Пришельцы из сновидений

                                                                              Булонь, апрель 1785 года       Ален, закутавшийся в плащ, стоял под сильным, холодным, почти обжигающим ветром на капитанском мостике и смотрел на медленно приближавшийся берег, покрытый синеватой дымкой. Острым взором моряка он мог даже разглядеть белые строения Булони и мачты кораблей, стоявших на якоре в порту. Ещё два или три часа, если ветер по-прежнему будет попутным, и фрегат "Эрмион" тоже бросит якорь.       Ален был уверен, что на берегу его будет ждать письмо, о котором он мечтал и которого боялся. Ну, а пока что - завершался долгий морской поход, его первый поход в качестве капитана корабля. Давняя мечта сбылась. Но... почему наши мечты зачастую сбываются так, что лучше бы они не сбывались вовсе?       Четыре месяца Ален провел в море, его "Эрмион" лишь ненадолго заходил в порты. Фрегат двигался сквозь зимние шторма, которыми славился угрюмый Бискайский залив, уходил всё дальше, на юг. Там было теплее, но Атлантика все равно оставалась неприветливой. Дули противные ветра, приходилось всё время лавировать.       Близ Лиссабона они попали в настоящий ураган. Волны швыряли фрегат как щепку, обрушивались на палубу, вода проникала в трюм. Помпы работали безостановочно... В Лиссабоне пришлось стать на якорь на целую неделю, чтобы привести изрядно потрёпанный фрегат в порядок. А затем было Средиземное море, Корсика, Марсель, и снова Атлантика и Бискайский залив...       И хотя это был первый поход для Алена в качестве капитана, он почти не чувствовал волнения. И не потому, что был слишком высокого мнения о собственных способностях морехода. Нет. Просто после всего, что произошло в Версале и Париже, он потерял интерес к жизни. Всё казалось пресным, бессмысленным. Невыносимым.       Порой, заворожённо вглядываясь в бурные морские волны, Ален мечтал, чтобы его смыло за борт. И всё было бы кончено. Раз и навсегда. Но всё же мысли о самоубийстве он отвергал. У него скоро должен был родиться ребёнок. И он был обязан жить - хотя бы во имя этого ребенка. Пусть даже вдали от него. Но - заботясь о нём, обеспечивая всем необходимым.       Ален задавался вопросом: кто у него родится - сын или дочь. Наверное, он всё-таки больше хотел сына. Как любой мужчина. Но был бы рад и дочери. Потому что должен был остаться на этом свете кто-то после него. Было бы слишком больно и несправедливо уйти из этого мира, не оставив следа.       Ален по-прежнему любил. Но пытался загнать эту любовь в самые потаенные уголки сердца. Хотя и там она жгла его как раскаленный уголь. Сны о грядущем вдруг перестали посещать Алена. Но зато во снах он стал часто видеть Филиппа. И Эжена. Они оба смотрели на него. И Ален то погружался во мрак темных глаз Филиппа, то тонул в изумрудных омутах Эжена... Эти сны мучили его. И, как ни странно, шторма Атлантики, изматывавшие экипаж, были для него отдыхом от этих видений.       А ещё...Еще капитан де Шарни вдруг стал замечать, что ему оказывает знаки внимания его второй помощник - Рауль де Морен, красивый молодой человек: высокий, стройный, немногословный, тихий и даже застенчивый, хотя его поведение во время штормов было безупречным, и никто не мог бы упрекнуть Рауля в отсутствии храбрости.       Ален, погруженный в мрачные раздумья, поначалу даже не замечал робких попыток де Морена привлечь к себе его внимание. Нет, Рауль не пытался подлизываться к молодому капитану, как иные члены экипажа, не расточал похвал в его адрес. Но он постоянно оказывался рядом с Аленом, порой помогал капитану надеть плащ, стряхивал с его камзола невидимые пылинки и бросал на Алена быстрые, чуть застенчивые взгляды. Не заметить этого было невозможно. И Ален, как бы ни был он погружен в мрачные раздумья и переживания, конечно, в конце концов заметил, что помощник неровно к нему дышит.       Однако Ален оставался холоден. Не потому, что ему не нравился Рауль. Напротив, этот молодой человек был ему очень симпатичен. Но Ален, сам перенесший горечь расставания и разочарования, не желал дарить Раулю напрасной надежды. Лучше уж ничего. Так будет лучше для всех.       Впрочем, и сам Ален был молод, ему ведь не исполнилось еще и 29-ти лет. И если душа его была почти мертва, то молодое тело было полно жизни, а значит, и вполне естественных желаний. Капитан, разумеется, никогда не афишировал свои любовные предпочтения, но слухи и сплетни из Версаля доходили и на флот, поэтому в команде были хорошо осведомлены о том, что капитан предпочитает мужчин.       Впрочем, Ален вёл себя подчеркнуто безукоризненно, а на забавы иных членов экипажа между собой (на корабле трудно что-то скрыть!) смотрел сквозь пальцы. Сам же держался в стороне. Но, чем дольше длился поход, тем сильнее Алену хотелось забыться в чьих-то объятиях. Именно забыться. Не более. Чтобы не ворочаться без сна, терзаясь воспоминаниями. И чтобы не видеть проклятых снов, в которых ему являлись два человека, которых он любил и с которыми встретиться ему было уже вряд ли суждено.       После выхода из Марселя Ален подхватил сильную простуду. Сначала он не придавал этому значения, но к ночи у него поднялся сильный жар. Судовой лекарь дал капитану какие-то настойки и настоятельно посоветовал не покидать каюту. Рауль вызвался посидеть с капитаном до утра... Ален пытался возражать, говоря, что слуги будет более чем достаточно, но Рауль настаивал, а у Алена не было сил возражать.       Он все глубже погружался в бред, в котором ему являлся Филипп, а рядом с Филиппом стоял Эжен. И они оба упрекали Алена в том, что он не сделал того, что должен был сделать. С воспаленных губ Алена срывались имена Филиппа и Эжена, он шептал что-то бессвязное, метался по кровати, несколько раз едва не свалившись на пол.       Рауль не отрывал глаз от бредящего капитана, и, внезапно, лег рядом, заключив больного в объятия. Больной ничего этого не осознавал, беспрестанно повторяя имена Филиппа и Эжена, а Рауль прижимался своими губами к воспаленным губам капитана и мечтал о том, чтобы эти губы когда-нибудь произнесли и его имя.       Ближе к утру Ален затих, его дыхание стало ровным и спокойным. Рауль хотел было встать с кровати, но не сумел себя заставить. Он вновь и вновь обнимал капитана, целовал его губы, беззащитную шею, ключицы... Чуть пульсировавший горячий живот. Любовался им. Обнимал, мечтая о том, как однажды капитан будет обнимать его. И незаметно для себя уснул.       Он открыл глаза от резкого толчка. Поначалу Рауль даже не понял, где находится, но тут увидел бледного капитана, смотревшего на него ошеломленным взглядом. Сон мгновенно слетел с Рауля, уступая место ужасу.       - Что вы делаете в моей постели де Морен? - тихо спросил Ален, в голосе котог слышались и удивление, и гнев.       - Простите, капитан, - Рауль вскочил с кровати.       По счастью он был одет.       - Простите, капитан, - повторил он. - Вы метались во сне... Бредили. Я боялся, что вы упадете на пол...       Он лепетал жалкие слова оправдания. Сейчас капитан, бледный и осунувшийся, казался ему особенно прекрасным.       - Я ухожу. Простите, капитан, - снова пробормотал Рауль.       - Постойте! - голос Алена был тихим, но властным.       Рауль замер.       - Присядьте, - Ален указал ему на край кровати.       Рауль робко сел.       Воцарилось молчание. Ален, лежа на подушке, смотрел в потолок, думая о чем-то своем и, казалось, позабыв о присутствии Рауля, а тот едва дышал и боялся поднять глаза на капитана.       - Поверьте, я всё прекрасно понимаю, де Морен, - наконец, произнёс Ален с грустной усмешкой. - Вы ведь хотите близости со мной, не так ли?       Рауль вздрогнул. Капитан сам произнёс то, в чём Рауль, наверное, никогда не решился бы признаться. Он молча кивнул с виноватым видом нашкодившего школьника. Ален прикрыл воспаленные от болезни глаза, провел рукой по бледному лбу. И снова устремил взгляд на Рауля.       - Друг мой, боюсь, я не могу дать вам что-то большее телесной близости, - голос капитана был холоден как волны зимнего моря. - Близость в постели. Не более.       - Я знаю, капитан, - произнёс Рауль.       - Вот как? - с удивлением спросил тот. - Знаете?       - Да, капитан.       - Откуда же, если не секрет?       - В бреду вы называли имена...       - Имена? – вздрогнул Ален и испытующе посмотрел на Рауля. – Имена, говорите вы? Чьи имена?       - Филипп. Эжен. Вы постоянно повторяли эти имена.       - Замолчите! - лицо Алена исказилось болью. - И прошу, никогда не упоминайте при мне об этом. Никогда, слышите?       - Как вам будет угодно, капитан.       - И, повторяю, между нами возможна лишь телесная близость. И только во время похода. Отношения между нами останутся прежними: я капитан, вы мой второй помощник. Никаких откровений от меня не ждите. Никаких задушевных бесед, ничего подобного. И... если вас это не устраивает, то я ни на чем не настаиваю.       - Капитан! Не скрою, я мечтал бы о большем. Но... увы, я понимаю. Ваше сердце занято. И я готов удовлетвориться тем, что вы готовы мне отдать...       - А именно: мое тело, - Ален чуть презрительно улыбнулся. - Но вы же понимаете, что это лишь похоть. С моей и вашей стороны.       - Пусть так! – воскликнул руками Рауль. – Если уж на большее не могу рассчитывать… по крайней мере пока…       - Вы сможете рассчитывать на большее никогда, сударь, - жёстко произнёс Ален. – Запомните это.       Рауль осторожно взял руку Алена. Она была холодна как лёд. Осторожно поднёс к губам. Поцеловал.       - Вы прекрасны, - прошептал он.       - Я не женщина, чтобы делать мне комплименты, сударь.       - И всё же вы прекрасны, капитан.       - Вы и в постели будете называть меня капитаном? - с иронией поинтересовался Ален.       - Как вам будет угодно. Я готов...       - Вы не спали почти всю ночь, де Морен. Да и я ещё слишком слаб, чтобы предаваться плотским утехам. Ступайте. Я хочу, чтобы вы отдохнули. Буду ждать вас вечером. У вас ведь нет ночной вахты.       - Нет, капитан. Моя вахта будет с полудня до восьми вечера.       - Что ж, тогда тем более вам следует отдохнуть. Ступайте.       Рауль снова попытался поцеловать руку капитана, но тот отнял её и с подчёркнуто равнодушным видом отвернулся.       Когда Рауль вышел, Ален снова грустно улыбнулся.       - Я жесток с ним. Но зато честен, - пробормотал он. – Хотя бы честен…                                                             ***                                                                         Москва - Варадеро, апрель 2015 года       Олег был счастлив. Ну, или почти счастлив. Потому что сбылась его заветная мечта: после полугодовой стажировки он впервые вёл "Боинг 777" в качестве командира, без присутствия пилота-инструктора. На удивление Олег если и чувствовал волнение, то нет от неуверенности в себе и ответственности за жизнь более чем 400 пассажиров самолета, а скорее от торжественности момента.       Самолет летел над Северной Атлантикой вдоль побережья Канады, держа курс на Кубу. Далеко внизу раскинулся серебристо-серый океан, справа по курсу в дымке можно было разглядеть канадское побережье. Самолет шёл на автопилоте, но Олег то и дело поглаживал штурвал, упиваясь бескрайним небесным простором и своей властью над огромным, мощным авиалайнером.       Но все же счастлив он был не до конца. Ему хотелось, чтобы Филипп тоже летел этим рейсом. Чтобы почувствовал, как Олег пилотирует самолет. Разделил бы с ним радость и гордость. Ну и... чтобы Филипп просто был рядом. Ведь рейс был эстафетным. Экипаж Олега гнал самолёт в Варадеро, а назад, в Москву, его должен был пригнать уже другой экипаж. Олег же должен был оставаться в Варадеро целых три дня в ожидании нового борта, чтобы вести его в Москву. Три дня на шикарных пляжах Варадеро... Об этом можно было только мечтать. Но Олега брала тоска при мысли, что Филипп все это время будет не с ним.       И еще был момент. Аня со дня на день должна была родить. Уже знали, что будет девочка. И это Олега совершенно не расстраивало. Он готов был принять любого ребенка. Своего ребенка! Правда... какова будет дальнейшая жизнь? Ребенка ведь будет растить мать? Олег понятия не имел... Но клялся себе быть хорошим отцом. Может быть (да и наверное) приходящим отцом, но всё равно! Прежде Олег никогда не задумывался о детях. Но теперь... Теперь он понимал, что счастлив от того, что у него будет ребенок. Пусть и зачатый при таких обстоятельствах, о которых было жутко вспомнить.       Но память тут же подсказывала и то, кто был к этому причастен. Женечка... Женечка, Женечка - ангел и демон в одном флаконе. Олег тайно осведомлялся у адвокатов, как там Женечка. И тайком носил ему передачи. Но это всё, что он мог сделать.       И он не напоминал о Женечке Филиппу. Но тот напомнил сам. Филиппа продолжали таскать на допросы в качестве свидетеля. Впрочем, самому Филиппу это никак не угрожало. Его даже утвердили в должности начальника службы безопасности "Норд аэро", и он, наконец, избавился от приставки и.о.       И после одной из бесед со следователем уставший Филипп, придя домой, вдруг сказал Олегу:       - А знаешь, я не даю показаний на Анисимова. Хотя мог бы. Еще как мог бы.       Олег удивленно посмотрел на любовника.       - А ты хотел бы, чтобы я дал показания? - осведомился Филипп с усмешкой.       Олег отвёл глаза и молча покачал головой.       - Вот потому и не даю, - заключил Филипп.                                                                   ***                                                                                     Булонь, апрель 1785 года       В тот же вечер Рауль пришёл в капитанскую каюту, принеся с собой запах ветра и моря. Он пытался что-то сказать, но Ален с улыбкой прижал палец к губам. Он лежал в постели, а Рауль медленно приближался к нему, пожирая его глазами. Ален смотрел на молодого помощника насмешливо и даже как будто с жалостью. Но Рауль, словно завороженный, этого не замечал. Он остановился над Аленом, лежавшим на кровати, откинул одеяло, провел холодными руками по его горячему торсу… Ален вздрогнул, чуть поморщился.       - Простите, - пролепетал Рауль.       - Раздевайтесь же, сударь, - чуть усмехнулся Ален, с горечью подумав вдруг, что ведет себя как заправская шлюха, принимающая неопытного клиента.       Рауль между тем быстро сбрасывал с ебя одежду. Ален бросил быстрый, оценивающий взгляд на стройное, белое тело молодого человека, и снова отвернулся. А Рауль, на мгновение замерев, вдруг набросился на Алена, словно не веря своему счастью, и первым делом попытался поцеловать его в губы. Ален принял поцелуй, но отвечал на него холодно. Так же холодно он принимал ласки Рауля, который теперь исступленно целовал его тело. И равнодушно позволил Раулю взять себя. Нет, тело Алена отвечало на страсть любовника. Но взгляд, даже в самые пиковые моменты, оставался подернутым холодной дымкой. И остался таким.       Рауль приходил к Алену едва ли не каждую ночь перехода от Марселя до Булони. За исключением тех ночей, когда шторма требовали присутствия Алена на капитанском мостике или Рауль нёс вахту. Они занимались любовью, но для Алена все это оставалось лишь ни к чему не обязывающим сексом. Как бы ни вглядывался Рауль в его глаза. Как бы ни старался доставить своему любовнику самое изощренное удовольствие. И почти всегда этот секс был молчаливым. Слов почти не было. Разве что восклицания и стоны.       Рауль всё больше убеждался, что капитан сказал правду: Рауль мог претендовать только на его тело. Да, это тело казалось Раулю прекрасным, сводящим с ума. Но он мечтал и от сердце. А в сердце капитана был не он. Были другие. Некие Филипп и Эжен. «Почему двое?» - задавался вопросом Рауль. Возможно, это были вовсе не любовники. А, например, братья… Дети, в конце концов. Но почему-то Рауль был уверен: речь идет именно о возлюбленных. Он не знал, кто эти люди. Но завидовал им. И порой их ненавидел. И оттого всё сильнее и сильнее вбивался в тело того, кто его не любил. И вот, наконец, они бросили якорь в родной гавани - Булони. Оставив корабль на первого помощника, Ален сразу поспешил на берег, в дом начальника порта. Рауль следовал за ним.       У начальника порта Алена ждало письмо.       Он торопливо вскрыл конверт. Письмо было написано изящным женским почерком.       "Господин граф, мой супруг!       Рада сообщить Вам о своём разрешении от бремени. Вы стали отцом мальчика. Поскольку Вы находитесь в длительном отъезде, я взяла на себя смелость дать ребенку имя Филипп, под которым он и получил Святое крещение.       Ребенок вполне здоров, я тоже. Так что настоятельной необходимости в Вашем приезде в Париж нет.       Надеюсь, что Ваш поход прошёл успешно, и что Господь будет милостив к Вам, Вашему сыну и       Вашей супруге Анне, графине де Шарни"       Ален молчал. Его сердце разрывалось от противоречивых чувств. Да, он был счастлив, что у него родился ребенок, причем родился сын! И то, что Анна дала ребенку имя Филипп, тоже радовало его!       Но сам тон письма, лаконичный, сухой, равнодушный, содержащий плохо скрытое пренебрежение и даже издёвку, приводил его в отчаяние. Анна так и не простила его. Не смогла простить.       И ещё... В письме не было ни слова о Филиппе. Не о сыне, а о другом Филиппе. Где он, что с ним?       - Мне нужно срочно уехать в Париж, - дрогнувшим голосом сказал Ален.       - Я могу ехать с вами, капитан? - тут же воскликнул Рауль.       - Нет, - твёрдо отвечал тот. - Вы нужны здесь. Необходимо проследить за ремонтом корабля.       - Как скажете, капитан, - упавшим голосом произнёс Рауль.       Ален кивнул и быстро вышел из дома начальника порта.                                                             ***                                                                                     Москва, апрель 2015 года       - Анисимов, ну я же всё понимаю, - с ухмылкой говорил следователь Женечке. - Допустим, к Шарину вы питаете нежные чувства. В конце концов вам, педикам, ничто человеческое не чуждо. И из-за этих нежных чувств вы сразу выгородили Шарина. Черт с ним, он и впрямь не слишком-то нас интересует. Пусть себе в своих небесах летает. Нас куда больше интересует Аверин. Филипп Аверин. Да, его уже отмазали, но, вообще говоря, против него вполне можно было бы снова возбудить дело. По вновь открывшимся обстоятельствам. И открыть эти новые обстоятельства можете вы, Анисимов. Именно вы. Слушайте, я же знаю, что вы Аверина просто люто ненавидите. Да об этом вся эта ваша авиакомпания говорит. Аверин у вас любовника увёл...       - Что, гражданин следователь, сплетни собираете? От безысходности, да? - Женечка нагло ухмылялся в ответ.       Даже на допросах он быстро стал чувствовать себя в своей тарелке. И уже понимал, какие шпильки можно вставлять следователю, а какие нет.       - Наше дело, Анисимов, собирать всю информацию и отбирать ту, которая может помочь следствию.       - Ага. Узнали, что я Аверина ненавижу, и решили, что я его во всем на свете обвиню. Даже в глобальном потеплении!       - Ну, зачем же так сразу... Вы просто дайте показания, - многозначительно произнёс следователь. - Вы же дали показания на Артюхина и прочих. Утопили их по полной программе, если говорить без обиняков.       И вот это было правдой. Женечка цинично и безжалостно сдавал своего шефа и прочих. У них даже была очная ставка. Артюхин брызгал слюнями как поливальная машина, изрыгая в адрес Женечки проклятия и крича, что всё это ложь и клевета. Женечка лишь презрительно улыбался и продолжал бесстыдно сдавать шефа. Он готов был сдать всех, чтобы спасти себя. Потому что это была его жизнь - единственная жизнь! Хотя его сны и уверяли его в обратном: жизнь никогда не кончается.       Но Женечке уже и на сны было плевать. Не плевать ему было только на Олега. Да, он с радостью возвёл бы на Филиппа гору обвинений. Он знал, что Филипп Аверин не причастен к аферам в "Норд аэро" и даже пытался с ними бороться. Но это не имело значения для Женечки. Он сдал бы и Филиппа. Однако... он думал о том, какими глазами посмотрит на него Олег. Ведь Олег не простит. И потому показания на Филиппа - лживые (а правдивых и не существовало) - были для Женечки табу.       - Я вам всё сообщил, гражданин следователь. И поймите главное. Хотите от меня ещё показаний на Артюхина? Да без проблем! Я что угодно скажу и подпишу. Что Артюхин луну с неба украл и в ней подпольный притон устроил. А вот насчет Аверина уж простите. Как и насчет Шарина. И это не обсуждается.       - Ваша сделка со следствием может быть и отменена, Анисимов, - с улыбкой заметил следователь. - И, кстати, вас в хорошей камере в СИЗО держат. Ваш сокамерник - интеллигентный человек, обвиняется в особо крупном мошенничестве. А ведь можем вас и перевести в другую камеру. К уголовникам. Где вас по полной отымеют.       - Да, давно у меня не было секса. Задолбался я дрочить. Так что переводите, хоть оттянусь по полной, - Женечка снова нагло улыбнулся, стараясь не выдать своего страха перед камерой с уголовниками.        Педрила, - с отвращением бросил следователь.       - И ещё какой! - с готовностью подхватил Женечка. - Слушайте, а может, вы меня тоже хотите?       - Чтоо??? - взвился следователь. - Да я таких как ты...       - Таких как я вы отпускаете под подписку о невыезде, - припечатал Женечка.       - Анисимов, да ты охренел, - следователь даже икнул.       - Отпустишь, - наклонившись вперед ласково проговорил Женечка. - Ещё как отпустишь!       На самом деле его не отпустили. Точнее, не отпускали еще три недели. Но и в камеру с уголовниками не отправили. Женечка продолжал отчаянно торговаться. Сдавал Артюхина и тех, кто за ним стоял. Он с удовольствием сдал бы и Андрея Себенцова с его помощником Юрочкой. Но реальных данных против этих двоих у Женечки не было. А возводить на них ложные обвинения он опасался. И ещё Женечка больше всего на свете боялся, что следствие выяснит: Королькова убил именно он. Вот тогда ему точно конец. И его уже ничто не спасет от приговора лет на двадцать. Всё остальное казалось Женечке не то чтобы ерундой, но той средой, в которой он вполне мог управиться. И он продолжал игру со следователем, и эта игра для обоих становилась своего рода удовольствием. Женечка удивлялся сам себе. Он вообще-то считал себя способным выкрутиться из любой ситуации, но тут он сам себе поражался.       В конце концов Женечку выпустили под подписку о невыезде. И теперь вопрос состоял в том: дадут ли ему шесть лет реальных или условных.                                                                         ***                                                                                           Варадеро, апрель 2015 года       Олег маялся на белом песчаном пляже Варадеро. Вообще-то он безумно любил море, но сейчас отдал бы всё за то, чтобы оказаться в Москве. Он хотел отложить этот рейс, но это было невозможно: первый самостоятельный рейс в качестве командира воздушного судна - дело особое. Тут уж как начальство решит. Олег крутился на песке, заходил в прозрачное сапфировое море, наслаждался прохладой, но сердце (всё-таки не вполне здоровое сердце) лихорадочно билось. Ребенок. Он стал отцом. У него родилась дочурка. Олег получил сообщение от Филиппа буквально через час после прилёта в Варадеро. Черт, да он всё отдал бы за всё, чтобы этим же бортом вернуться в Москву. Но он обязан был ждать следующий борт, чтобы сесть за его штурвал.       И Филипп, и Аня уверяли его, что всё будет хорошо, чтобы он не парился, едва ли нее пинками гнали его в рейс. Кстати, Аня, несмотря на беременность, вела себя очень сдержанно. Олег стеснялся подходить к ней близко, страшась, что он ей по-прежнему ненавистен. Аня лишь улыбалась. В шутку предлагала ему сбегать в магазин за солёными огурцами. Олег готов был бежать куда угодно. Вся его самоуверенность пропала. Слишком много они все пережили. Слишком много ран друг другу нанесли. Но теперь... Он отправил Ане несколько сообщений: спрашивал о ее самочувствии, о том, как дочка, поздравлял, благодарил... И да, писал о том, что проклинает и это Варадеро, и свою работу, что хочет прямо сейчас в Москву... То же самое он писал Филиппу. И звонил.       - Слушай, да всё норм, все под контролем, - буркнул Филипп в трубку. – Аня здорова, дочка наша тоже, - Олег затаил дыхание, когда Филипп произнёс «дочка наша». - Валяйся там на пляже, пей мохито. Вернёшься, Аню как раз из роддома выпишут... Все в норме. Только ты это… смотри. Если узнаю, что ты Ваську Соловцова к себе меньше чем на метр подпустил, так репу начищу, что полгода будешь по дантистам.       - Ваську? Какого ещё Ваську? - растерянно спросил Олег.       И тут же вздрогнул. Черт! Василий Соловцов. Старший бортпроводник их рейса! Он действительно лежал сейчас на пляже рядом с Олегом. И всего в метрах в полутора... или меньше?       На самом деле Олег так измаялся из-за всей этой ситуации с родами, что даже не думал ни о каком Ваське и не замечал его... Вот от слова совсем. А Васька - темно-русый, стройный красавец откровенно строил Олегу глазки. Лежа на пляже, то и дело оттопыривал свой аппетитный зад, то и дело вздыхал, слегка изгибался, явно пытаясь привлечь внимание Олега. Нет, Васька и впрямь был сексуален. И Олег, после слов Филиппа, наконец, обративший на Ваську внимание, вдруг понял, что в плавках у него резко набухает.       - Фил, у тебя тут агентура что ли? Не переживай, - бросил он в трубку и отключил звонок. - Вася... Слышь, Вась!       - Ммм? - томно поинтересовался Васька, потягивая мохито через трубочку.       - Вась, со мной не прокатит, - без обиняков бросил Олег. - Вали-ка ты, найди себе ещё кого-нибудь...       Васька нагло улыбнулся. Видимо, по его мнению, эта улыбка была чертовски обворожительной. Нет, она вообще-то и впрямь была такой: ослепительно-белоснежной, дерзкой, призывной... Но васькин взгляд напоролся на ледяной взгляд командира.       Олег что-то прошептал. Беззвучно. Но Васька понял: надо и впрямь валить.       Оставшись один, Олег вздохнул, поднялся и пошёл к морю.                                                       ***                                                                               Булонь, апрель 1785 года       Эжен, закутанный в плащ, в шляпе, надвинутой на глаза, стоял в булонском порту и смотрел как садится на коня тот самый единственный человек, которого он любил. Эжен хотел подойти к нему, броситься перед ним на колени, попытаться хотя бы поцеловать его руку... Но оставался неподвижным. Он обещал этому человеку, что исчезнет. Исчезнет навсегда. И потому провожал Алена долгим взглядом... Стараясь, чтобы тот его не заметил.       Граф пришпорил коня и исчез за поворотом. И тут Эжен заметил молодого человека, стоявшего на другой стороне улицы и тоже провожавшего графа взглядом. Влюбленным взглядом. Незнакомец был хорош собой, высок, строен. В глазах Эжена вспыхнула ревность, лицо мгновенно стало хищным. Он решительно направился к незнакомцу.       О, Эжен не питал иллюзий! Он прекрасно понимал, что Ален никогда не вёл монашеского образа жизни, и во время морского похода уж точно не оставался один в постели. Эжен свыкся с этой мыслью. Но теперь, увидев этого молодого человека в мундире морского офицера, едва не сошёл с ума. Он понял: это любовник его обожаемого графа. Этот чертов моряк ласкает по ночам Алена - его Алена, прекрасного и, увы, недоступного! Быть может, навеки недоступного. Боль, казалось, притупившаяся, вспыхнула с новой силой, взорвала сознание, заставила кровоточить сердце.       Эжен был не в силах пройти мимо. Да, лже-виконт охотно вызвал бы этого воздыхателя на дуэль. Но он реально оценивал свои силы, зная, что в фехтовании уж точно не силён. И потому подошел к молодому человеку с самой обворожительной улыбкой, на которую только был способен.       - Добрый день, сударь, - произнёс он, отвесив изящный поклон. – Позвольте представиться: виконт д'Анси.       - Добрый день, сударь, - с легким удивлением отвечал молодой моряк. - Шевалье де Морен, к вашим услугам.       - О, шевалье, я впервые в Булони. Не могли бы вы посоветовать мне гостиницу поприличнее? – отчаянно строя глазки моряку, произнёс лже-виконт.       Золотоволосый обладатель изумрудных глаз знал силу своих чар. Не прошло и часа, как Рауль де Морен, только что провожавший графа де Шарни полным любви и тоски взглядом, уже лежал в постели юного обольстителя. Для Рауля это было подобно внезапному наваждению, помутнению рассудка. Казалось, изумрудные глаза просто гипнотизировали его, он был неспособен вырваться из их плена.       И Рауль, вообще-то привыкший быть сверху, на сей раз послушно подставил свое тело виконту. А тот был жесток с новообретённым любовником. Почти не подготовив Рауля, он принялся вбиваться в него, даже не давая несчастному молодому человеку привыкнуть. Рауль, стиснув зубы, стонал, на его красивых глазах выступили слёзы. Он уже жалел, что поддался чарам этого прекрасного падшего ангела, казавшегося таким хрупким и нежным, но в постели оказавшимся безжалостным хищником. И всё же изумрудные глаза по-прежнему влекли Рауля в свои омуты. В этих глазах как будто таилась ненависть, но все равно они казались Раулю прекрасными. Даже образ возлюбленного Алена - померк на фоне яростного сверкания этих глаз.       А демон-искуситель не давал Раулю передышки. Было непонятно, откуда берутся силы в этом изнеженном теле, не привыкшем напрягаться. Рауль, куда более сильный физически, почти выдохся, а лже-виконт продолжал подвергать его сладкой пытке... Но, наконец, и он устал и, разрядившись, рухнул рядом с Раулем. Лже-виконт смотрел на своего любовника загадочным взглядом, казавшимся задумчивым и чуть насмешливым.       - Вы когда-нибудь были влюблены? - внезапно спросил он.       Утомленный Рауль приподнялся на подушке и удивленно посмотрел на своего странного любовника.       - Как неожиданно! - сказал он. - Право, друг мой... Не знаю, насколько уместно будет мое признание...       - Скажите как есть! - требовательно произнёс лже-виконт. - Мне кажется, я заслужил право на небольшую откровенность с вашей стороны.       - Я влюблен, - снова откинувшись на подушку, проговорил Рауль. - Точнее, был влюблён... Но и сейчас тоже... Ах, друг мой, вы - просто наваждение. Вы - туман, скрывший собой мою любовь… заставивший вдруг о ней позабыть. Хотя…       - Так вспомните о ней! – нетерпеливо перебил его лже-виконт. - Уж не тот ли это мужчина, которого вы провожали на набережной?       - Что? Вы заметили? - глаза Рауля широко распахнулись.       - Итак, это он, - процедил Эжен.       - Он, - тихо произнёс Рауль. - Я влюбился в него на корабле. И я хотел, чтобы и он дарил мне свою любовь.       - И что же? Вы добились своего? - голос лже-виконта теперь звучал холодно и зло.       - Почему вы спрашиваете?       - Мне интересно, только и всего. Расскажите мне, что вам стоит!       Рауль пожал плечами, вздохнул, чуть прикрыл глаза.       - Я добился его тела, - с грустью сказал он.       - Тела! – угрюмо повторил виконт.       В глазах его сверкнул недобрый огонь.       Он вскочил с кровати, подошел к столику, на котором стояла бутылка вина.       - Я налью вам и себе, - сказал он Раулю. - Думаю, мы заслужили по бокалу. Вы ведь не против?       - С удовольствием, - с рассеянным видом кивнул Рауль.       Губы виконта искривились в мстительной усмешке. Он повернулся к Раулю спиной, закрыв от него стоявшие на столике бутылку и бокалы. Разлил вино по бокалам. Задумчиво посмотрел на перстень, украшавший его правую руку. Перстень, в котором хранился яд. Занёс руку над бокалом, предназначавшимся Раулю.       - Я получил его тело, - мечтательно и грустно продолжал ничего не замечающий Рауль. - Только тело. Но не его сердце. Он не любит меня. И никогда не полюбит. Увы. Я это понял.       Холёная рука виконта с перстнем смерти замерла над бокалом.       - Он любит другого, - вздохнул Рауль. - Или может быть... может быть, даже двоих.       - Почему двоих? - дрогнувшим голосом спросил виконт, продолжая держать руку над бокалом.       - Когда он заболел, то в бреду повторял только два имени: Филипп и Эжен. Не знаю, кто это такие, но они - счастливцы, - печально сказал Рауль. - Он их любит. Я это понял. Не знаю, почему сразу двоих. Но он любит их. Мне нет места в его сердце. И никогда не будет.       Рука с перстнем смерти медленно опустилась. На губах лже-виконта была улыбка.       "Только что ты, сам того не зная, спас себе жизнь", - беззвучно прошептал он.