Пришельцы из сновидений

                                                                                    Булонь, август 1791 года       Ален де Шарни, бледный, осунувшийся, с уже наметившимися морщинами вокруг глаз, стоял в булонском порту и смотрел на фрегат, капитаном которого он являлся до этого дня. Теперь он больше не капитан.       Графу де Шарни предлагали, причём настойчиво предлагали подписать документы о своей лояльности Национальному собранию. Тогда он сохранил бы должность капитана. Но он отказался наотрез.       - Я присягал на верность королю Франции, и сохраняю верность только ему, - заявил Шарни представителям новых властей, явившимся на его фрегат. - Прощайте.       Он не пытался подбивать экипаж к мятежу, прекрасно зная, что среди простых матросов сильны республиканские настроения, а среди офицеров-дворян мало кто симпатизировал королю и королеве, которых открыто обвиняли в том, что они своей слепотой и глупостью ввергли королевство в пучину революции.       По правде сказать, Ален разделял эту точку зрения. Тем более что сам имел опыт общения и с королём, и с королевой. Он не питал никаких иллюзий: старый мир, в котором он вырос, которому он служил, плотью от плоти которого он являлся – этот мир погибал, и ничто уже не могло его спасти. Но в новом мире, идущем на место старому, Ален не видел себе места.       - Капитан… - начал было стоявший рядом с Аленом Рауль де Морен.       - Я больше не капитан, шевалье, - сухо прервал его Ален. – А вы больше не мой первый помощник. Вся команда, кроме нас с вами, заявила о верности новым властям. Мы же, - добавил он с горькой улыбкой, - мы же списаны на берег.       - И что нам теперь делать? – в голосе Рауля были обреченность и растерянность.       Ален взглянул на своего помощника. И любовника. Он хотел было сказать что-то о верности присяге, о дворянском долге и чести, но понял, что всё это будет фальшивым и бессмысленным.       - Сказать по правде? – словно размышляя вслух, произнёс Ален. – Самое лучшее, что вы можете сделать, Рауль, это покинуть Францию.       - Покинуть Францию? – ошеломленно воскликнул молодой человек. – Бежать? Граф, но это…       - Да. Именно бежать, - холодно подтвердил Ален. – Это, повторяю, самое лучшее, что я могу вам посоветовать. Сейчас многие бегут.       - Я офицер, - твердо произнёс Рауль. – Я давал присягу верности королю.       - Я тоже. И я сохраняю ей верность.       - Но тогда почему вы предлагаете мне бежать?       - Нет, Рауль, я вовсе не предлагал вам это. Я лишь сказал, что это самое лучшее, что вы можете сделать для себя. Вот вы говорите о верности королю… А король сохранял вам верность, Рауль? Король, который вел государство к пропасти, в которую оно теперь низверглось? Поверьте мне, я сам провел немало времени при дворе и знаю, что говорю. Так вот, никому в Версале не было дела до нас. Ни королю, ни королеве. Ни той алчной и тщеславной своре, что их окружала, - последние слова Ален произнёс с неожиданной злостью. – В Версале всегда думали только о себе. О своих прихотях. Теперь наступил час расплаты. Но вы, шевалье де Морен, вы, морской офицер, честно исполнявший свой долг, почему вы должны платить по чужим счетам? Тем более, что вы всё равно не расплатитесь. Лишь погубите себя.       - А вы? – воскликнул Рауль. – Вы, граф?       - Я знаю, что у вас нет семьи, - продолжал Ален, как будто не слыша слов любовника. - Ваши родители умерли, сестер и братьев у вас нет. Ничто вас не держит во Франции.       - Меня держите вы! И вы это знаете!       - Шевалье, - тихо произнёс Ален. – Мы однажды договорились с вами раз и навсегда…       - Как же, помню, - с горечью заметил Рауль. – Мы с вами делим постель, и только. На большее я претендовать не могу.       - Как и я, - холодно припечатал Ален.       И тут же, словно пожалев о собственной жестокости, добавил уже мягче:       - Рауль, я не могу отдать вам свое сердце. Потому что оно и мне самому не принадлежит. Но я всегда любил и люблю вас как друга…       - Перестаньте, - прошептал Рауль. – Прошу, перестаньте, граф. Эти слова не нужны.       Ален молча кивнул. Воцарилось тягостное молчание. Наконец, его нарушил Рауль.       - Что вы намерены предпринять, граф?       - В Париже становится слишком неспокойно. Я хочу увезти жену и ребенка… Право, сам не знаю, куда именно. Но это необходимо.       - Вы позволите мне вас сопровождать?       - Шевалье, это лишнее!       - Я поеду с вами, - с жаром заявил Рауль. – И, клянусь, я не стану претендовать… - Я знаю, - с печальной улыбкой прервал его Ален.                                                                   ***       За шесть лет, прошедшие с того дня, как он покинул Версаль и вернулся на королевский флот, граф де Шарни стал нелюдимым и мрачным. Не только внешне. Сердце его как будто превратилось в камень, в тяжелый, неподвижный прибрежный валун, который омывали холодные морские волны.       Нет, Ален вовсе не стал жестоким, черствым, озлобленным – совсем нет! Но он совершенно замкнулся в себе, его, казалось, ничто не интересовало, ничто не доставляло ему радости. А тем более, ничто не делало его счастливым. Разве что редкие поездки в Париж, где он навещал маленького сына. Рядом с малышом Ален чувствовал то тепло, которого сам был лишен. Рядом с сыном в его сердце просыпалось что-то, похожее на надежду. Не сама надежда, а ее призрак. Но даже это было хорошо.       Отношения с супругой – Анной – оставались спокойными, уважительными. И холодными. Они так и не стали близкими людьми. Все их разговоры были только по существу: здоровье и потребности ребенка, финансовые и бытовые проблемы. Ален регулярно справлялся о своем шурине – Филиппе де Таверне. И получал от супруги один и тот же ответ: Филипп по-прежнему служит в Лотарингии, в кавалерийском полку, у него всё хорошо, и он изредка бывает в Париже, навещая свою сестру и маленького племянника. Никаких подробностей Анна никогда не приводила. Ален же их и не выпытывал, удовлетворяясь этим холодным и формальным ответом. На самом деле он и не хотел знать подробностей. Он страшился, что его окаменевшее сердце вновь начнет кровоточить. А он этого не хотел.       Именно поэтому Ален всегда загодя извещал супругу о своём намерении приехать в Париж, чтобы повидаться с ней и сыном. Он рассчитывал, что в этом случае Филипп в Париже точно не объявится, и они не встретятся. Хотя… может быть, втайне от себя самого Ален рассчитывал на совсем противоположное.       Но, как бы там ни было, с Филиппом они так и не встретились. Ни разу за шесть долгих лет. Быть может, так было лучше для них обоих. Быть может… Ален не знал, но старался не думать об этом, не задавать себе мучительных вопросов.       Что же касается прекрасного лже-виконта д’Анси, то долгое время и о нём не было никаких известий. Ален был уверен, что тот покинул Францию, дабы избежать тюрьмы и виселицы. И, по правде говоря, был рад этому. Да, он тосковал об Эжене. Что там говорить, тосковал. Но он вовсе не хотел, чтобы Эжен, каким бы порочным и преступным он ни был, окончил свои дни на виселице. Пусть лучше живет где-нибудь далеко, в другой стране, в безопасности. Ален хорошо знал зеленоглазого пройдоху, лишь с виду казавшегося хрупким и беззащитным неженкой, но на деле обладавшего энергией и волей, которой хватило бы на кавалерийский полк. И потому был уверен: Эжен выкарабкается из любой ямы, вынырнет из любого водоворота, выплывет из любой пучины.       Но сведений об Эжене не было. До того времени, пока над Францией не разразилась гроза, которую все так долго ждали: одни с надеждой и радостью, а другие со страхом. Имя этой грозе было революция.       Роковой июль 1789 года, восстание в Париже и взятие Бастилии застали Алена в далеком морском походе. Его фрегат находился тогда у Азорских островов в Атлантике. В Булонь корабль вернулся лишь в начале сентября того же года. Услышав о событиях в Париже, Ален тут же поспешил в бурлящую столицу. Нет, он не удивлялся происходящему, но его снедала тревога за маленького сына и за супругу. И за Филиппа.       По счастью, с Анной и сыном всё было в порядке. Они жили всё в той же квартире недалеко от Люксембургского дворца, в стороне от улиц и площадей, запруженных толпами разгоряченного народа. Анна по-прежнему выглядела спокойной. Мальчик был весел и счастлив увидеть папу. Он же сообщил, что «дядя Филипп» приезжал недавно и гостил у них несколько дней, однако снова «уехал в полк».       - Дядя хотел увезти нас из Парижа! – заявил сын. – Но я сказал, что не поеду, потому что ждал тебя! Я знал, что ты приедешь! Потому что ты должен был! Ты так редко приезжаешь! Почему?       Ален взял малыша и зарылся носом в его светлые кудряшки.       - Я служу во флоте, сынок и не могу часто приезжать, увы.       - А дядя Филипп служит в кавалерии. Но он чаще приезжает! Значит, он любит меня сильнее чем ты?       Ален почувствовал болезненный укол ревности.       - Я… Мы оба сильно любим тебя, сынок, - выговорил он через силу. – И я. И дядя Филипп.       - Нет, дядя Филипп любит меня сильнее! А я хочу, чтобы и ты любил меня так же сильно, как он!       - Сынок… - у Алена перехватило дыхание.       Он не знал, что сказать.       - И ещё ты маму не любишь, - безжалостно продолжал малыш. – А она тебя тоже не любит. Я же вижу! Почему вы друг друга не любите?       И снова Ален почувствовал приступ боли и немоты.       Ребенок действительно всё видел. И, если не всё понимал, то всё чувствовал.       - Сынок, тебе пора в детскую. Няня тебя покормит, - решительно произнесла стоявшая рядом Анна. – Ступай. Нам с папой нужно поговорить.       Ребенок упирался, но явившаяся няня быстро его увела.       Впрочем, никакого особенного разговора у супругов де Шарни в тот раз снова не вышло. Анна лишь холодно подтвердила, что Филипп действительно предлагал ей уехать вместе с ребенком из охваченного беспорядками Парижа в их родовое имение, но что ей было делать там, в полуразрушенном замке?       Да, многие аристократы бежали из Парижа и Франции ещё в первые дни революции. Версаль стремительно опустел. По аллеям его огромного парка и бесконечным дворцовым анфиладам уже не гуляли толпы увешанных драгоценностями, разодетых в пух и прах придворных. Франция формально ещё оставалась королевством, но власть монарха таяла на глазах.       Анна рассказывала об этом спокойно, даже равнодушно. Хотя Ален чувствовал, что за этим напускным равнодушием скрываются горечь и тревога. Сам он тоже старался держаться спокойно. У него была мысль отправиться в Версаль. В трудный час он обязан быть рядом с королем. Но мысль о королеве приводила его в ужас. Ален совершенно не хотел ее видеть. В конце концов, решил он, при необходимости король и сам может вызвать его в Версаль. Пока же он – офийцер флота, капитан фрегата и обязан оставаться на своем посту. Впрочем, дела действительно призывали Алена в Булонь.                                                             ***       Убедившись, что его супруге и сыну ничего не угрожает, Ален тогда покинул Париж, взяв с Анны обещание, что при малейшей опасности она уедет с ребенком из города. Да, сердце его было неспокойно. Но он не мог силой заставить Анну уехать.       И потому вернулся в Булонь, но старался при малейшей возможности приезжать в Париж. В один из таких приездов он и услышал о «гражданине Бертье». Фамилия эта была Алену более чем знакома. Ибо она была настоящей фамилией лже-виконта д’Анси.       Поначалу Ален сомневался. Но он увидел лже-виконта. Собственными глазами. Бесследно исчезнувший обитатель версальских будуаров и гостиных, утончённый виконт, всегда демонстративно презиравший «чернь и грубых мужланов» и, казалось, созданный исключительно для роскошной и праздной жизни, с началом революции вынырнул из каких-то тёмных и мутных вод и теперь превратился в одного из самых ярых революционеров.       Ален шёл по площади Пале-Рояля именно в тот момент, когда там перед разгорячённой толпой выступал гражданин Бертье собственной персоной. Одетый в скромный сюртук, ничем не напоминавший его прежние роскошные камзолы, усыпанные драгоценностями, он в своей пламенной речи вовсю обличал аристократию, погрязшую в пороках, роскоши и праздности. Он требовал не просто ограничения королевской власти, но её окончательного свержения, а также публичного суда над королем и королевой, ареста аристократов и конфискации их имущества.       Ален остановился, несколько раз закрыл и открыл глаза, словно не веря им, и провел рукой по лицу, как будто пытаясь избавиться от наваждения. И впрямь, невозможно было узнать в этом молодом человеке с горящими глазами, изрыгавшем проклятия в адрес королевской власти и требовавшем свободы, равенства и братства, жеманного и изнеженного фаворита ненавистной всем королевы. Речь лже-виконта – прежде изысканная, плавная, манерная, теперь изобиловала простонародными словечками. Гражданин Бертье говорил короткими, хлесткими фразами, темп его речи всё ускорялся, он зажигал толпу, которая, под гипнозом его речи, готова была хоть сию минуту идти штурмом на Версаль.       Алену стало не по себе. Да, он многое знал о виконте, но подобного и представить себе не мог. Какие ещё тёмные и страшные таланты скрываются в этом создании, так похожем на падшего ангела? В какие дьявольские глубины он утащит за собой всех, кто его окружает?       Ален чувствовал, что зажигательная речь лже-виконта проникает и в его рассудок. С ужасом он понял, что и в нём самом поднимается нечто темное, страшное… Что ещё немного, и он сам пойдет куда-то бить, крушить, убивать…       Ален отступил на шаг, а затем бросился едва ли не бежать. И ему казалось, что вослед ему смотрят знакомые, изумрудные глаза… И что ему никуда не скрыться от их взгляда.                                                             ***                                                                                     Париж, август 1791 года       Ален снова въезжал в Париж. С начала революции он старался бывать в столице как можно чаще: беспокоился о сыне и о своей супруге. По счастью, революционные вихри, накрывшие Париж, обходили их стороной. Они по-прежнему жили в квартире на тихой улице неподалеку от Люксембургского дворца. Здесь не было богатых особняков знати, на которые обрушивалась народная ненависть, да и графиня де Шарни вела скромный образ жизни, стараясь не привлекать к себе чьего-либо пристального внимания.       Как водится, поначалу многие надеялись, что революция ограничится лишь расширением прав и свобод. Но ее спираль закручивалась всё круче, и все больше окрашивалась кровью. Власть короля была серьезно ограничена, становилась всё более призрачной, и всё громче и громче звучали голоса с требованием полного упразднения монархии, ликвидации дворянских титулов, конфискации имущества аристократов и провозглашения республики. Гражданин Бертье в своих пламенных речах лишь озвучивал идеи, носящиеся в воздухе.       В воздухе свободы, опьянившем Францию, всё сильнее чувствовалось приближение грозы террора.       Граф де Шарни, двигавшийся по парижским улицам в сопровождении Рауля де Морена, внимательно наблюдал за происходящим вокруг. Он видел разбитые окна в особняках, принадлежавших аристократам, кое-где над домами поднимался зловещий черный дым пожаров, на некоторых улицах были возведены баррикады из перевернутых повозок, ящиков, бочек и ещё какого-то хлама, словно парижане готовились вести уличные бои (только с кем – непонятно, ведь город находился под контролем новой революционной власти, национальная гвардия не подчинялась королю). Да, действующая армия пока ещё формально сохраняла верность королевской присяге, но никто из королевских военачальников и не собирался в поход на революционный Париж, справедливо опасаясь, что солдаты и младшие офицеры попросту откажутся выполнять приказы командования, ибо революционные настроения захватили и армию. Словом, опасности для столицы не было, но всё равно в ней царила атмосфера подозрительности, страха и агрессии.       Де Шарни и де Морен, ехавшие верхом, ловили на себе враждебные взгляды горожан, ибо мундиры военно-морских офицеров и горделиво-непринужденная посадка в седле сразу выдавали в них аристократов. Впрочем, до открытого проявления враждебности дело не доходило. Но Ален уже не сомневался, что это – лишь вопрос времени. Он мысленно поклялся себе больше не покидать супругу и сына, чтобы иметь возможность защитить их. И, лучше всего, увезти их из проклятого Парижа. Куда угодно, лишь бы подальше.       У Алена не было сомнений, что он сумеет это сделать. В конце концов, он больше не капитан фрегата. Правда, это означало, что единственный источник его доходов – офицерское жалование – иссяк, и непонятно было, на что он будет жить и содержать жену и сына. И можно было не сомневаться, что вряд ли новые власти предложат какую-нибудь должность графу де Шарни, которого молва давно зачислила в любовники ненавистной всем королевы. Да, оставались ещё кое-какие сбережения, полученные от продажи поместья, но хватит ли их надолго?       Граф понятия не имел, что будет делать дальше, на какие средства содержать жену и маленького сына. Но он надеялся что-нибудь придумать.       Он оставил Рауля де Морена в небольшой гостинице неподалёку от дома, где снимал квартиру для жены. Рауль настойчиво предлагал проводить графа до дверей его дома, но тот решительно отказался.       - Шевалье, если вы заметили, я вовсе не нежный юноша, который не способен за себя постоять, - с усмешкой сказал Ален.       И вдруг вспомнил сцену: нежный, перепуганный юноша, стоящий у разбитой кареты в окружении разъяренной толпы… Теперь это казалось сном. Знал бы он тогда, какие острые зубы и когти прятал тот самый нежный красавчик, казавшийся совершенно беззащитным. Кто мог тогда подумать, что хрупкий версальский вертопрах однажды превратится в одного из самых опасных подстрекателей той самой толпы, которая однажды едва не разорвала его в клочья...       Задумавшись об этом, Ален как сквозь туман слышал обращенные к нему слова Рауля:       - Граф, я не смею навязывать вам своё общество. Но прошу вас: регулярно давайте о себе знать!       - Непременно, шевалье, - рассеянно ответил Ален. – Я буду присылать к вам слугу с записками. А вы пишите мне в ответ.       - И учтите, я не покину Парижа до тех пор, пока вы здесь! – настойчиво глядя в глаза Алену произнёс Рауль.       - Шевалье, право…       - Ни слова больше, граф! До встречи, - произнёс Рауль, поклонился и скрылся за дверью гостиницы.       Ален вздохнул. Он давно привязался к Раулю. Но понимал, что это – лишь привязанность. И что он не может дать искренне влюблённому в него молодому человеку ничего кроме этой привязанности. Отчасти он чувствовал свою вину перед Раулем в том, что допустил эту привязанность. Да, он сразу честно сказал молодому человеку, что тот не может рассчитывать ни на что, кроме постельных утех. Но всё равно… Возможно, следовало всё это прекратить гораздо раньше. Но теперь было уже поздно сожалеть об этом.       Чем ближе Ален подходил к дому, где жили его жена и ребенок, тем сильнее волновался. Возможно, оттого, что ему придётся объявить: он больше не служит во флоте и намерен остаться в Париже. Да, конечно, вряд ли жена захочет жить с ним под одной крышей. Придётся искать себе квартиру… Что ж, найти подходящее скромное жилье где-то поблизости вряд ли будет проблемой. Но всё равно Ален чувствовал себя кем-то вроде бродячего пса, который скребётся в закрытую дверь. Неприятное чувство. Хотя винить в этом было решительно некого кроме себя самого.       Но и ещё что-то волновало графа. Какое-то неясное предчувствие. Словно что-то должно было произойти…       И это произошло. Дверь Алену открыла горничная. Тут же в глубине квартиры раздался радостный крик и к Алену бросился его сын.       - Папа! Папа приехал! – восторженно завопил малыш.       Ален, подхватив сына на руки, расцеловал его в румяные щечки. Малыш выглядел здоровым и счастливым. Боковым зрением он заметил вышедшую из комнат Анну.       А за ней… Алена словно обожгло черным огнём. Он замер с ребенком на руках. Из комнаты вышел Филипп.                                                                   ***       - А вы, смотрю, не оставили своих прежних привычек, виконт, - с усмешкой заметил Калиостро, оглядывая квартиру «гражданина Бертье». – Знали бы ваши поклонники, в какой роскоши живёт их обожаемый народный трибун…       - Они и не должны этого знать, - равнодушно бросил виконт, облаченный в затканный золотом халат и в расслабленной позе сидящий в удобном кресле. – Для черни у меня есть две скромных комнаты. Пусть думают, что я живу почти в нищете. А в эту часть квартиры ведёт потайная дверь. Здесь я могу позволить себе расслабиться.       - А любовников вы в какой части квартиры принимаете? – с той же усмешкой осведомился Калиостро.       - Если любовник из простонародья, то в передних комнатах. Если аристократ, то здесь, - лениво произнёс лже-виконт.       - Не боитесь, что вас разоблачат?       - Я, сударь, давно уже ничего не боюсь.       У губ лже-виконта залегла жесткая складка. Эжен по-прежнему был красив, но юношеская, обманчиво-невинная красота ушла, уступив место красоте молодого, сильного, гибкого, грациозного мужчины с безжалостным взглядом.       Было заметно, что Эжен по-прежнему огромное внимание уделяет своей внешности: его кожа по-прежнему была матово-белой, руки – нежными и холёными как у женщины. Правда, на пальцах больше не было драгоценных перстней, а золотистые волосы стали куда короче – в угоду веяниям революционной моды. И взгляд – взгляд стал куда более жестким, даже жестоким и властным. Да, изумрудные глаза по-прежнему могли превращаться в таинственные омуты. Но тайная безжалостность в них стала явной.       Эжен взял со стола бокал с вином рубинового цвета и стал рассматривать его на свет.       - Я давно ничего не боюсь, - повторил он равнодушным голосом. – Да, революция – это необычно, это увлекательно. Это рискованно, в конце концов. Мне нравится заводить толпу. Ощущать свою власть над ней. Чувствовать устремленные на меня восторженные взгляды. Понимать, что этот сброд готов выполнить любое моё желание.       Да, мне это нравится. И да, я знаю, что в любой момент этот сброд может наброситься на меня самого. Но и это ощущение опасности мне нравится. Словно я укротитель диких зверей.       - Вы – законченный циник, - заметил Калиостро.       - А вы только сейчас это поняли?       - Нет, я понял это ещё много лет назад. Когда увидел вас, нищего, оборванного, на парижской улице. Помнится, я обратил внимание на ваш взгляд. Алчный, жестокий и прекрасный… Вы не поверите, но тогда ваш взгляд сказал мне о вас всё. Я подобрал вас как блохастого, голодного щенка. И не ошибся. Вы превратились в безжалостного пса.       Даже не пса, а волка. И способны перегрызть глотку кому угодно. Это прекрасно.       - Тогда кто из нас больший циник: я или вы? – с сарказмом спросил Эжен.       - Несомненно, вы.       - Это почему?       - Потому что у меня есть идеалы. А у вас их нет.       - Вот оно что! – язвительно заметил Эжен. – Да. У меня нет политических идеалов. Они мне ни к чему. Я одинаково презираю и аристократов, и чернь. Но у меня есть идеал иного рода. Идеал мужчины.       - Ах да, ваш прекрасный граф де Шарни. Так вы до сих пор в него влюблены?       - Почему бы и нет? – зло бросил Эжен.       - Тогда у меня для вас хорошие новости, мой друг. Граф де Шарни прибыл в Париж.       - Что? – рука, державшая бокал дрогнула, вино едва не расплескалось.       - Граф в Париже! – произнёс Эжен, спешно ставя бокал на столик.       - Именно так. И он пока не знает, что его ждёт.       - Что? Если вы осмелитесь причинить ему хоть малейший вред…       - Успокойтесь, - холодно улыбнулся Калиостро. – Судьба вашего драгоценного графа мне безразлична. Давно уже безразлична. Когда-то я предлагал ему присоединиться к нам, ибо он умён и обладает широтой взглядов. Но он отказался. Что ж, это его выбор. Однако теперь…       - Теперь? – выжидающе спросил Эжен.       - В окружении Марии-Антуанетты зреет заговор. И графа де Шарни хотят в него вовлечь. Как, кстати, и другого вашего хорошего знакомого – барона де Таверне. Ваша задача, дорогой гражданин Бертье, сорвать этот заговор. Кстати, тем самым вы сможете спасти своего прекрасного графа от эшафота, на котором он, несомненно, окажется.                                                                   ***       Ален смотрел на Филиппа, затаив дыхание. Они не виделись... сколько же они не виделись? Шесть лет? Но Алену казалось, что прошла целая вечность. Филипп изменился. Черты лица заострились, возле губ залегла жесткая складка. В черных как смоль волосах кое-где засеребрилась ранняя седина. Это был уже не молодой человек, а зрелый мужчина, но в нём чувствовалась все та же сила, он казался сжатой пружиной, в которой собралась неимоверная энергия. А глаза остались прежними и полыхали всё тем же, так знакомым Алену чёрным огнём.       В передней воцарилась тишина. Даже маленький Филипп - сын Алена - затаил дыхание. Анна тоже стояла неподвижно, прислонившись к стене, и молча смотрела на двух мужчин, которые некогда были друзьями, более того, были влюблённой парой, а теперь...       - Рад видеть вас... барон, - наконец, нарушил молчание Ален.       Эти слова дались ему тяжело, словно он прилюдно сознавался в тяжком преступлении.       - И я так же рад встрече с вами, граф, - голос Филиппа звучал подчеркнуто бесстрастно.       - Не ожидал вас увидеть здесь, барон... Вы ведь редко бываете в Париже?       - Её величество оказала мне честь, вызвав меня в Париж, - Филипп по-прежнему был мрачен.       - Вот как? - поднял брови Ален.       Королева вызвала в Париж Филиппа? Филиппа де Таверне, которого она всегда терпеть не могла? Воистину, мир перевернулся!       - Королева хотела видеть в Париже и вас, граф, - тихо сказала Анна. - Она попросила меня написать вам, но вы сами дали знать, что приедете.       Ален нахмурился. Прошло уже шесть лет с тех пор, как он видел Марию-Антуанетту в последний раз. Но снова встречаться с королевой ему совсем не хотелось.       - Что же мы стоим в передней? - спохватилась Анна, прерывая тягостное молчание. - Пойдемте в комнаты!       Ален спохватился, протянул сыну гостинцы, купленные по дороге: леденцы и игрушечный кораблик. Малыш радостно завопил, Анна нахмурилась, явно собираясь напомнить ребенку о хороших манерах, но Ален смущенно улыбнулся ей, прося дать сыну маленькую поблажку. Не так уж часто видит ребёнок отца.       Они прошли в гостиную. Разговор не клеился, и лишь маленький сын, ластившийся к отцу, немного разбавлял тяжелую атмосферу. Да, всем троим было что сказать друг другу... И они многое хотели сказать. Но не могли. Наконец, няня увела ребенка в детскую. Мальчик упирался, но Анна строго посмотрела на него, и он тут же сник. Только бросил жалобный взгляд на отца.       Они остались втроём.       - Итак, я хотел бы узнать, что происходит, - проговорил Ален, уставший от недомолвок и тягостного молчания. - Почему королева вызвала нас в Париж?       Филипп взглянул на сестру. На Алена он, если и смотрел, то лишь украдкой. Впрочем, временами их взгляды встречались, но оба тут же отводили глаза. И оба сохраняли каменные лица.       - Должно быть, вы знаете, что королевская семья была вынуждена покинуть Версаль, - заговорила Анна, поняв, что Филипп твердо вознамерился молчать. - Короля, королеву и их детей силой привезли в Париж. И сейчас они находятся во дворце Тюильри. По сути дела на положении пленников. Их охраняет национальная гвардия, которая им не подчиняется.       - Упразднение монархии - вопрос ближайших месяцев, - холодно произнёс Ален. - Всё к этому идет.       - Но этого нельзя допустить! - тут же вступил в разговор Филипп, в глазах его сверкнул гнев.       Ален едва сдержал улыбку. Филипп оставался всё таким же порывистым. Годы его не изменили. И почему-то Алену стало тепло на душе.       - И что же хочет королева? - спросил он, стараясь говорить как можно более равнодушно.       - Её величество собирает верных людей, чтобы они помогли ей и королю бежать из Франции, - вздохнула Анна. - Поэтому она и попросила меня вызвать вас обоих в Париж.       - Это может кончиться для нас гильотиной, - заметил Ален.       - Боитесь, граф? - впервые за время разговора Филипп устремил на Алена прямой взгляд, в котором читался откровенный вызов.       А в серых глазах Алена были только холод и усталость.       - Нет, - отвечал он просто. - Не боюсь. Всего лишь констатирую факт.       - Вы возьметесь за это? - спросила Анна.       - Да, - тут же заявил Филипп. - Это мой долг!       - Да, - вслед за ним сказал Ален. - Но при одном условии, сударыня.       - При каком же? - Анна нахмурилась, настороженно глядя на супруга.       - Вы и наш сын покинете Париж. Если этот заговор раскроют и нас схватят, то и вам, и нашему сыну несдобровать. Я требую, чтобы вы уехали, - твердо произнёс Ален.       Анна поджала губы и промолчала.       - Итак, сударыня? - настаивал Ален.       - Я отвечу позже, - сказала Анна. - В конце концов, подготовка побега королевской семьи - дело не одного дня.       - Но почему вы не хотите уезжать?       - Я боюсь... - тихо, после паузы отвечала Анна. - Боюсь. За вас обоих.       Филипп и Ален открыли рты, чтобы тут же возразить, но Анна остановила их движением руки.       - Молчите, прошу вас! Я знаю всё, что вы скажете. И будете правы, тысячу раз правы. Но сердце мое разрывается от тревоги, поймите. Я прошу дать мне время, всего лишь время!       В голосе Анны, всегда казавшейся Алену воплощением холодности и бесстрастия, на сей раз звучала самая настоящая мольба. Ален растерянно развел руками и склонил голову. Филипп с угрюмым видом кивнул.       - Вы ведь останетесь, граф? - спросила Анна, чтобы перевести разговор на другую тему.       - На флоте меня больше не ждут, - криво улыбнулся Ален. - Да, я остаюсь в Париже.       - Я имела в виду... вы ведь будете жить здесь? - Анна задала этот вопрос нарочито спокойным тоном.       - Здесь? В этой квартире? Но... в ней только одна гостевая спальня. И она занята бароном. Быть может, мне лучше нанять какое-то жилье...       - Нет! - тут же воскликнул Филипп. - Это ваш дом, а не мой, я сам найду себе жилье!       - Это дом моей супруги, барон, - холодно заметил Ален. - И, будем откровенны, я в нём нахожусь на таких же правах гостя, как и вы.       - Да прекратите же! - Анне второй раз за время разговора изменила выдержка. - Вы препираетесь так, словно вы по-прежнему в Версале! Сейчас не время и не место для этого. Я готова устроить свою спальню в детской, а вы, граф, займете мою.       - Нет! - решительно заявил Ален. - Об этом не может быть и речи.       - Но как тогда...       - Если барон не возражает, - тут Ален сделал паузу, - я готов разделить с ним его спальню.       Воцарилось гробовое молчание. Анна, казалось, превратилась в мраморную статую. Филипп ошарашенно смотрел на бывшего любовника. А тот смотрел на него как будто с вызовом.       - Кажется, в этой спальне есть не только кровать, но и кушетка, - как ни в чем не бывало сказал Ален. - Её мне будет вполне достаточно.       - Мы обсудим это позже, - поднимаясь с места, сухо сказал Филипп.                                                                   ***       Было уже темно. На маленьком столе в спальне горели свечи в бронзовом канделябре. Филипп задернул занавески на окнах и обернулся. Ален, который вошёл в спальню вслед за ним, стоял, прислонившись к закрытой двери и скрестив руки на груди. Филипп тоже скрестил руки. Так они стояли, глядя друг на друга. Молчание затягивалось.       Наконец, Ален двинулся к кушетке.       - Я лягу здесь, - сказал он. - Кровать же в вашем распоряжении, барон, - добавил он с усмешкой.       - В моем? - сипло повторил Филипп. - В моем распоряжении?       - Разумеется, поскольку я...       Ален не успел договорить. Филипп как тигр прыгнул на него и впился губами в его губы, стиснув в объятиях. Ален лишь что-то промычал, но не сопротивлялся. Напротив, позволил языку Филиппа вторгнуться в свой рот. Ален обмяк. Его колени подогнулись, и он упал на кровать, увлекая за собой Филиппа, который навалился на него всей тяжестью своего тела и продолжал стискивать в объятиях.       - Как же я тебя... ненавижу! - выдохнул Филипп в лицо Алену.       - Я тоже... тосковал по тебе, - чуть слышно пробормотал тот.       - Ты мерзавец!       - А ты - кретин.       И снова рот Алена был запечатан жадным, яростным поцелуем. Ален дрожал в тисках стальных рук Филиппа. Он мечтал об этих объятьях все годы разлуки. Этих объятий не мог заменить ему никто. Филипп вдавливал его в кровать, и, казалось, вот-вот задушит. Но Ален был бы только рад этому. Он вдруг понял, как устал за эти годы от власти, от силы, от обязанности постоянно отдавать приказы, нести за всё ответственность, демонстрировать уверенность в себе, сохранять хладнокровие, проявлять суровость, жесткость, даже жестокость... И ему страшно хотелось оказаться в объятиях - сильных, крепких, надежных. Ему хотелось стать слабым, податливым, нежным, готовым на всё... Уступить чужой силе, впустить её в себя. Ощутить себя частичкой другого - сильного, мощного, надежного. И любящего. Этого Алену не мог дать никто. Даже влюбленный в него Рауль, который относился к обожаемому им графу скорее как к хрупкой фарфоровой статуэтке. То, чего желал Ален, мог дать ему только Филипп - с его грубостью, властностью, напором. С его ревностью. И любовью, которая растопляла весь лед, в который оба они себя заковали.       Да, был ещё зеленоглазый ангел или демон, обладавший над Аленом поистине мистической властью. Но сейчас Аленом безраздельно владел Филипп - голодный, истосковавшийся по любви. Ален чувствовал этот голод и эту тоску. И его охватывал трепет при осознании того, что Филипп до сих пор любит его. Что они оба любят друг друга несмотря ни на что.       Филипп уже яростно срывал с Алена одежду и раздевался сам. У Алена мелькнула стыдливая мысль о том, что он даже не принял ванну с дороги, и сейчас лежал - потный, грязный... Но Филипп снова набросился на него с такой отчаянной яростью, что эта мысль мгновенно исчезла.       - Ненавижу, ненавижу, как же я тебя ненавижу! - рычал Филипп.       И это "ненавижу" звучало как "люблю".       Не было никаких прелюдий, никаких долгих ласк. Филипп буквально ворвался в Алена, совершенно неподготовленного. Тот испустил сдавленный крик боли... Он боялся кричать громко, чтобы не напугать ребенка, находившегося где-то за стеной.       - Постой... дай... привыкнуть... - тяжело дыша, взмолился Ален.       Он лежал на спине и смотрел на нависавшего над ним Филиппа сквозь слезы, застилавшие серые глаза. Это были слезы и боли, и радости. Филипп склонился над ним и стал выцеловывать эти слёзы. Покрывать поцелуями лицо - милое, родное, желанное... Ален, чуть постаревший, казался Филиппу сейчас ещё прекраснее чем прежде. И Филипп не понимал, как провел эти годы один... Нет, изредка с ним в постели оказывались молодые офицеры из его полка. Но всё это было не то... Обычная похоть. Филипп знал, что Алена ему не заменит никто. Но он не верил, что когда-нибудь они снова будут вместе.       Но теперь... теперь, когда чудо свершилось, Филипп готов был задушить Алена в объятиях, растерзать его по-прежнему прекрасное тело, вобрать всего, всего...       Он снова принялся входить в своего возлюбленного - жестко, резко, до конца. Не потому, что хотел причинить боль, а просто потому, что не в силах был сдерживаться. Ален вскрикивал, на его глазах снова выступили слезы. Но вскоре он застонал, его тело расслабилось, открываясь и поддаваясь бешеному напору Филиппа, который сейчас походил на тигра, готового разорвать свою жертву. Да, боль была, но она становилась тягуче-сладкой, особенной, желанной - такой, которую умел ему причинять только Филипп. Тело Алена плавилось, руки вцепились в стройную талию любовника, серые глаза смотрели с мольбой, рот приоткрылся... Наконец, Ален стал помогать сам себе, а Филипп всё ускорял темп... И вот, Ален вскрикнул, его тело изогнулось и забилось, а через пару минут и Филипп зарычал, с силой стиснув белоснежные бедра любовника, на которых утром совершенно точно должны были остаться синяки, и опустился на разгоряченное и расслабленное тело Алена, казавшееся сейчас таким нежным, даже отчего-то женственным...       Ален снова принадлежал ему. Весь. Без остатка.       - Если нам с тобой суждено погибнуть, - вдруг прошептал Ален, - то я хочу, чтобы мы погибли вместе...