, - прошептал Олег, чуть улыбнувшись.