Повелитель

Вот уже семь лет я рос в самой обычной ватрийской крестьянской семье. Вскармливала меня родимая тётушка Годра, потому что моя бедная мама в ту ночь умерла, не перенеся родов. Я рос, и вместе с этим развивался. Меня учили грамоте, арифметике, крестьянской работе. Воспитывали меня прежде всего родной отец Варлам, старшая сестра Найла, старшие братья Тила и Асбест. Все трое к моменту событий того дня уже обзавелись своими детьми, которые, в отличие от меня, не дожили даже до своего трёхлетия. Можно сказать, меня готовили к становлению самым обычным крестьянином, и, если честно, я не знаю, как сложилась бы моя судьба, если бы не случилось это. Тогда мне было семь полных лет. По праву, это событие можно назвать важнейшим событие в моей жизни. Это событие, перевернувшее мою жизнь с ног на голову. Тогда я буквально стал другим человеком, обзавёлся другим именем, принял другую веру и даже стал представителем другой национальности. — А-ха-ха-ха! - громкий смех отца звучал в гостиной комнате. Отец Варлам держал в руках письмо, только что доставленное гонцом к дому нашей семьи. Он вчитывался в его текст и заливался смехом. — Чего ржёшь, падла, - спросила Варлама его новая жена, — что там написано? Говори уже, не томи! — Да вот написано тут, что царь Бадеу* поход на нас замышляет. — Во дурак, а, Вар? Батя-то его также на нас ходил, да ничего! Мы — боевой ватрийский народ, самый сильный на всей Шиували! А этот овца и вовсе в зиму на нас ходить решил, самоубивец... — Бабе слова не давали. Пусть лучше выскажутся мужины семейства. Тила, пожалуйста, говори. Я хочу, чтобы ты говорил. — Мне всё равно на то, сколько с ним солдат, во что они одеты и какое у них оружие. Я возьму винтовку и буду воевать до конца. А конец один — победа или смерть! В комнате послышались аплодисменты. — Вот! Это мой сын! Наконец стал из свиньи человеком! — А это Тангенс на него так повлиял! - решил внести свою "лепту" в разговор Асбест. — Это ты правильно сказал. Но сам подумай, важно ли на войне, кто что сказал? Да что там война — это по жизни такой закон, что всё определяется не словом, а делом, делом и только делом. Так что, Тангенс... С этими словами батюшка посмотрел на меня, наставнически положил мне руку на плечо и взглянул в мои глаза. —... Когда-то и ты, сын, возьмёшь в руки винтовку и штык и будешь резать, стрелять и колоть караньских свиней. Они будут утопать в реках собственной крови, а ты будешь возвышаться над ними и праздновать. Мы попадём в рай, а они просто сдохнут! На всё воля Анту**, сын мой! Эти слова моего отца я запомнил на всю свою жизнь. Не только из-за того, что они вызывали сильные эмоции, но и из-за того, что они были в какой-то степени пророческими. Пусть пророчество свершилось и немного не так, как хотел того мой отец, оно свершилось. Но тогда я просто не понял, что сказал Варлам. — Да, папа, ты прав... - сказал я в тот момент. — Запомни мои слова, сынок! Ты должен их запомнить! Разговор этот свершился за день до тех событий. А на следующее утро меня разбудили дикие крики, выстрелы и звуки битого стекла. Я посмотрел на часы — было около пяти утра. Странно, обычно мы встаём в шесть. Значит, что-то случилось! Я встал с кровати и обошёл дом. В доме не было ни души, зато был беспорядок. Окна были разбиты, мебель перевёрнута, на полу были свежие грязь и кровь. Выглянув в окно, я увидел по всему двору целую толпу солдат, разодетых в военную форму. Да, выходит, отец не врал, говоря о нападении врагов! Но где же сам отец? А что, если... Меня окутали животный страх и ужас. Да, отец Варлам и братья рассказывали мне о войне, истории нашего народа и о военных походах, но они никогда не сталкивались с войной по-настоящему, и, тем более, с целыми вооружёнными отрядами. А уж я, маленький семилетний мальчик и подавно. В ужасе я спрятался под кровать, в надежде, что мои родные и близкие живы и просто прячутся, что они обязательно придут и спасут меня от злобных захватчиков. Я трясся и плакал. Успокоиться было невозможно. Выстрелы и крики продолжали слышаться, хоть и куда тише, чем когда я проснулся. Выходит, что напали не только на наш дом, но и на всю деревню. Этот факт заставил меня пугаться ещё больше и сильнее. Я буквально вцепился в пол, как будто надеясь, что сила родной земли меня спасёт. Примерно через десять минут послышался топот. В дом вошли солдаты-грабители. — Во имя Господа Киникра, Властителя Всемирного, Царя Яры* и Царя Бадеу! - начал свою речь, по-видимому, главный среди них. — ВО ИМЯ! - хором ответили остальные солдаты. — Итак, Красная Армия! Отдаю вам следующие приказы. Михайлов, Мелнику, Ангелос, Кравченко — осмотреть дом на наличие драгоценностей или выживших. Мы, вроде бы, всех уже замочили, а кого не замочили, те поедут в Карань. Павелос, Фурс, Кондрашенко, Шамов — осмотреть двор и иные прилегающие к дому территории на тот же объект. Стефанов, Ладас, Никиу, Платонов — присоединиться к отряду номер 7 и перейти под командование господина Арба. Приказ понят? — Так точно, товарищ командир! — К исполнению приказа приступить. Я не понял ни единого слова, сказанного этими людьми. Отец рассказывал мне, что у караньцев какие-то очень странные имена, которые состоят из трёх слов и заканчиваются на "ов", "ев", "енко", "иас"... Может, это и были их имена? Первые четыре солдата, названные офицером, тут же стали быстрым шагом ходить по нашей хате, а точнее по тому, что от неё осталось. Один из них зашёл в спальню, где я в тот момент был, и конечно же он меня заметил! Армеец опустился на колени и согнулся, чтобы рассмотреть то, что находится под кроватью. Я закрыл лицо руками и притворился мёртвым. Солдат протянул свою большую волосатую руку под кровать и положил её прямо мне на сердце. — Ни хуя себе! Как колотится! Живой! БРАТЦЫ, ТУТ ЖИВОЙ! В течение нескольких секунд в комнату прибежали и остальные военные. — Живой, братцы! Дитя живое! Плачет, сердце колотится как бешеное, сам трясётся... Может, пощадим? — Ты, Мишаня, как всегда. Того пощадим, этого пощадим... Всех пощадим! Всех убийц, мразей и преступников пощадим! Кого ж убивать будем? На войне надо убивать, а не щадить! — Успокойся. Мы возьмём его к себе в лагерь. Вырастет нашим караньским воином. Дай Киникр ещё и Махатме наваляет... Эти слова также оказались пророческими, которые найдут своё применение через сто лет. Но тогда я, всё ещё не понимавший, о чём именно они говорили, думал, что моя жизнь закончится прямо там и прямо в тот момент. — А командующий не против? — С чего ему быть против? Наоборот, я уверен, он за! Зачем нам убивать малое дитя, если его можно перевоспитать в духе караньского духа? И я принял это. Я не стал сопротивляться, когда этот солдат, названный Мишаней, вытащил меня из-под кровати, взял на руки и понёс в лагерь. — Смотрите, товарищи! Ватрёнка достал! Ко мне подошёл ещё один солдат, возрастом примерно как мой спаситель, и на чистом ватрийском языке стал задавать вопросы. — Как тебя зовут? — Тангенс. — Меня Дакот зовут. Солдат-ватр протянул мне руку, которую я несмело пожал. — Сколько тебе лет? - продолжил задавать вопросы Дакот. — Семь. — Да ты ещё маленький совсем! Рано тебе воевать! И что с тобой делать? Не на мороз же выкидывать. — Я ПРИСМОТРЮ ЗА НИМ! - вдруг вскрикнул принёсший меня солдат. — Михайлов, ты что, совсем рехнулся? Правильно же говорят, что от безбабья с ума сходят, вот и ты туда же... - проговорил всё тот же Дакот. — А что мне делать? Я уже немолодой, практически своё уже отвоевал, а так хоть жизнь спасу. Родичей у него нет совсем, мы всех вырезали. Дитё пожалели, маленькое ещё. Были, конечно, и ещё дети, но эти ублюдки использовали их как живой щит. Не спасло это их, мразей. А мальчика мне всё же жалко. Из него может получиться великий человек, о чём и я позабочусь. — Малахольный... Некоторое время за мной присматривали и ухаживали военные медсёстры. А затем военная часть, находившаяся там, выдвинулась в Черёмухин. Всё это время со мной общались только два солдата — Дакот, попутно обучавший меня караньскому языку, и мой спаситель, имя которому Михаил Демосфенович Михайлов. Прибыв в Черёмухин, тогдашнюю столицу Карани, Михайлов заявил, что с этого момента я — его сын, а потому буду жить у него. Я был в восторге, ведь это куда лучше, чем умереть от рук захватчиков. Но с момента прибытия многие из тех солдат, которых я тогда считал разбойниками, демобилизовались. Был демобилизован и мой новый "отец", и Дакот, который и после начала моей новой жизни помогал мне в изучении караньского языка. Я прошёл обряд обращения в киникрианство, после чего мне был дарован нательный "нуль", который я ношу и по сей день. — И да, сын мой. Ты должен получить караньское имя. — Зачем? Я ватр! — Нет, сынок, теперь ты каранец. Забудь то, что было раньше. Этого никогда не было! Слушай папу и веди себя хорошо. — И какое у меня будет имя? — Леонид. Леонид Михайлович Михайлов. — ТАНГЕНС! — Чего? — Мне не нравится это имя! Я хочу, чтоб меня звали Тангенс! — Но это невоз... - хотел было сказать мой приёмный отец, но, погладив длинную бороду, произнёс, — ИДЕЯ! Ты и так мне сын не родной, а происходишь же, вроде, из рода таких же "Тангенсов", как и ты... Ну, значит, Тангенсом и будешь! Леонид Михайлович Тангенс — звучит гордо и необычно! Меня и самого переполнила гордость за новое имя. И действительно, оно звучало необычно. Я согласился с отцом. Тот поднял меня на руки и поцеловал в лоб.