Пришельцы из сновидений

                                                                        Долголобнинск, август 2014 года       Женя Анисимов и Виктор Корольков стояли друг перед другом в комнате, где из мебели был лишь старый, обшарпанный стол, два ветхих стула и сервант с треснувшим стеклом, за которым сиротливо пылились чашки.       Это была та самая квартира в доме на окраине Долголобнинска, где уже не раз проходили конфиденциальные встречи Женечки с Корольковым.       - Ну, и зачем ты меня снова в эту дыру приволок? - апатично спросил Женечка.       - А ты что-то совсем нынче скис, ебенечка, - ухмыльнулся тот. - Не вижу блеска в блядских глазках.       - Тебе-то что до моих глазок, - вяло огрызнулся Женечка. - Или решил ориентацию сменить? Бабы надоели?       - А ты борзым стал, как я посмотрю. И зря. Очень зря.       Женечка равнодушно молчал.       - Что ж до аэропорта не доехал? - издевательски прищурился Корольков. - С полпути вдруг свернул?       Женечка прищурился, но снова промолчал.       - К своему лётчику небесного цвета в больницу рванул, ага. Знаю, - понимающе кивнул Корольков.       - Тебя не ебёт!       - Вот это верно. Не ебёт ни хуя. Впрочем, даже если бы ты до аэропорта и добрался, улететь тебе не дали бы. Мои люди за тобой следили. Перехватили бы еще на парковке, в машину усадили и сюда доставили.       Женечка вздрогнул. Но постарался сохранить равнодушный вид.       - Ну, как видишь, я не улетел, - пожал он плечами.       - И правильно сделал. Хороший мальчик. А сейчас мы с тобой будем делать домашнее задание.       - Ничего я с тобой делать не буду, - процедил Женечка.       - Не расстраивай меня, малыш. Я ведь и разозлиться могу.       - Ах, товарищ прапорщик, вы всё обещаете да обещаете, - ехидно процитировал Женечка фразу из пошлого анекдота.       Корольков криво улыбнулся, но глаза его оставались холодными.       - Я тебе обещал пиздец, если ты не выполнишь мои требования. Не утопишь Артюхина, Аверина и Шарина. И теперь тебе пиздец, - в голосе Королькова зазвучала угроза. - Вопрос лишь в его масштабе. Значит, лови и втыкай в свои уши пидорские всё, что я тебе скажу.       Женечка презрительно выпятил нижнюю губу, но промолчал.       - Итак, - продолжал Корольков. - Прямо отсюда мы с тобой поедем к следаку. По делишкам в "Норд аэро" уже дело заведено. И тут без вариантов: ты поедешь. Заартачишься – силой отволоку. Ты меня знаешь. А вот выйдешь ли ты от следака под подписку о невыезде или же тебя как обвиняемого возьмут под твои рученьки белые, да засунут жопку твою круглую в камеру, где эту жопку и оприходуют по полной - вот тут возможны варианты. И эти варианты, педик ты мой гламурный, лишь от тебя зависят. И жопка твоя трусливая, надеюсь, правильный ответ тебе подсказывает.       Женя сжал кулаки. Апатия сменилась тошнотным страхом. Он вдруг ясно представил себе, как оказывается в грязной камере с рецидивистами, гопниками... Нет. Нет!       Корольков внимательно сканировал его лицо пустыми, безжизненными, словно видеокамеры, глазами. Он усмехнулся, верно угадав, что происходило в душе Женечки.       - Короче, если хочешь сберечь свою жопку, дашь следаку нужные показания. Вот, смотри. - Корольков протянул Жене файл с листами бумаги. - Здесь что-то вроде тезисов, которые ты должен озвучить. Можешь следаку их прямо с бумаги и зачитывать. Дескать, заранее подготовился, явился с чистосердечным признанием, надеешься на снисхождение и всё такое. И тогда останешься на свободе, а потом условным сроком отделаешься. Бери, бери, учи урок, ебенечка.       Женечка, не скрывая брезгливости, взял файл.       - И о чём там? - спросил он угрюмо. - Ты можешь мне хоть в двух словах сказать-то?       - Там - твои показания. О махинациях, в которых ты Артюхину помогал. О нарушениях закона, которые Аверин допускал на посту шефа службы безопасности: незаконная прослушка, слежка за конкурентами, пособничество в мошенничестве...       - Показания-то ложные, так ведь, - произнёс Женечка даже не вопросительно, а утвердительно.       - Ну, насчет твоих с Артюхиным делишек - в них почти всё правда. Как вы бабло выводили через подставные конторы, липовые контракты заключали, как ты откаты нужным людям заносил. А вот насчет Аверина... Ты ж не хочешь, чтобы он на свободе оставался, верно?       Женя скривил губы и промолчал.       - Ну вот и ладушки, - ухмыльнулся Корольков.       - А Олег? - после паузы спросил Женя. - Его ты с какого боку-припёку хочешь...       - А слишком борзый он, этот твой голубой лётчик, - криво улыбнувшись, заявил Корольков. - Под ногами мешается, отказывается сотрудничать, да ещё и хамит при этом. А за базар ответ держать надо, сам понимаешь.       - Он пилот, - дрогнувшим голосом сказал Женя.       - Пилот-ебоглот, - отрезал Корольков.       - Да что ты на него навесить хочешь?? Он вообще не при делах!       - А ты читай свои чистосердечные признания. К беседе со следаком полезно подготовиться.       Женя метнул ненавидящий взгляд на Аверина и стал бегло просматривать бумаги. И снова его одолевал холодный, липкий страх. Корольков не врал: финансовые махинации, в которых был замешан Женя, в этих показаниях были изложены вполне правдиво и весьма подробно. Впрочем, здесь говорилось далеко не обо всех махинациях. Но и того, что было изложено, наверняка будет достаточно для того, чтобы Женечка сел надолго... И он понимал, что эти данные Корольков может слить следствию и без его участия. Вот тогда Женя точно условным сроком не отделается. Он нервно отёр холодный пот, струившийся со лба.       - Ну ладно - я, - сказал он устало. - Но Артюхина тебе зачем топить? Он же твой человек.       - Потому что время пришло, - флегматично изрёк Корольков. - Всю эту херню с контрафактными запчастями и пилением бабла скрыть уже не получится. Надо, чтобы кто-то ответил. Вот Артюхин и ответит. А новый чел, которого в его кресло посадят, будет делать то же самое. Спокойно и без шума. Пока и его срок не придёт.       Женечка мысленно выругался и принялся читать показания, состряпанные против Филиппа Аверина. Тут ему было ясно, что на 99% они шиты белыми нитками. И что Себенцов при желании снова Аверина отмажет. Да и не хотелось Женечке после всего случившегося снова кидать Аверину подлянку. Да, он по-прежнему ненавидел Филиппа. Но теперь у него в душе возник непонятный, почти мистический страх: ему стало казаться, что любой его удар по Филиппу неизбежно примет на себя Олег. Женя помнил о своих снах. Которые в последнее время посещали его едва ли не каждую ночь. И ему было страшно при мысли о том, что повторится всё то, что произошло 230 лет назад... Он не хотел этого.       Впрочем, Королькову, который внимательно за ним следил, Женя так ничего и не сказал.       Он перешел к чтению показаний на Олега Шарина. И тут Женю затрясло. Потому что он должен был обвинить Олега ни много ни мало, как в причастности, к организации поставок контрафактных запчастей.       - Ну что за хрень? - Женечка посмотрел на Королькова круглыми глазами. - Да Шарин сам же против этого выступал! Он орал на всех углах, что типа нельзя эти запчасти закупать...       - Специально вопил, вымогал себе откат у руководства. Так и скажешь: вымогательство, - хмыкнул Корольков. - А ещё дашь показания о том, что он контрабанду ввозил из-за бугра. Наркоту.       - Да это вообще бред! Тут ни одного доказательства нет!       - Доказательства найдутся. И свидетели помимо тебя тоже найдутся. Твое дело - дать показания.       Женечка побагровел.       - Ты ебу дался, Корольков?? Я... Я... чтоб я такое против Олега... Да ты охренел??       - А мне сдаётся, это ты охренел, Женечка-ебенечка. Ты ж на днях лично своему пилоту-спермоглоту наркоту в водяру набухал, так что он чуть ласты не склеил. Думаешь, я не знаю? Ещё как знаю! А что ж теперь вдруг выебываешься? Жалко пилотишку что ли стало??       - Ты, блядь, ни во что не въезжаешь, Корольков, - едва ли не прорычал Женя, сжимая кулаки.       - Зато ты вот-вот въедешь, да так, что ещё много лет не выедешь... за ворота зоны, - глядя на Женю тяжелым взглядом процедил Корольков.       - Я ничего... никаких показаний на Олега давать не буду! Я тебе уже говорил однажды...       - Можешь не давать, - пожал плечами Корольков. - Без твоих показаний тоже можно обойтись. Ты пойми: твоему летчику любимому хана. Я борзости не прощаю.       - Оставь Олега в покое! Я тебе уже говорил...       - Да мне насрать, что ты говорил. И учти: у тебя отсюда один выход - к следаку. Сам не поедешь, так я тебя отвезу.       - Оставь Олега в покое! - Женечка тяжело дышал, с бешенством глядя на Королькова. - А то смотри, я и на тебя могу показания дать. И тебе мало не покажется.       - Ты? На меня? - Корольков едва не задохнулся. - Да ты что вякаешь, очко разъебанное?? Я ж тебя с говном смешаю, педик гнойный!       Он схватил Женечку за горло, но тот с неожиданной силой дал ему в пах.       С матерным воплем Корольков согнулся, но не выпустил Женечку из рук. Вместе они повалились на пол. Корольков был куда сильнее Женечки, к тому же отлично владел приёмами рукопашного боя, но изнеженный юноша внезапно проявил прыть: он извивался, брыкался и даже кусался, не давая Королькову взять себя в захват. Наконец, он умудрился впиться зубами противнику в запястье. Корольков матерился, наносил Женечке удары в пах, но тот лишь крепче сжимал запястье в своих зубах. Наконец, Корольков выдрал запястье из зубов Женечки, ударил его в солнечное сплетение, отчего Женечка согнулся, а Корольков продолжал бить его ногами.       Женечка скулил, а под конец издавал только булькающие звуки. Корольков же потерял всякий контроль над собой.       - Уебошу, пидора гнойного! - рычал он.       Наконец, он в ярости схватил старый, рассохшийся стул и со всей силы хрястнул им Женечку, скорчившегося на полу. Ножка древнего стула отломилась, оставшись у Королькова в руке. Он непонимающе посмотрел на нее, отбросил, с ненавистью глядя на Женечку. После чего плюнул ему в лицо, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу.       - Пизда тебе, - не оборачиваясь бросил он. - Теперь пизда. Сдам со всеми потрохами. На зоне визжать будешь как свинья, когда тебя опускать начнут.       Женечка открыл глаза. Взгляд его упал на отломившуюся ножку стула с острым сколом. Он протянул руку и схватил её. Да, он знал, что всё это бесполезно. Что ничего он этой ножкой Королькову не сделает. Это был лишь жест отчаяния, не более.       Корольков, наконец, повернулся к Женечке.       - Вставай, педрила, - прошипел он. - Если не хочешь, чтобы я тебя уебошил окончательно! Ну! - крикнул он, видя, что Женя не двигается. - Ну, давай! Кому сказал!       Он наклонился к Женечке, чтобы схватить его за руку и заставить подняться, когда тот с быстротой молнии и не глядя нанес Королькову удар острым сколом ножки. Женечка никуда не метил, это был лишь рефлекторный жест, не более. Но скол вошел в горло, в яремную вену. Корольков всхрапнул, схватился за рану, а Женечка нанес ему еще один удар, и еще - зло, остервенело... Из шеи Виктора уже хлестала кровь, а Женечка все бил и бил...       Наконец, Корольков захрипел и как куль свалился на пол. Женечка ошалело смотрел на него, кусая губы. Затем перевел взгляд на окровавленную ножку стула.       Взгляд его стал осмысленным. И в нем не было ужаса. Женя лихорадочно что-то обдумывал.       Он бросился на кухню, взял салфетку и тщательно стер отпечатки своих пальцев с орудия убийства. Затем схватил файл со своими несостоявшимися показаниями, вынул из кармана Королькова ключи от автомобиля и ринулся прочь из квартиры, оставив мертвое тело лежать на полу во все увеличивающейся луже темной крови.                                                             ***                                                                                     Версаль, август 1784 года       Филипп взялся за дверной молоток в форме львиной головы и требовательно застучал в дверь элегантного особняка виконта д'Анси.       Дверь отворил смазливый лакей с накрашенными ресницами и губами. Филипп бросил на него презрительный взгляд.       - Я барон де Таверне. И желаю немедленно видеть виконта д'Анси, - не терпящим возражений тоном заявил Филипп.       - Сожалею, господин барон, но его милость никого сейчас не принимает.       - Меня ему придётся принять, - отрезал Филипп и, решительно оттеснив опешившего слугу, вошёл в дом.       Никогда прежде ему не доводилось бывать в доме виконта, и сейчас Филипп был поражен той роскоши, в которой жил изнеженный интриган и вертопрах. Повсюду были гобелены, шелковые обои, великолепные ковры, дорогая мебель, позолота. Изысканные интерьеры особняка юного виконта сделали бы честь самому королевскому дворцу.       Филипп с досадой поморщился. Нет, он не завидовал. Но ему вдруг стало обидно при мысли о том, что одни, как, например, он сам, вынуждены годами расплачиваться по чужим долгам, отказывая себе почти во всём, а другие живут припеваючи, да ещё и занимаются при этом грязными делишками.       И Филипп вдруг подумал, что смутьяны, настраивающие народ против королевской власти, не так уж и неправы. Хотя сам он, будучи аристократом до мозга костей, всегда относился к носителям подобных идей с ненавистью и презрением.       Между тем на звук его тяжелых шагов из глубины дома вышел сам виконт. Филипп невольно поразился перемене в облике этого юноши. Всегда элегантный, тщательно одетый, причесанный, выхоленный, усыпанный драгоценностями и напоминавший своим видом переодетую в мужской костюм девушку, виконт на этот раз выглядел растрепанным, его красивое лицо, за которым он всегда тщательно ухаживал, осунулось, стало болезненно бледным, глаза покраснели, под ними залегли темные круги. Тем не менее, увидев барона, он немедленно принял надменный вид и высокомерно произнёс:       - Что это значит, сударь? С какой стати вы врываетесь в мой дом, словно в трактир?       - Потому что пришла пора вам ответить за всё, виконт, - процедил Филипп.       Губы виконта искривились не то в презрительной, не то в горькой усмешке.       - Вот как, - медленно произнёс он. - Ответить за всё! Какие громкие слова, барон.       - Возможно. И следующие мои слова будут ещё громче: вы - бесчестный человек, низкий и подлый интриган, клеветник и лжец. Вы - вор и государственный изменник. И ещё вы - отравитель.       - Отравитель, - виконт снова усмехнулся и провел рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть с себя усталость. - Черт возьми, барон, единственное, о чём я сожалею, так это о том, что вино из кубка, предназначавшегося вам, выпил граф де Шарни. Увы. Насмешка судьбы!       - Мерзавец! - глухо произнёс Филипп, которого уже трясло от ярости.       - Соглашусь с вами, - равнодушно заметил виконт. - Но и вы, барон, тоже мерзавец. Вы едва не убили человека, которому клялись в любви. Едва не убили графа де Шарни, даже не попытавшись ничего понять!       - И в этом повинны вы! – вскричал Филипп. - Вы! Если бы вы не подмешали в вино то чёртово снадобье...       - ...то случилось бы ещё что-нибудь, что заставило бы вас поднять руку на графа, - голос виконта вдруг обрел силу. - Такова ваша природа, барон. Вы недостойны любви графа!       - Это вы недостойны его любви! - в глазах Филиппа сверкнула молния.       - Может быть, - теперь голос юноши походил на змеиное шипение. - Может быть, я и недостоин. Но я уж точно люблю графа сильнее, чем вы! Вы дважды едва не убили его! А я дважды его спасал! Так кто же из нас больше достоин его любви: вы или я?? Вы ослеплены своей гордыней! Даже сейчас она мешает вам простить графа, хоть он и ни в чем не виноват!       - Не вам судить! – прорычал Филипп. - И я пришёл сюда не для того, чтобы слушать ваши поучения, как мне вести себя с графом! Я пришёл для того, чтобы скрестить с вами шпагу. И это ещё много чести для вас, ибо вы - низкий подлец, недостойный носить звание дворянина!       - Не вам судить! - в тон Филиппу отвечал виконт. - Вы - жалкий глупец, солдафон, которому следует жить в убогой провинциальной казарме, а не при королевском дворе!       - Итак, сударь, вы принимаете мой вызов? - процедил Филипп.       - Вызов? - виконт дерзко вскинул голову и прищурился. - Вы прекрасно знаете, что являетесь куда более искусным фехтовальщиком, чем я. И что дуэль между нами будет на самом деле хладнокровным убийством. Бесчестным и подлым.       - Не смешите меня! Шпагой обязан владеть каждый дворянин, - отчеканил Филипп. - И не моя вина, что свои усилия вы направили не овладение этим благородным искусством, а на искусство плести интриги, воровать, клеветать и отравлять.       - Вы – просто мужлан! - с ненавистью выплюнул виконт.       - Мне кажется, вы трусите? - насмешливо осведомился Филипп.       В глазах виконта и впрямь читался страх.       - Мужлан! - повторил виконт. - Вы недостойны того, чтобы я скрестил с вами шпагу!       Филипп презрительно рассмеялся.       - Конечно, отмычка и яд для вас куда привычнее. Итак, слушайте меня внимательно, сударь. Если вы откажетесь со мной драться, я прилюдно сообщу об этом всему королевскому двору. И дам вам пощёчину. Тоже прилюдно. Тогда выбора у вас не останется.       - Что ж, я не против, - виконт скрестил руки на груди и вызывающе улыбнулся.       - А! - произнёс слегка озадаченный его реакцией Филипп. - Кажется, сударь, вы хотите выиграть время? Надеетесь успеть совершить ещё какую-нибудь подлость, которая позволит вам спасти свою драгоценную шкуру? Например, снова оклеветать меня, дабы я оказался за решеткой? Или опоить меня чем-нибудь? Что ж, в этом вам нет равных, охотно признаю. Но я не дам вам времени, даже не надейтесь. Мы будем драться здесь и сейчас.       - Прямо в моем доме? - кусая губы, осведомился виконт.       - Если вы откажетесь пройти со мной, то да, прямо здесь.       - Хорошо, - пожал плечами виконт, казалось, лихорадочно что-то обдумывавший. - Хорошо. Я пойду с вами. Подождите меня здесь. Мне нужно переодеться и взять шпагу.       - Как вам будет угодно, - презрительно пожал плечами Филипп. - Надеюсь, вы не сбежите через черный ход. Впрочем, если это случится, я нисколько не буду удивлён.       Виконт бросил на Филиппа испепеляющий взгляд и вышел из комнаты. Филипп остался один. Он подошел к окну, из которого открывался великолепный вид на огромный королевский дворец, и тяжело вздохнул. Филипп готов был проклясть тот день и час, когда оказался на службе в Версале - этом средоточии лжи, клеветы, подлости и интриг. Но... с другой стороны, тогда бы он не встретил Алена…       При мысли об Алене Филипп глухо застонал, стукнув кулаком по подоконнику. Он не знал, как теперь быть. Да, он понимал, что Ален не виноват, но... Это проклятое "но" теперь прозрачной стеной отделяло его от человека, которого он любил. Фамильная честь, фамильная гордость. Невозможность быть вместе с тем, кто, пусть и невольно, обесчестил его сестру. И никакой формальный брак уже не сможет ничего исправить. Невидимая стена отныне всегда будет разделять их. Стена, которую возвёл проклятый виконт. И которую уже не разрушить. Ничем.       Позади скрипнул пол. Филипп резко обернулся.       И тут раздался выстрел.                                                             ***                                                                                     Москва, август 2014 года       Олег лежал на кровати, которую они вместе с Филиппом делили последние месяцы. Лежал один. Филипп ему буркнул: "Никуда не уходи. Мне на пару часов смотаться кое-куда надо" и ушёл. Прежде Олег не отпустил бы Филиппа, не узнав, куда тот собрался. И уж точно не подумал бы исполнять распоряжение "никуда не уходи". Слишком свободолюбивым он был. И гордым. Прежде. Но сейчас...       Сейчас он чувствовал себя словно в оковах. Ему было страшно даже пошевелиться. Он думал о том, что скрип кровати услышит Анна в соседней комнате и... А что собственно "и"? Ну вот что? А ничего. Но Олегу и хотелось стать ничем. Превратиться в ничто. Несмотря на объяснение с Анной. Несмотря на... на всё! Он по-прежнему мучился чувством вины и никак не мог от него избавиться.       Прежде он подсмеивался над маниакальным желанием Филиппа быть "правильным во всём". Он всегда твердил Филиппу, что невозможно быть безупречным. Человек не сторублевая купюра, чтобы всем нравиться. Но теперь... Теперь он с тоской понимал, что и сам хотел быть... нет, не безупречным. Но... неуязвимым что ли.       Олег ведь всегда был уверен, что грязь к нему не прилипнет. Даже изгнание из Altair по лживому навету не нанесло ему такой душевной раны. Он с гордым презрением отнёсся к человеческой подлости и искренне считал, что он-то выше всех гнусных клеветников. Да, он действительно был выше. Судьба тогда нанесла ему удар, но он выдержал. И был уверен, что его ничто не сломит.       Но теперь... теперь, оказавшись без вины виноватым, он сломался. И никак не мог собрать себя заново. Словно случилось то, чего не могло случиться в принципе. Словно он оказался в антивселенной. Гордость, достоинство, уверенность в себе - всё, чем он дорожил - всё оказалось растоптано. Он, так любивший летать, любивший, может быть, именно потому, что в небесах был выше всех, кто ходит или ползает по земле, он вдруг оказался уязвимым! Растоптанным легко и просто. Пусть даже по случайности.       И ещё сердце... Сердце, о котором он никогда не беспокоился. Его собственное сердце предало его, нанесло ему удар. Тем, что оказалось вовсе не здоровым. И теперь могла окончательно обрушиться его карьера пилота. Возможно, он уже никогда не поведет в небо огромный авиалайнер. Свои любимые "семерки". Да какой там авиалайнер! Он, может быть, даже "кукурузник" уже в небо не поведёт.       Да, Олег однажды сказал Филиппу, что ради него готов отказаться от неба. Сказал искренне, но всё же не понимая до конца смысла своих слов. А теперь... теперь он вдруг осознал весь ужас происшедшего.       "Сбитый летчик", - пробормотали его сухие губы.       Сбитый лётчик.       Он сжал кулаки. Да. Пусть сбитый летчик. Но у него по-прежнему есть Филипп! Филипп не повёл себя как в тех проклятых снах-предостережениях из прошлого! Филипп оказался великодушнее! Не стал его обвинять, наоборот...       Но даже это уязвляло Олега. Гордость, проклятая гордость мучила его, жгла огнём.       "Эгоист! - припечатал он сам себя. - Ты просто эгоист".       Да, наверное. Он эгоист. Но осознания этого ему становилось только хуже.       В дверь тихонько постучали. Олег испуганно дернулся, словно подросток, застигнутый взрослыми за рукоблудием.       - Олег, - послышался голос Ани. – Можно войти? - Да, входи, конечно, - Олег пытался говорить как можно более спокойно. Аня появилась на пороге. Олег сел на кровати. Потом встал. Потом снова сел. Снова ему было неловко. Стыдно… - Слушай, ты не знаешь, куда Фил пошёл? – озабоченно спросила Аня, как будто не замечая его состояния. Олег растерянно развёл руками. - Вот, не было печали, - покачала головой Аня. – Чует мое сердце, он с Женькой Анисимовым разбираться попёрся… Сердце Олега ухнуло. - К Женьке? - повторил он. – Ты… уверена? Аня пожала плечами. Все самокопания Олега вдруг разом закончились. Он резко поднялся и пошёл к двери. - Олег, ты… - Не волнуйся. Всё будет в порядке, - произнёс он, уже выходя из квартиры.                                                             ***                                                                               Версаль, август 1784 года       Ален брёл по улице вдоль узорчатой решетки королевского дворца.       Чувство вины, терзавшее его, как-то незаметно отступило. Но осталась пустота. Потому что Филипп так и не простил его. Но ведь Ален и сам не хотел прощения. Ему не за что было просить прощения у Филиппа! Он просил прощения у Анны, хотя и понимал, что невиновен, что...       Просто он был горд, и Филипп был горд.       Гордость. Именно она стояла теперь между ними.       Ален это осознавал. И он хотел разбить эту проклятую невидимую стену. Но с обречённостью понимал, что не способен это сделать. Как и Филипп не способен. Сколько бы они ни тянулись друг к другу, они всё время натыкались и будут натыкаться на эту проклятую стену гордости...       И вокруг Алена сейчас тоже были стены. Видимые. Стены особняков, стены большого королевского дворца... И проклятая решетка. Ален вдруг понял, что безумно соскучился по морю. По морю, где нет никаких стен, а есть только бескрайний простор и вольный ветер, зовущий вдаль. Ему захотелось вновь вдохнуть солёный воздух, услышать рокот волн и крики белых чаек, носящихся в поднебесье. Снова почувствовать свободу. Ибо Версаль понемногу затягивал его в свои сети, ослепляя блеском и лишая свободы.       Ален улыбнулся. Он знал, что море увидит ещё нескоро. Если вообще увидит. Потому что так просто не выпутаться из проклятой золотой версальской паутины.       Он остановился, вздохнул, пытаясь избавиться от наваждения. От навязчивых мыслей. От постоянно прокручивавшейся в уме картины: сад, кричащая женщина, её глаза, полные ужаса и боли...       Ему снова захотелось прекратить всё разом. Легко и просто.       Но он знал, что полные ужаса и отвращения глаза женщины, кричавшей и бившейся под ним, будут преследовать его и в аду. Будут преследовать вечно. Иначе не могло быть.       А главное, теперь эта женщина носила под сердцем дитя. Его дитя. И он не имел права уйти. Потому что это было бы ещё большим позором. Которого не смоет никакая вечность.       Да, он, наверное, уйдёт. Но позже. Позже. Когда исполнит свой долг: станет супругом, а ребёнок родится в законном браке. Он продаст родовое, полузаброшенное поместье (собственно, Ален давно затеял этот процесс, покупатели уже имелись). Эти деньги он отдаст Анне. И… попросит её передать часть денег Филиппу для уплаты долга. Но ни в коем случае не говорить Филиппу, чьи эти деньги, иначе этот гордец откажется их взять.       А потом... Ален хотел сам себе сказать: "А потом я уйду". Но нет. Сначала он хотел снова увидеть море. Не тихую гладь, а бурное море, с тяжелыми свинцовыми волнами, море, в котором когда-то чувствовал себя счастливым и свободным.       Ален стоял, а перед его глазами возникали морские видения. И он не сразу понял, что стоит прямо перед особняком виконта д'Анси. Перед тем самым домом...       Ален хотел уйти, но не мог сделать и шага. Особняк виконта притягивал его к себе. Потому что там был виконт. Там был Эжен. Тот, кого Ален ненавидел. Тот, кто был средоточием похоти, алчности и коварства. Но и тот, чьи прекрасные изумрудные глаза затягивали Алена в свои омуты. Лишали воли.       Ален сделал шаг, пытаясь уйти от проклятого особняка. Но ноги как будто налились свинцом.       И в этот момент он услышал выстрел. В особняке.       Мгновенно позабыв обо всем, Ален бросился к двери особняка. Она была заперта.       Ален вышиб дверь одним ударом ноги и взлетел по мраморной лестнице.                                                             ***                                                                         Москва, август 2014 года       Женечка лихорадочно смывал с себя пот и грязь, стоя под душем в своей квартире. Он удрал из Долголобнинска на джипе Королькова. По счастью, у подъезда не было всезнающих бабок, Женечку вроде бы никто не заметил. Да и видеокамер в районе, где обитает гопота, алкаши и нарки, не было. Корольков знал, где снимать конспиративную хату. За что и поплатился, цинично усмехался Женечка.       Он ничуть не жалел Королькова. Но боялся за себя. Боялся, что на его след выйдут либо менты, либо люди Королькова, либо кто-то, ещё более опасный.       И снова возникла мысль о побеге. Но Женя из слов, сказанных Корольковым, понимал, что через аэропорт его точно не выпустят. Да и... Сбежать сейчас - означало стать подозреваемым. Его объявят в розыск, может быть даже по линии Интерпола. И в Европе жизни ему точно не будет.       Если же он не сбежит, то... Корольков ведь мёртв. Документы, касающиеся проделок Женечки, хрен знает где хранятся. До них могут и не добраться.       Женя подставлял тело под теплые струи душа и думал о том, что никуда уже не побежит. Незачем. Всё изменилось. Надо снова рискнуть. Оставаться здесь. Бороться. Да и далеко не факт, что он вообще станет подозреваемым.       Квартира на окраине Долголобнинска была нежилой, Корольков использовал её для конспиративных встреч, это Женечка знал хорошо. А значит, корольковский труп там найдут нескоро. В лучшем случае через несколько дней. Когда запах пойдет, и соседи вызовут полицию. Все следы Женя постарался стереть. Видеокамер в том районе не было. Его вроде бы никто не заметил. Корольковский джип он загнал в лес и там поджег... Да, сгоревший джип найдут, но это тоже лишь спустя какое-то время...       Конечно, беспокоиться было о чём, но Женю это даже заводило.       И ещё он испытывал радость при мысли о том, что, убив Королькова, отвёл угрозу от Олега. Всё остальное - решаемо. Женечка был в этом уверен.       Кроме... кроме одной проблемы. Всё того же Олега. Который по-прежнему принадлежал не ему. А проклятому Аверину.       Женечка пытался успокоиться. Он выгнал из квартиры бедного Федьку, приказав сегодня не возвращаться. Да, жаль было парня. Но Женечка знал, что Федька завалится в какой-нибудь гей-клуб, нажрётся там или нанюхается и будет вполне счастлив. А ему, Женечке, надо побыть одному. Всё обдумать. Успокоиться. И решать, что делать дальше. Ведь если Корольков мёртв, то, возможно, и из "Норд аэро" не имеет смысла уходить. В мутной воде всегда можно что-то выловить...       Женечка вышел из ванны в одном полотенце, обернутом вокруг бёдер. Внимательно посмотрел на себя в зеркало. Да, лицо было бледным, осунувшимся, но тело было стройным, изящным, красивым. Очень ухоженным. У Женечки мелькнула горькая мысль, что единственный человек, которого он любил, предпочёл его красивому, изящному телу волосатую тушу Аверина. Правд, Женечка никогда не видел Аверина обнаженным. Но был уверен, что тот волосат до омерзения. И почему Олег его полюбил? Ведь Олег сам следил за собой, на его теле не было ни единого волоска, уж это Женечка знал!       Он раздосадовано хмыкнул, пожал красивыми, точёными плечами. Еще раз придирчиво осмотрел себя в зеркало. Остался доволен.       И ещё раз удивился собственному спокойствию после всего происшедшего. Ему теперь казалось, что всё идет как надо.       Но тут раздался звонок в дверь.       Женечку мгновенно прошиб холодный пот. Он испугался не полиции, нет. Вдруг ему пришла в голову мысль, что за дверью стоит восставший из ада Корольков.       Женечка замер. Звонок повторился. Женечка закрыл глаза, собираясь с духом. Открыл их. Подкрался к двери. Посмотрел в глазок.       И в глазке увидел Аверина.       Женечку охватил какой-то сумасшедший азарт, смешанный с чувством обреченности. Наверное, то же самое испытывает человек, бросающийся с гранатой под вражеский танк. Он открыл дверь.       И Аверин ввалился.       - Сейчас, сука, ты ответишь мне за всё, - прошипел он.