Пришельцы из сновидений

                                                                                                Москва, сентябрь 2014 года       Женя сидел в мрачном кабинете следователя с отсутствующим видом, чуть подавшись вперед и сцепив руки замком. Допрос длился уже больше часа.       - Напрасно вы отрицаете очевидное, Анисимов. Вот показания бывшего генерального директора "Норд аэро" Артюхина. Вот, берите. Читайте-читайте! В них ясно говорится, что Олег Шарин, как заместитель председателя экспертной комиссии, требовал от руководства авиакомпании так называемый "откат". Вы ведь знаете, что такое «откат», да, Анисимов? Это банальное вымогательство. Так вот, Шарин требовал откат за отзыв своей подписи под заключением о недопустимости использования контрафактных запчастей для самолётов.       - Бред. Ложь! - прикусив губу, произнёс Женя. - Шарин ничего не требовал. Да ему и не было никакого смысла что-то требовать.       - Это почему, интересно? – скептически скривил губы следователь       - Потому что заключение экспертной комиссии носит рекомендательный, а не обязательный характер, - спокойно ответил Женя. - Решение принимает не комиссия, а генеральный директор. К тому же, Шарин был всего лишь заместителем председателя комиссии. Отзыв его подписи в любом случае ничего не решал бы.       - А вот не скажите, Анисимов. Вот уж не скажите… Да, заключение комиссии не более чем рекомендация. Тут вы правы. Но эта рекомендация направляется в совет директоров и может очень существенно повлиять на позицию его членов.       - Совет директоров был в курсе ситуации с запчастями и без этого заключения, - нервно заметил Женя.       - А, во-вторых, - проигнорировал его реплику следователь, - это заключение вполне могло попасть в СМИ. Не так ли? А что такое СМИ в наше время? Негативная волна вокруг вашей авиакомпании. Потеря пассажиров, клиентов, прибыли…       - Не смешите. Пассажиры готовы лететь чем угодно в наше время. В Доминикану, Шарм, Анталью, Новосибирск… Никого это не пугает. И не имело Шарину смысла требовать откат. Утечка в прессу могла произойти независимо от того, есть его подпись под заключением комиссии или нет, - парировал Женя. - И вообще, гражданин следователь, что это вас вдруг так Шарин заинтересовал? У вас что, нет более существенных вопросов ко мне?       - А вы, я вижу, Шарина защищаете, - недобро усмехнулся следователь.       - Я никого не защищаю, а отвечаю на ваши вопросы. Только и всего.       - Да ладно, Анисимов! Думаете, мне не известно, что вы были любовником Шарина? Как и любовником Артюхина?       - Даже если я был любовником всей авиакомпании, вас это не должно волновать, гражданин следователь.       - Мне лучше знать, что должно меня волновать, Анисимов! Шарин укрывал в своей квартире вас, подозреваемого в преступлении. Ему ведь тоже срок светит.       В зеленых глазах Жени вспыхнула такая ярость, что следователь невольно втянул голову в плечи. Пусть и чуть-чуть.       - Шарин ничего не знал о том, что я в розыске. Или вы ему сообщали об этом? Официально сообщили? Под личную роспись? - ядовито осведомился Женя.       - Что ж он вас тогда у себя прятал? – следователя, казалось, ничем не прошибить.       - А он и не прятал. Я ему сказал, что мне свежий воздух нужен. Подмосковный. Вот и попросился, - Женя пожал плечами.       - Анисимов, вы дурачка-то не включайте.       - А вы сначала докажите, что Шарин знал о моем объявлении в розыск!       Говоря это, Женя молил Бога, в которого никогда прежде не верил, чтобы Олег сдуру не сознался: знал.       - Хм, как вы своего любовничка-то выгораживаете, - ехидно заметил следователь.       - Завидуете? Вас-то никто в случае чего так выгораживать не будет! - огрызнулся Женя.       - Это вы мне что сейчас, угрожаете? - ледяным тоном осведомился следователь.       - Я? Да упаси Боже! И чем я вам вообще могу угрожать? Вот, сижу тут под арестом!       - И ещё долго сидеть будете. Уж поверьте. Вам-то лет как минимум шесть светит. А то и все десять, Анисимов. А с вашей-то внешностью как у нежной девицы, да и с вашей ориентацией на зоне вам придётся ой как несладко... Уж и не знаю я, как вы срок-то отмотаете. И каким выйдете. Если выйдете вообще.       Женя побледнел. Следователь бил в самое большое и слабое место.       - Ничего, я живучий, - кривя рот, произнёс Женя. - А вообще, гражданин следователь, что вы у меня хрень какую-то спрашиваете? А где вопросы по существу? Я ведь многое знаю, о многом рассказать могу, - он прищурился. - Но есть у меня условие.       - Условия здесь не вы ставите, Анисимов, - отрезал следователь.       - Ну, это как сказать, - манерно протянул Женя с видом заправской шлюхи, загремевшей в полицейский участок прямо с панели. - Вы думаете, будто я не понимаю, почему вы в Шарина вцепились? Да потому что у вас доказательств не хватает по основному делу, вот и гребете всех подряд!       - Да я бы вас, пидоров, всех на зону отправил, - с досадой и отвращением пробормотал следователь.       - Считайте, что я этого, так и быть, не слышал, - к Женечке стремительно возвращались его обычная наглость и самоуверенность. – Значит, так, гражданин старший помощник младшего дворника, или кто вы тут по должности. Я, так и быть, сжалюсь над вами и вашими потугами. И готов пойти на сделку со следствием. Мне ведь и впрямь многое известно. Ооочень многое, - прищурившись, протянул он. - Но есть у меня два условия...                                                                   ***                                                                                                 Париж, сентябрь 1784 года       Лже-виконт д'Анси, он же Эжен Бертье, сидел на выцветшем, скрипучем диване в квартире, которую снимал в Париже Ален, граф де Шарни. Сам Ален стоял возле окна, скрестив руки и мрачно глядя на улицу, по которой проезжали элегантные экипажи, громыхали грузовые колымаги, двигались прохожие... Париж жил своей обычной жизнью.       - Вы можете здесь оставаться сколько вам угодно, сударь, - наконец, произнёс Ален, не глядя на Эжена. - Но, не скрою, вам следует покинуть Париж как можно быстрее. Ведь вас начнут разыскивать полицейские ищейки. И лучше всего будет, если вы уедете не только из Парижа, но и из Франции. Я в скором времени отправлюсь в Булонь. Советую и вам отправиться туда же. Там я помогу вам сесть на какой-нибудь корабль. Вы можете отправиться в Англию, Испанию... Или даже в Новый Свет. Куда вам будет угодно. За пределами Франции вы будете в полной безопасности. И сможете начать новую жизнь. Вам ведь уже доводилось начинать новую жизнь, не так ли? - тут Ален с горькой усмешкой взглянул на собеседника.       Эжен улыбнулся обезоруживающе кротко.       - Да, - сказал он, разводя руками. - Я убил своего отца и сводного брата. Бежал от королевского правосудия в Париж. И начал здесь новую жизнь. Вы ведь на это намекаете, не так ли, граф?       Ален поджал губы и промолчал.       - Не беспокойтесь, граф, я уеду, - грустно усмехнулся Эжен, глядя на него понимающим взглядом. - Обязательно уеду. Что мне ещё остается? Здесь для меня всё кончено.       Ален хотел было снова сказать какую-то колкость, но промолчал. Эжен сейчас казался беззащитным и слабым. Да он таким и был - физически. Но Ален уже знал, какая сила воли, изобретательность и безжалостность заключены в этом изнеженном теле. "Демон в ангельском обличье", - в который раз подумал Ален. Но не мог оторвать взгляда от своего демона.       А демон снова взглянул на него. И снова Ален чувствовал, как зовут и манят его проклятые изумрудные омуты.       - Я ведь говорил вам, что часто вижу сны, - вдруг сказал лже-виконт. - Странные сны о грядущем. Или о каком-то другом мире. Сам не понимаю до конца. В последнее время в этих снах я всё время собираюсь бежать. Но всё никак не сбегу. Потому что люблю. И не могу уехать от того, в кого влюблен, но кто меня не любит. И тем самым едва ли не гублю этого человека. Вас.       - Я знаю, о чём вы говорите, - вздрогнув, сказал Ален.       - А я знаю, что вы знаете, - пристально глядя на него, произнёс Эжен. - Послушайте! Давайте будем откровенны. Я не знаю, почему мне... да и вам тоже снятся эти сны. И эти сны о нас - о грядущем, которое мне, признаться, совершенно не нравится своей грубостью и вульгарностью, или же это сны о наших потомках... Хотя, какие могут быть у нас потомки? Право, граф, я совершенно не представляю себя в постели с женщиной!       При этих словах лже-виконта Ален побледнел и закусил губу.       - Простите меня! - тут же воскликнул Эжен. – Господи боже, я не подумал! Я совершенно не подумал! Я осёл!       - Не стоит, - с бесстрастным видом произнёс Ален. - Продолжайте. Что вы хотели сказать?       - Лишь то, что вы и так знаете: я люблю вас. И всегда буду любить. Да, граф, представьте себе, у убийцы тоже есть сердце. И убийца тоже способен любить. Мне страшно при мысли о том, что вы можете пострадать из-за меня. Да вы уже пострадали... И, поверьте, граф, порой я думаю: лучше бы вы убили меня тогда, в моём доме! Всё равно моя жизнь превратилась в ад.       - Сударь, мне невыносимо всё это слышать! - Ален с досадой отвернулся, но тут же снова взглянул на виконта. - Я тоже проклинаю тот день и час, когда вас впервые увидел! Вы понимаете это? Хотя бы это вы понимаете? – он сорвался на крик, за который тут же сам себя проклял.       - Тогда вы спасли меня, - тихонько сказал Эжен. - Иначе меня растерзала бы та ужасная толпа.       - Лучше бы я тогда не вмешивался! - в сердцах бросил Ален.       - Нет. Вы лжёте. И знаете, почему? - с горечью спросил Эжен. - Потому что не будь меня, не было бы и вашей встречи с бароном. Которого вы любите и которого я ненавижу!       - Прекратите же!       - Нет, граф, вы же знаете, что я говорю правду! Мы все трое связаны. Связаны непостижимыми для нас узами. Увы. Мы можем любить или ненавидеть друг друга, но нам не дано разорвать эти узы. Хотя третий в этих узах всегда будет лишним. И мне больно от того, что этим третьим лишним стал я. Проклятье, граф! - голос Эжена предательски задрожал. - Я ведь всё сделал для того, чтобы вы любили меня, а не барона! Но вы... хотите знать правду? Так вот она, правда: вы любите нас обоих. Да, да, это так, и не смейте отрицать! Вы любите меня, иначе не пощадили бы меня после всего того зла, что я причинил и вам, и барону. И не стали бы сегодня спасать меня от королевской стражи, рискуя своим положением и даже своей жизнью! Вы любите меня, граф! Как, увы, - тут Эжен тяжело вздохнул, - как и этого чертова барона, которого я ненавижу всей душой, всем сердцем! Мне кажется, - Эжен сделал паузу, словно набираясь духа, - мне кажется, вы могли бы жить сразу и со мной, и с ним. Делить свою любовь на двоих. Может быть, в глубине души, даже не признаваясь себе в этом, именно этого вы и желаете. Потому и мечетесь. Потому и разрываетесь. И я, быть может, охотно стал бы убеждать вас в том, что это вполне возможно. А почему бы и нет? Вы скажете, это безнравственно? Но любовь мужчины к мужчине и без того считается безнравственной, осуждается обществом, карается законом. Хотя всем известно, сколько мужчин занимаются такой любовью. В Версале-то уж точно, - с презрительной усмешкой заметил лже-виконт. - Вы ведь умеете бросать вызов мнению общества, граф! Так что вы вполне могли бы решиться на тройственный союз, если вам угодно так его называть. О, вы вполне могли бы! Нисколько в этом не сомневаюсь. Но... - лже-виконт снова замолчал и с печальной улыбкой покачал головой. - Но проблема в том, что ни барон, ни я никогда не согласимся вас делить между собой. Никогда. Потому что и я, и он, каждый, хотим обладать вами без остатка. И он, и я хотим - либо всё, либо ничего. Пожалуй, это единственный вопрос, в котором наше с бароном мнение целиком и полностью совпадает. Увы.       Ален, совершенно ошеломлённый, с раскрытым ртом слушал монолог лже-виконта. А тот снова улыбался: бесстыдно, порочно, вызывающе.       Ален молча покачал головой. Потому не знал, что сказать. Хотя с тоской и даже с ужасом понимал: демон с золотистыми волосами говорит правду. Он как будто читал в сердце Алена то, что тот отчаянно пытался скрывать от самого себя.       - Я не буду делить тебя с ним, - проговорил между тем юный искуситель. - Никогда и ни за что! Лучше я убью его. И убью себя. Потому что ты никогда не простишь мне, если он умрёт. Я это понял, но увы, понял слишком поздно.       - Поздно? – неуверенно повторил Ален.       - Да. Поздно. Оставайся с ним, - глухим голосом проговорил Эжен. - Оставайся. Я уйду. Я не стану больше тебе мешать. Тебе, не ему! Не стану рвать твое сердце, оно у тебя и так разрывается, я же чувствую. Я лишь об одном тебя прошу. Только об одном. Поцелуй меня. В последний раз. В последний! Мы ведь, наверное, больше уже не увидимся.       Ален стоял, не шелохнувшись. Лишь смотрел в устремленные на него зеленые глаза, полные отчаянной мольбы.       - Прошу тебя, - повторил Эжен. - Пожалуйста! Только поцелуй. Всего лишь поцелуй!       Ален сделал шаг. Снова замер, глядя в зеленые глаза. Ещё шаг. Эжен поднялся с дивана, притянул к себе Алена и впился в его губы. Поцелуй был отчаянным как настоящий последний поцелуй. Ален застонал, упиваясь мягкими, теплыми губами, такими нежными, такими любящими, такими алчными. Как будто этого поцелуя он и ждал. У него подогнулись колени, он рухнул на диван, увлекая за собой Эжена. Так они лежали, упиваясь друг другом, ничего больше не видя и не слыша.       И даже не сразу поняли, что распахнулась входная дверь. В комнату ворвался Филипп.       - Ты! С ним! Всё-таки с ним! - припечатал он.       Ален вздрогнул, устремил испуганный взгляд на Филиппа. Лже-виконт тоже смотрел на своего лютого врага – но без страха и с ненавистью.       А Филипп был странно спокоен. В его глазах не было ни ярости, ни ревности. Только мрак.       - Я вас больше не знаю, - холодно произнёс он, глядя на Алена.       Повернулся и вышел прочь.       Ален закрыл глаза. И ему хотелось никогда их больше не открывать.                                                                   ***                                                                                                 Москва, сентябрь 2014 года       Олег сидел на неудобной койке в камере предварительного заключения. Он испытывал странное спокойствие. Потому что понимал, что для него всё кончено. Очевидно, ему светит срок за укрывательство. И Филипп уже не простит ему того, что он прятал Женю в своей квартире. Филипп не поймет, да и не захочет ничего понимать. Потому и не простит. И ещё - теперь навсегда придётся распрощаться с небом. Никогда больше ему не повести за облака огромный самолёт. Человека, осужденного за уголовное преступление, никто и никогда не допустит за штурвал пассажирского лайнера. А ребенок? Его ребенок? Которого носит Аня? Да, конечно, он признает ребенка своим. Но... а захочет ли этого Аня? Да и правильно ли будет знать ребенку, что его отец - уголовник? Полет через грозовой фронт закончился крушением. Теперь он - сбитый летчик. Нет, мертвый летчик. Точнее, живой мертвец.       Олег по своей природе никогда не был склонен предаваться унынию или отчаянию. Но сейчас... сейчас ему было как будто всё равно. Психика выстраивала невидимый барьер, отгораживаясь от переживаний - тяжелых и бесполезных. Время как будто остановилось. Пространство сжалось до размеров тесной камеры, где кроме Олега находились ещё двое. Они что-то спрашивали у Олега - видимо, за что, по какой статье... А он их как будто не слышал. Просто не понимал, что ему говорят.       Он молчал и на допросе. Сразу отказался от дачи показаний, сославшись на статью 51 Конституции ("никто не обязан свидетельствовать против себя...") и молчал, несмотря на все попытки следователя вывести его из себя, в том числе с помощью откровенных угроз. Олег почти не слышал следователя. У него в голове крутились всего три мысли. Три образа. Филипп. Небо. Ребенок. Ничего этого у него больше не будет. Он потерял всё.       Олег даже не сразу отреагировал, когда загремели замки, дверь камеры со скрежетом отворилась и послышался голос конвойного:       - Шарин, на выход!       На выход? Что, на очередной допрос? Пусть. Он будет молчать. Ему все равно. Его больше не существует. Есть только телесная оболочка. Опустошенная душа. Выжженное дотла сердце.       Следователь даже не взглянул на Олега, с угрюмо-недовольным видом перебирая какие-то бумаги. А затем, так же не глядя на Олега, буркнул, что его статус меняется: Шарин больше не является подозреваемым, а проходит по делу как свидетель. Мера пресечения отменяется. Вот, пусть распишется здесь, здесь и здесь.       - Скажи спасибо своему Анисимову, это он почему-то твою шкуру спасает. В обмен на свои показания. Хотя ты… да кому ты нужен, лётчик, бля, голубой… Что, наверное, здорово ебешь Анисимова, да? - следователь даже не скрывал отвращения. - Ладно, когда-нибудь, да скоро уже, до всех до вас, пидоров гнойных, доберемся. Ещё взвоете у нас, бляди!       Олег пропустил последние слова мимо ушей. Женя? Женя каким-то образом его вытащил? А сам он? И вообще, как?..       Олег сам не знал, сколько прошло времени. Пять минут? Пять часов?       Но вот он вышел на улицу. Его выпустили? Выпустили, да? Ему казалось, что это сон. Или галлюцинация. Стоял солнечный сентябрьский день, ветер с шуршанием гнал по асфальту сухие, золотые листья. У Олега перед глазами все плыло. Он приложил руку к груди (в последнее время у него появилась эта привычка). Нет, сердце вроде билось ровно. Он чувствовал это. И всё равно голова кружилась. Осенняя дымка превращалась в золотистый туман. Олег стоял на тротуаре, не понимая, где он, что с ним. И куда вообще ему идти.       Куда? Филипп его точно не примет. Не примет. Не примет...       - Твою мать, мудила! Еле успел!       Олег хлопал глазами.       - Адвокат звонил, сказал, что тебя вроде как выпускают! - говорил Филипп. - Ты как вообще?       - Я... Да нормально вроде, - апатично сказал Олег.       Филипп смерил его скептическим взглядом.       - В машину, - скомандовал он.       - Да, - покорно кивнул Олег. - А куда ты меня повезешь...       - Ебальник повезу чистить. Тебе, - мрачно буркнул Филипп и буквально силой вволок вялого Олега в салон внедорожника.                                                                         ***                                                                                                 Париж, сентябрь 1784 года       Ален брёл по шумным улицам осеннего Парижа, не видя никого и ничего. Эжен в конце концов бросился ему в ноги и умолял не уходить, но Ален ушёл. Он знал, что не может оставаться с Эженом. Как и не сможет больше быть с Филиппом. Все было ясно. Всё было кончено.       Ноги как будто наливались свинцом, идти становилось всё тяжелее и тяжелее. Ален остановился, прислонился к стене какого-то дома, скрестив руки на груди.       На противоположной стороне улицы толпились люди возле афишки, приклеенной к стене. Размахивая руками, они что-то живо обсуждали. Наверняка, опять какую-нибудь грязную сплетню о короле. Или королеве.       Губы Алена искривились. Ему захотелось подойти к этим бездельникам и сказать им что-нибудь презрительное, что-то, что приведет их в бешенство. И тогда они набросятся на него и, может быть, в этот раз уж точно разорвут его в клочья.       Но он сдержался. Пусть у него не было будущего. Но у него был долг перед Анной. И перед своим ребенком, который скоро родится. Сначала это. А потом... потом будет видно. Хотя... Ален снова скривил губы. Хотя – он знал - не будет видно уже ничего. Впереди только тьма.                                                       ***                                                                   Москва - Сочи - Москва, сентябрь 2014 года       Олег хмуро смотрел на навигационный дисплей, где прямо по курсу их самолёта расползалось ядовито-красное пятно. Грозовая туча.       А ведь как хорошо начинался день! Да почти отлично!       Олег, истосковавшийся по штурвалу, мечтал, что КВС (командир) отдаст ему управлением самолётом прямо сразу, при взлете из Шереметьево, ну и далее. Ага, мечта! Ей не суждено было сбыться. КВС решил лично вести самолет "туда", в Сочи. Олегу же был отдан обратный перелет в Москву. Олег уже летал с этим КВС и знал, что спорить с ним бесполезно. КВС был из разряда "мужик решил - мужик сделал". Да и хрен с ним! Олег не слишком расстроился. Не беда. Подождёт ещё несколько часов. Всё равно он был до безумия (ой, нет, не до безумия, он же пилот, у него здоровая психика!), до легкой дрожи в пальцах он был счастлив снова оказаться в пилотской кабине. Нежно поглаживать холодный штурвал, чувствуя, как тот принимает его. Прикоснуться ладонью к загадочной, но такой знакомой панели управления (как к очень старой знакомой, по которой он так соскучился, и которая соскучилась по нему!) Ведь он думал, что ему уже не доведется... Ну, никогда не доведется!       Но ведь довелось же! Самолет его судьбы, казалось бы, вошедший в мёртвое пике, неожиданно выправился и снова уверенно набирал высоту. Тяжело, с воем мощных турбин прорывался сквозь облачное "молоко", чтобы вынырнуть в чистое, сверкающее небо. В безбрежное царство красоты и свободы.       Когда самолёт, наконец, занял эшелон, и функции управления окончательно перешли к автопилоту, КВС стал донимать Олега расспросами. По авиакомпании ползли слухи о том, что Шарина вроде бы арестовали. Но достоверно никто ничего не знал. Олег старался не вдаваться в подробности. Он даже отрицал факт своего ареста. Говорил лишь, что, да, таскают на допросы по делу о контрафактных запчастях, ну а с него-то что взять, не он же эти запчасти поставлял...       - Да уж, - сквозь зубы бросил КВС и разразился семиэтажной матерной тирадой. - Эта гнида Артюхин такого говна наворотил, что теперь и не разгребешь.       - Ну, теперь-то вроде всё выправляется помаленьку, - пожал плечами Олег.       КВС покосился на него как на ненормального.       - Ты, Шарин, мысленно всё во Франции летаешь? – хмыкнул он. - Тут тебе, парень, Россия. Ну да, Артюхина сняли, закрыли... Хотя, может, ещё и отмажут. Я даже не удивлюсь, если отмажут, за ним такие шишки стоят, что ого-го-го. Ну да, поставили нового гендира. А толку-то?       - Что "а толку"? - не понял Олег.       - А то, что "палёнка" продолжает идти как и шла.       - "Палёнка"?       - Контрафактные запчасти. Эти умники схемы поставок поменяли, да и всё. И чихать они хотели на следствие и на всё остальное. У них там всё схвачено, - и снова последовал семиэтажный мат КВС.       Олег промолчал.       - Этот борт вот тоже только из ремонта вышел. А уж какие там запчасти на него ставили и каким гаечным ключом их прихерачивали, одному Богу известно, - мрачно продолжал КВС.       Олег снова промолчал. Всё равно сказать ему было нечего. Да и не хотелось. Ведь всё-таки он снова летает. И Фил... Фил, к изумлению Олега, не устраивал никаких сцен. Просто по дороге домой периодически начинал бубнить на все лады слово "мудила". Дома же ограничился тем, что врезал Олегу под дых (впрочем, скорее символически) и завалил на кровать. И снова принялся повторять: "Мудила!" А Олег был расслаблен. И молчал. Ага. Наверное, даже если бы Фил принялся его душить, он не сопротивлялся бы. Потому что так было лучше. Лучше, чем если бы Фил больше не подпустил бы его к себе.       - У меня с ним ничего не было, - наконец, выдохнул Олег. - Ничего.       Филипп замер. Олег почувствовал, как тот напрягся. Темные глаза смотрели прямо в глаза Олегу.       - Не знаю, - наконец, прошептал Филипп. – Но… Бля, верю.       - Фил...       - Всё, закрыли тему, - отрезал Филипп. - Понял? Навсегда закрыли.       Олег молча кивнул, крепко прижавшись к теплой и мощной груди Филиппа.       Теперь, в кабине самолёта, он вспоминал свои сны... Там же всё было иначе. Всё иначе… А как будет у него? У них с Филом?       В Сочи КВС сажал борт при идеальной погоде: сухой, ясной, почти безветренной. Да и Олег спустя пару часов вел самолет на взлёт при солнце и штиле. И он был счастлив, чувствуя, как повинуется ему гигантская стальная птица. Опять! Он снова за штурвалом!       А самолет уходил всё дальше и дальше на север, внизу уже понемногу скапливались тяжелые, тёмные облака. Сентябрь - не время для гроз. Но на пути самолета была именно гроза.       - Дебилов нет, надо обходить, - изрёк КВС, глядя на дисплей с ядовито-красным пятном.       Олегу было отчего-то тревожно. Как будто эта темная грозовая туча звала, притягивала его.       Он был уверен, что они обойдут грозу. Обойдут... В этот раз уж точно. Но… сколько ещё гроз впереди? Ему было тревожно.                                                                   ***                                                                                                 Версаль, октябрь 1784 года       Прошёл месяц с того самого дня, как Филипп застал Алена вместе с лже-виконтом в парижской квартире. И с тех пор Ален и Филипп не виделись ни разу. Что касается лже-виконта, то он бесследно исчез. В один из октябрьских дней Ален получил от него небольшую записку, переданную с неизвестным посыльным:       "Граф, позвольте мне поблагодарить Вас за всё, что Вы для меня сделали. Как я и обещал, не стану мешать Вашему счастью с бароном де Таверне. Я уверен, что Вы с ним помирились. Что касается меня, то я уезжаю. И Вы никогда больше обо мне не услышите. И разрешите мне в последний раз сказать: я люблю и буду любить Вас всегда.       Искренне Ваш       Эжен Бертье (который никогда не был виконтом д'Анси)       Вместе с виконтом исчез и его слуга Тео. Парижская квартира Алена была пуста. На улице уже бушевала осень, и в сердце молодого человека тоже была осень. Такая же ветренная и холодная.       Ален переехал жить в Париж. Он не пытался больше встретиться с Филиппом, чтобы объясниться. Всё это казалось Алену слишком унизительным. Да и бессмысленным. Но обещание, данное им Анне де Таверне, оставалось в силе. И Ален был твердо намерен его выполнить. Но и с Анной он встречаться был не в силах. И он знал, что она тоже не горит желанием его видеть.       Поэтому он вступил с Анной в переписку. Они обменивались друг с другом сухими, деловыми посланиями, касающимися их предстоящего бракосочетания. Ален в этих письмах не осмеливался справляться о Филиппе. Анна же упоминала о брате лишь вскользь и всего пару раз. Один раз она сообщила, что Филипп будет присутствовать на церемонии, ибо это его обязанность как ближайшего родственника. Второй раз Анна упомянула Филиппа, когда Ален в письме выразил готовность отложить свой отъезд на флот до рождения ребенка. В своём ответном послании Анна, сухо поблагодарив графа де Шарни за заботу, сообщила, что не видит в этом смысла, поскольку с ней останется брат, который о ней позаботится.       В этой же переписке Ален и Анна условились, что никаких свадебных торжеств не будет за исключением церемонии венчания. Но и на этой церемонии не будет никаких гостей. За исключением двух свидетелей. Свидетелем Анны будет одна из королевских фрейлин. Со стороны Алена - знакомый ему по флоту офицер. И Филипп тоже будет.       Мысль о том, что он снова увидит Филиппа, не давала Алену покоя. Разумом он понимал, что после всего случившегося им лучше не встречаться. Но сердце отчаянно билось. Сердце рвалось к Филиппу. К Филиппу, которого Ален любил по-прежнему – отчаянно и безнадёжно.       Брачный договор был не слишком сложным. Ален брал на себя обязательства по содержанию супруги и ребенка. Анна поначалу хотела отказаться и от этого содержания, но Ален всё-таки ее уговорил. Его родовое поместье (точнее, развалины поместья) должно было вот-вот быть продано, к тому же Ален мог рассчитывать на весьма неплохое жалование капитана королевского фрегата, так что денежных затруднений он не предвидел. По крайней мере, в обозримом будущем.       День, на который была назначена свадьба, выдался пасмурным. С утра моросил мелкий, холодный осенний дождь. Граф де Шарни прибыл в Версаль, затянутый в блестящий мундир военно-морского офицера. С ним прибыл и свидетель, которого граф знал лишь мельком.       Они около четверти часа стояли, переминаясь с ноги на ногу, у входа в простую церковь на окраине Версаля (о том, чтобы бракосочетание проходило во дворцовой церкви, не могло быть и речи). Наконец, подъехала карета без каких-либо украшений. Из неё ловко выскочил Филипп, одетый в кавалерийский мундир. Не в парадный мундир, а в простой, полевой. Ален застыл, глядя прямо перед собой невидящим взором. Филипп тоже не смотрел на него. Он подал руку сестре, помог ей выйти из кареты. Анна была в белом подвенечном платье. Но лицо у нее было таким, словно она явилась на похороны, а не на собственную свадьбу. Да и все участники этой сцены, мало походившей на свадебное торжество, выглядели бледными и мрачными. Ни один не улыбался.       Анна шла, опустив голову. Филипп вёл её под руку, упорно избегая взгляда Алена. Тот стоял, высоко подняв голову, но был смертельно бледен. Он сохранял спокойствие, но сейчас охотнее оказался бы в гуще морского сражения с англичанами среди огненных вихрей смерти и гула орудий, чем на этой свадебной церемонии. Филипп, закусив губу, смотрел только на сестру. Но та держалась по-прежнему спокойно и даже уверенно.       Наконец, началась церемония. Священник что- то торжественно говорил, церковный колокол гудел, свершалось таинство.       - Ален де Шарни, - громко медленно говорил священник, слова которого разлетались под сводами церкви как стая кричащих хищных птиц, - берете ли вы в жёны Анну де Таверне?       - Да, - после короткой паузы твердо произнёс Ален.       - А вы, Анна де Таверне, берёте ли вы в мужья Алена де Шарни?       - Да! - голос Анны тоже был твёрдым, но в нём звучала обреченность.       Ален вздохнул и решительно надел обручальное кольцо на палец своей жены. При его прикосновении Анна вздрогнула.       Священник снова произнёс положенные по такому случаю слова. И церемония, которая была сокращена просто до неприличия, но все равно казавшаяся ее участникам едва ли не самой вечностью, наконец, завершилась.       Ален делал вид, что держит жену, новоиспеченную графиню де Шарни, под руку, но на самом деле старался не прикасаться к ней. Его супруга поступала так же. Она прикрыла глаза, словно не желая видеть происходящего. Ален снова смотрел перед собой невидящим взором. Филипп упорно устремлял взгляд темных глаз на трепещущие огоньки свечей.       Наконец, свадебная процессия, больше походившая на похоронную, двинулась к выходу из церкви. Возле церкви стояли два экипажа. В один из них села Анна, попрощавшись легким кивком с Аленом, и ее свидетельница. Филипп тоже уже как будто собрался сесть в карету, но вдруг остановился и резко обернулся, так что его взгляд встретился с мрачным взглядом Алена. Несколько мгновений они стояли, глядя друг другу в глаза.       Наконец, Филипп сделал два шага, подойдя к Алену почти вплотную, так что тот ощущал на своих губах его дыхание – такое знакомое, любимое, желанное и... теперь казавшееся враждебным.       Они стояли молча. Взгляд Филиппа, казалось, был полон черного пламени. Взгляд Алена был полон осенней холодной грусти.       - Послушай. Мы никогда не будем вместе, - наконец, вымолвил Филипп. - Оставайся с ним. И просто запомни, просто знай: я тебе не враг.       - Я тоже тебе не враг, - внезапно охрипшим голосом сказал Ален. - И... с ним я не останусь. Он уехал.       - Уехал? - в глазах Филиппа на мгновение вспыхнула радость. Но тут же потухла.       - Значит, если бы он не уехал, ты остался бы с ним, - произнёс он, чуть прищурившись.       Ален отрицательно покачал головой. И промолчал.       Губы Филиппа дернулись, как будто он хотел что-то сказать. Но вместо этого резко повернулся, вскочил в карету, где его уже ждала Анна и захлопнул дверцу.       Ален остался на улице, под осенним моросящим дождем, провожая взглядом стремительно удалявшийся экипаж.                                                             ***                                                                                                 Москва, сентябрь 2014 года       - Ну, и что ты у нас мрачный такой? - спросила Анна, испытующе глядя на Олега, который под её взглядом невольно поёжился. - Рейс тяжелый был, да?       - Да вроде нет, ничего такого, - пожал тот плечами, стараясь держать «морду кирпичом». - Грозовой фронт перед Москвой был. Пришлось обходить. Час лишний в воздухе болтались. Ну, и на подходе сдвиг ветра был. Пришлось на второй круг уходить. И всё. Дело обычное.       - Ерунда, - заявил Филипп.       Втроем они пили чай на кухне. Олег и впрямь выглядел уставшим и рассеянным.       - Ну что ты, а? - ткнул его Филипп локтем. – Задолбал уже вселенской скорбью!       - Ай! - вскрикнул Олег, от тычка едва не расплескав горячий чай. - Аверин, да ты совсем м... - он осекся, испуганно взглянув на Аню.       - Он совсем, совсем, даже не сомневайся, - фыркнула та.       - Я из-за тебя чуть не ошпарился, - прошипел Олег, со злостью зыркнув на любовника.      - Зато в чувство пришёл, авиатор хренов, - невозмутимо изрёк тот.       Олег устало покачал головой. А затем как будто ни с того ни с сего спросил:       - Ань, так мы с тобой как: будем расписываться или нет?       - Зачем? Зачем нам расписываться? - пожала та плечами с таким видом, как будто речь шла о покупке буханки хлеба. - Ты ведь...       - Да, Ань, да, ребенка я, само собой, признаю, - поспешно сказал Олег, ставя чашку на стол. - И ещё, Ань... Я завещание составил, заверил у нотариуса. Если со мной что-то случится... ну, если вдруг... То тебе и ребенку моя квартира отойдет в Долголобнинске. Однушка убитая в хрущобе, но все ж таки кое-что. Тачка моя, "шкода" - тоже уже автохлам, но все же деньги какие-никакие. Ну и на счету там у меня ещё со времен Alt Air кое-что болтается. Так что вот так...       - Ты чё это, Шарин? - Филипп с угрюмой подозрительностью глянул на любовника. - Что за мысли такие? Ты смотри… Я, бля, тебя, если что… Аристократ собачий!       - Я - пилот, - грустно сказал Олег. - Иногда в грозовой фронт приходится попадать. Там всякое бывает.