Luxuria

***

«Нет ничего вечного.

Даже «Мона Лиза»

разваливается на куски.»

Чак Паланик

«Бойцовский клуб»

Raign — When It's All Over       За столом в закрытом ресторане сидит пять человек. Все как один в чёрных костюмах. Они ещё не успели отойти от смерти одного, как тут второй пошел за ним же.       — Что он вообще забыл на той дороге, ещё и ночью… — спрашивает Сокджин, пытаясь заглушить тошнотворную тишину в помещении.       — Я не знаю, — спокойно отвечает Хосок, когда внутри все трещит по швам, грозясь вот вот прорвать дамбу, — Его сложно вытащить из дома после девяти вечера.       В закрытом ресторане, который по документам всё ещё принадлежит Лени, среди чёрных лент и украшений, раздаётся стук столовых приборов по тарелкам. Всех присутствующих на куски рвет, потому что двух друзей уже нет, и никто не гарантирует, что эти смерти были последними. Разговоры не клеятся от слова совсем, да и слова тут не нужны, за них все сказал звук закрывающейся крышки гроба. Все пять человек вынуждены терпеть эту удушающую атмосферу, давясь ей как водой в море.       Они почти разом лишились двух друзей, одному из которых только восемнадцать исполнилось. Вся жизнь впереди была, но кто-то свыше оборвал её, не дав сполна насладиться спокойствием, которое у него наконец появилось. Так потом ещё и другого вслед за ним отправил. Чтобы одиноко не было. Сжалился.       Жестока ли жизнь? Определённо.       Тэхён винит себя за то, что не смог спасти хотя бы одного из них. Какой он врач после этого? Всего лишь психиатр? Но ведь общие знания из других областей у него есть. А реанимацией пациентов они занимаются постоянно. И теперь тяжесть вины он будет ощущать до самого последнего дня его, как ему кажется, бесполезной жизни.       На его бедре сжимается ладонь Гука, говорят тем самым «всё хорошо, я рядом».       — Простите меня, — тихо говорит Ким, чуть опуская голову и накрывая любимую ладонь своей, — Простите меня за то, что не смог их спасти.       — Не твоя в этом вина, Тэхён, говорит Алчность, зная, что его слова — правда, — Юнги вообще фура переехала, ему бы никто не помог.       — Я мог спасти Чимина. В тот вечер я был у них. Юнги позвонил и попросил спасти его, — тихо говорит врач, красных глаз которого не видно из-за лёгших на глаза волос, — Но я не успел, — ещё тише, — Приедь я на пятнадцать минут раньше и Чимин бы был сейчас жив. А будь Чимин жив, то Юнги не помчался бы среди ночи неизвестно куда.       Ким накрывает глаза руками и опускает голову сильнее. Рука Гука перемещается с бедра на плечо, чуть приобнимает, но легче не становится. Его с головой накрыло ощущение бессилия, топя его в своих пучинах и не давая даже малейшего шанса на спасение. Он не смог предотвратить это, а сейчас он не может ничего исправить.       — Афоиктио, ты не умеешь воскрешать людей, — спокойно говорит Хосок, но присутствующие давно с ним знакомы, чтобы не заметить в голосе сожаление и каплю отчаяния.       — Вот именно, что воскрешать не умею, — он убирает руки от лица и, взяв бокал с вином дрожащими рука, делает глоток, поднимая голову, — По этому должен был спасти их до того как у них сердца остановятся.       Он осушает бокал и со звонком ставит его на стол. Капельки алкоголя медленно стекают по хрустальным стенкам под терпеливым взглядом Уныния. Чем угодно занять свои мысли, лишь бы не видеть перед глазами фарш из мяса, органов и костей друга.       — Если кто-нибудь из вас ещё решит откинуться, то мне самому психиатр понадобится, — разбито тянет Тэ, откидываясь на спинку стула и прикрыв глаза, зачесывает волосы назад, слегка оттягивая их у корней, — Если вы думаете, что мне всё равно на смерти других людей, то вы ошибаетесь. Я до сих пор не научился спокойно принимать смерти пациентов, а тут речь про близких людей.       Официанты приносят им горячие блюда и закуски. Сокджин с красными от утренних слез глазами и трясущимися руками пододвигает к себе тарелку с едой, но аппетита нет от слова совсем. По щеке скатывается слеза, которую он быстро смахивает пальцами как не нужную пылинку, а к горлу подкатывает мучительная тошнота, когда он видит на тарелке рыбу, которую так любил Чимин. В голове сразу всплывают кадры с похорон друга, где он видел, как светлого мальчика с разбитым сердцем закапывают, не дав шанса на любовь в будущем. А следом вспоминается Юнги в морге. Точнее то, что от него осталось. Кровавое месиво, со сломанными костьми и кусками мяса. Лишь сердце цело, потому что оно лежит в могиле того, кто умер неделей ранее. Он сам его туда положил.       Голова идёт кругом, пульс бъёт в ушах барабаном. Ким встаёт со стула, стараясь не допустить ещё большей карусели пространства перед глазами, кидает салфетку, которой прикрывал колени на стул и идёт к выходу из ресторана, напоследок бросив «мне нужно покурить».       На улице дышать стало не легче. Перед глазами несколько автомобилей, но на один меньше чем всегда. Это больно бьёт куда-то в область груди. Сокджин достаёт из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет и зажигалку. На последнюю смотрит долго. Её ему подарил Юнги в знак примирения после отпуска. Чёрная металлическая с гравировкой на крышке «Высокомерной суке». Гордыня горько усмехается и вытаскивает одну сигарету из пачки. Он зажимает её между губ, убрав остальные в карман и прикуривает. «А ведь та самая высокомерная сука сейчас на части рвётся из-за твоей смерти, отморозок» думает Ким, делая первую тяжку, что становится такой же горькой, как реальность. Он смотрит куда то в даль, пока его лицо скрывает едкая дымка никотина, выдыхаемая им же.       Сколько слёз было пролито из-за этого человека, и казалось бы, всё наладилось, но нет, чёртов Мин Лень Юнги смог сделать больнее чем прежде.       Супербия слышит звук открывающейся двери за спиной и даже не поворачивается. Какая разница кто, если они в одной лодке?       — Тебе бы поесть, — говорит младший, ровняясь с Джином и вытаскивая из кармана электронную сигарету, — А то по словам Джуна ты не ел ничего с того момента, как узнал о смерти Юнги.       — Как я могу есть, когда каждый раз перед глазами изуродованное тело человека, которого я знаю лет пятнадцать, если не больше, Тэ? — задаёт риторический вопрос Сокджин, выпуская из рта новое облако дыма.       — Не думал, что ты будешь так горевать по нему.       — После того случая с Чимином в отпуске мы поговорили, расставили все точки над i. Оба дел дохуя натворили. И когда мы наконец стали друзьями, его жизнь оборвалась, — ровно говорит Гордыня, опуская руку с сигаретой и поворачиваясь лицом к Афликтио, — И жизнь эта — мерзкая сука, — чуть более токсично.       Они больше ничего не говорят, всё и так предельно ясно. Просто молча курят, упиваясь той болью, через которую им обоим, да и не только им, приходится проходить.       Оба оборачиваются на ещё одно открытие двери и видят Намджуна, на лице которого чистая, ничем не прикрытая, паника.       — Чонгук… — шепчет мужчина и одного этого слова хватает, чтобы Тэхён сорвался с места и, чуть не сбив с ног Айру, помчался в зал ресторана.       Сокджин смотрит в глаза старшего, и видит в них страх. Страх за ещё одного. Гордыня бросает недокуренную сигарету себе под ноги и быстро идёт в сторону входа, туша окурок наступив на него ботинком.       Тэхён пулей влетает в ресторан и видит лежащего на полу Чонгука, голова которого покоится на ногах Хосока. Сердце пропускает удар когда он оказывается рядом с ним и понимает, что тот, кого он любит больше жизни, задыхается.       — Шприца… — через силу шепчет Гук, цепляясь за лацканы пиджака врача, — …нет…       Шприца нет. Шприца с антигистаминным нет. У Чонгука аллергия на орехи.       Пазл в голове Тэхёна складывается слишком медленно, но он понимает, что если сейчас же не окажется с Чонгуком в больнице, то его просто разорвет, и собирать уже будет нечего.       Он поднимает Гулу на руки и старается как можно быстрее дойти до выхода из ресторана, чуть не врезаясь в Сокджина, что рванул за ним почти сразу. На лице Афликтио страх за свою частичку, что сейчас тает у него на руках. А тот не в силах ему помочь.       Сокджин оборачивается на друга и видит, как Чревоугодие в его руках начинает обмякать, не успев добраться даже до машины. Супербия видит, как медленно закрываются глаза младшего, как он перестаёт делать попытки сделать хотя бы один, но спасительный вдох. И он падает на пол, ударяясь об него коленями, понимая, что Тэхён остановился.       Хосок быстро догоняет Уныние и смотрит в его остекленевшие глаза, направленные на лицо того, кого он держит на руках. Мужчина замечает как врач держит руку на сонной артерии Чонгука и тут же просовывает свою под его. Ничего. Тишина. Пульса нет.       Чон как в замедленной съёмке видит поднимающиеся на него глаза, и как на яву слышит треск его души, что в следующую секунду разбивается на мельчайшие осколки, сравнымие только с атомами. Такое не заклеить, не соединить. И причина тому любимое мёртвое тело на руках психиатра, которое всё это время держало его на плаву, не давая скатится в бездну.       — Он не дышит, — тихо, на грани слышимисти говорит Тэхён, поднимая разбитый вдоебезги взгляд на старшего, — и пульса нет. Он же не умер? — на вдохе спрашивает Ким, у которого подкашиваются ноги и закрываются глаза.       Хосок не то чтобы слабый физически. У него было время и возможность поднакачать мышцы. Но весь двух взрослых парней, один из которых груда мышц в последнее время, удержать сложно. Особенно когда эта груда мышц — труп. Он никогда в жизни не забудет этот взгляд, в котором яро читалась потеря рассудка. Потерять любимого на похоронах друга? Да лучше в смирительную рубашку и в комнату с белыми мягкими стенами.       Намджун реагирует чуть быстрее Хосока и подбегает к нему, помогая опустить двух людей на пол с меньшими увечиями. Он достаёт телефон и оборачивается на Джина, что всё так же сидит на полу с пустым взглядом. Он прекрасно знает, что младшему никогда не приходилось видеть смерть своими глазами, вот так, в реальном времени. Да ещё и чтобы эта смерть ломала всех вокруг и его самого, кувалдой отбивая все органы. Он смотрит с болью на Гордыню, которого сейчас и Гордынью сложно назвать, и звонит в скорую, попутно нащупывая пульс у Афликтио, потому что искать его у Гука уже бессмысленно.       Хосок оставляет всех на Джуна потому что знает, что тот никогда не даёт чувствам завладеть разумом, в отличии от остальных и подходит к столу за которым они сидели. Он берёт тарелку из которой ел Чонгук и большими и быстрыми шагами идёт к кухне.       — Из чего готовили еду в этой тарелке? — без церемоний спрашивает Хо, не обращая внимания на дверь, что ударилась о стену от его быстрых движений, — И кто её готовил?       Повора и официанты замирают в страхе, потому что не знают чего ждать от такого Чон Хосока. С безупречным и, казалось бы, спокойным видом. Вот только все видят его глаза, в которых мрак сгущается с каждой секундой, а холод тех айсбергов, что они в себя хронят, пробирает до костей, заставляя ближе прижиматься к расскалённым плитам, но даже те не спасают.       — Из чего, — тише повторяет вопрос, от чего отвечать персоналу хочется ещё меньше, — и кто.       Алчность замечает движение в конце кухни и резко переводит взгляд туда, цепляясь им за того, кто оборвал жизнь его друга.       — Господин Чон, я… я новенький зде…       — Из чего эта еда? — обрывает его, намереваясь как можно быстрее узнать ответ.       — Филе лосося, бейби картофель, лук шалот, лимон… — стараясь не запинатся перечисляет повор, но голос все ещё дрожит, пока на него голодным хищником надвигается человек, который владеет этим городом и им в том числе, — соль, специи для рыбы. В соусе сливки, укроп, кедровые оре…       Повар вздрагивает от пролетевшей рядом с его головой тарелки, которая тут же разбивается о стену позади него.       — Орехи… Ты добавил в еду блятские орехи?! — полетает к нему Хосок и сватает за ворот на его белоснежном кителе и чуть приподнимает, — Да каждый повар в этом ресторане знает, что если пришёл Чон Чонгук, то все орехи с кухни нужно выкинуть, а рабочую поверхность облить хлоркой, чтобы и следа орехов не осталось! Ты только что друга моего угробил! — скрипя зубами говорит Хосок, пробираясь своим взглядом под кости и сжимая сердце, чтобы то лопнуло, — У него аллергия на орехи, а в этот ресторан он никогда не брал лекарства, потому что знал, что здесь орехов не будет. Слышал что нибудь об отёке Квинки? Даже если нет, то теперь ты никогда не забудешь что это, потому что из-за этой хуйни умер мой друг! И молись, чтобы теперь твоя жизнь не превратилась в ад, хотя тут даже Бог тебе не поможет, — он наклоняется ближе и переходит на шёпот, от которого повару ещё хуже, — потому что для тебя теперь я Бог, и только я теперь решаю что будет с твоей жалкой и никчёмной жизнью.       Он грубо отпускает повора, что тот аж отшатывается и удерживается на ногах только благодаря рядом стоящему столу, за который он успевает ухватиться.        Хосок фурией идёт к выходу с кухни, на последок бросив администратору:       — Он уволен.

***

Nour — Premier amour       В пустой квартире раздается дверной хлопок. Парень стоит на пороге их квартиры и пустым взглядом смотрит вперёд. Зачем он здесь, если его никто не ждёт и он никого уже не ждёт?       Он не раздуваясь идёт вглубь квартиры, что остыла так же как и он, держа в руках коробку, которую ему дал старший. Он заходит в их спальню и ставит пустую коробку на пустую кровать, что больше не познает той любви и тепла, которые чувствовала каждый день.       Уныние смотрит на рамку на прикроватной тумбочке, где на фотографии его пару часами ранее похороненное счастье. Слеза скатывается по щеке безбожно быстро, не успев встретить препятствие в виде дрожащей ладони и разбивается о осколки сердца и души Тэхёна, что лежат у него в ногах с момента как он перестал чувствовать пульс любимого.       Хосок сказал, что нужно сжечь все вещи, которые напоминают ему о Чонгуке, но разве можно сжечь воспоминания, душу, себя? Как можно так легко расстаться с тем, что напоминает о времени, когда всё было хорошо, когда ночные кошмары отошли в тень, когда диагнозы в собственной карте пациента превратились в пустые слова? Он лучше убьет себя, чем то, что связывает его с мертвой любовью.       Шелест штор на приоткрытых окнах смешивается с шумом воды из крана, наполняющей мраморную ванну в центре комнаты. Рамка у кровати становится пустой, когда фотографию сжимают дрожащие пальцы и несущие ее в ванную. По дороге Тэ заводит на кухню и берет бокал с открытым вином. Он заходит в комнату когда воды уже достаточно чтобы покрыть его тело, но мало, чтобы расплескаться за борт.       Он стягивает с себя пиджак и кидает куда-то в сторону, не заботясь о его сохранности и выглаженности. Впервые ему так плевать на свои вещи, к которым всегда относился с особым трепетом, потому что чувства в него вдохнул Чонгук, и он же их и забрал, утащив с собой в преисподню, от куда не возвращаются. Туфли остаются на кафеле рядом с ванной, а черные широкие брюки и свободная белая рубашка погружаются в горячую воду вместе с Афликтио. Ему плевать что все прилипнет к телу когда он вылезет, что ему будет холодно. Он не чувствует себя живым уже третий день. Что уж там говорить о каком-то физическом холоде, когда внутри все замёрзло, что аж пошевелиться нельзя. Не один кипяток не сможет растопить те льды, что сковали его на веки.       Пальцы сжимают бутылку из которой красной струёй в бокал льется вино, а Кому кажется, что это его собственная кровь, которой он захлебнулся, потеряв Чонгука. Бутылка ставится на широкий бортик, а губ касается алая жидкость, что обычно дарует чувство лёгкости, но сейчас тянет на дно ванны.       В одной руке у Тэхёна покоится бокал, в другой — их фотография, где оба счастливы. Глаза смотрят в те, что даже на фото потеряли свой блеск и огонь к жизни. Взгляд скользит по таким знакомым и выученным наизусть чертам, по родинке под губой, по густым бровям, по острой линии челюсти, по светящейся улыбке младшего, а на душе ветер воет, пурга застелает все то, что было выращено им.       Тэхён больше не сможет жить как раньше. Улыбка треснула и рассыпалась уже давно, оставив вместо себя вкус собственного отчаяния на губах, не заглушаемого даже любимым сортом вина. Сердце вроде остановилось у Чона, а с жизнью попрощался Уныние. Все страхи и кошмары тенью нависли над ним, утаскивая в свою губительную темноту.       По подбородку скатывается капля вина и со звоном разбивается о водную гладь. Звук отвлекает врача от фотографии и заставляет обратить внимание на красное пятнышко в безмятежной прозрачности, постепенно растворяясь. Бокал ставится на бортик рядом с бутылкой, а свободная рука тянется по воду в карман брюк, где лежит любимая ручка, подаренная Чоном. Эт удивляется как она не промокла и откручивает колпачок. Он переворачивает фотографию обратной стороной к себе и кладет на бортик, касаясь бумаги кончиком ручки. Руки дрожат, но это не влияет на ровный и красивый почерк.       «Встретимся у Сатаны» остаётся на фотографии и в руку опять попадает бокал. Ким осушает его в несколько больших глотков и с силой ударяет им о ванную. Часть осколков падает в воду, а часть рассыпается на белоснежный кафель, оставаясь в памяти Афликтио как последний громкий звук в его жизни. Пальцы удерживает крупный осколок и перехватывает удобнее. Он закатывает рукав на левой руке и смотрит на кожу, где все ещё видны шрамы с прошлого раза. Он касается старых отметин острым стеклом и надавливает выпуская красную каплю, что скатывается с руки и падает в воду, растворяясь так же как и капля вина. Врач ничего не чувствует, вспарывая кожу от локтя до запястья, лишь мурашки пробегают и скапливаются в кончиках пальцев. Кровь обильно стекает по руке, часто капая. Венозная и артериальная смешиваются, потому что Ким ковыряет руку до кости, царапая ее острыми краями бывшего бокала. Вода быстро приобретает алый оттенок, что с каждой каплей становится темнее. Тэхён выпускает осколок в воду когда перестает ощущать даже покалывание в пальцах. Сознание медленно потухает, пока кровь бурным потоком вытекает из его руки. Горячая вода ускоряет кровообращение и он теряет сознание от потери крови с одной мыслью в голове.       Скоро они встретятся. Встретятся у Сатаны.              — Тэхён, открой! — стучит в дверь Гордыня, пытаясь услышать хоть что-то по ту сторону.       Он знает, что младший сейчас дома и должен по наставлению Хосока собрать вещи Гулы. Сокджин в свою очередь должен отвезти его в лес, чтобы тот всё сжёг. Но вот незадача: Тэхён не открывает, и старшему становится страшно, ведь все они знают кто такой Ким Тэхён и что он может сделать.       Страх усиливается когда спустя несколько минут дверь так и не открывают. Супер бич устаёт биться и решает попробовать последовательность цифр, которая должна подойти. Уныние беспробудный романтик, и дата рождения Гука идеально подходит под пароль, что подтверждает зелёный значок на электронном замке. Старший осторожно дёргает дверь на себя и проходит в квартиру. Тишина. Мёртвая тишина.       — Тэхён? — зовёт Джин и сам пугается того, как громко звучит его голос, — Тэхён, это не смешно!       Он делает осторожные шаги и заходит в спальню. Взгляд падает на коробку на кровати. Ким подходит к ней и заглядывает внутрь: пусто. Даже пылинки нет. Внимание привлекает блеск стекла, отражающий свет луны из окна и Сокджин замечает рамку, что раньше стояла на тумбочке. Он берет ее в руку и понимает, что так пуста. Догадывается, что Тэхён вытащил её оттуда, но где он сам? Гордыня кладёт рамку на кровать и выходит из спальни. Он замечает свет, льющийся из-под двери ведущей в ванную и направляется к ней.       — Тэхён, ты здесь? — он кладёт пальцы на ручку и слегка сжимает, боясь того, что он там может увидеть, — Тэхён, я вхожу.       Скрип двери заглушает крик, что разрывает его на куски, раскидывая его на части по ванной и заставляя упасть на колени перед ванной, вода в которой темно-красного оттенка. Он тянет дрожащие руки с мёртвому другу и пытается нащупать пульс. Но его нет как и у ещё троих друзей. Осколки бокала впиваются в колено, на котором он стоит перед ванной, но боль не чувствуется. Ким ощущает только остывшую воду смешанную с кровью друга и то, как он с каждой смертью все больше теряет себя. Эти люди ему дороги, но каждый уходит. Из глаз катятся слезы и сквозь пелену он замечает фотографию, которая видимо стояла в рамке. Он дрожащими руками берет ее в руку и переворачивает.       «Встретимся у Сатаны».       — Кому это, Тэхён?! — кричит Джин, накрывая щеки младшего руками, в одной из который зажато фото, и треся его, — Ким Тэхён, мать твою, кому это?! Чонгуку или тому, кто будет после тебя?!       Слёзы застилают пространство, он ничего не видит, лишь чувствует, как они все катятся в пропасть, из которой никто не возвращается.       Он отпускает мёртвого друга и, развернувшись, садится в кучу осколков, прислоняясь к ванне спиной. Ким смотрит на фотографию двух умерших друзей в руке, а перед глазами всё ещё та фраза на обороте. Он достаёт телефон и утирает слезы тыльной стороной ладони. С третьего раза получается набрать нужный номер и Гордыня подносит телефон к уху, слушая губительные гудки.       — Да, Джин-и? — слышится из динамика спокойный и любящий голос.       — Т-тэхён… вскрылся… — заикаясь от слёз говорит Супербия смотря на фотографию в руке, — Он вытащил их с Гуком фотографию из рамки и написал «встретимся у Сатаны». И я уже не знаю кому это. Чонгуку или следующему…       В трубке слышится напряжённое дыхание старшего, что сейчас должен быть на работе.       — Я сейчас приеду, труповозку я вызову, — твёрдо говорит Гнев, — Ты как? Сможешь там побыть ещё немного?       — Смогу, только приедь.       Сокджин сбрасывает звонок и прикрывает глаза. Боль в колене от осколков заставляет обратить на себя внимание, а он смотрит на рану и понимает, что обрабатывать её больше некому.

***

Eminem — Sing For The Moment       Намджун заходит в кабинет к старшему. Их осталось всего твое, и это повод бить тревогу.       Сокджин сидит с сестрой — один оставаться отказался на отрез. Прошел всего час полете того, как он обнаружил тело друга, и ему нужна поддержка любимого, но он понимает, что добиться ответов сейчас важнее.       — Ты уже в курсе или как? — схожу спрашивает Джун, подходя к мини бару друга, пока тот смотрит на него и не понимает что происходит.       — Просвяти, — говорит Хо, откладывая бумаги и удивляясь почему младший так хозяйничает в его кабинете.       — Тэхён вскрылся, — говорит Айра и залпом выпивает налитый себе виски, после чего наливает новый, — Сокджин его нашел, а коробка твоя пустая на кровати валяется. Ну и предсмертная записка на их с Гуком фотке. «Встретимся у Сатаны».       Хосок встаёт со своего места и подходит к другу. Он выхватывает из его руки бокал с виски, который тот почти поднёс к губам.       Тэхён. Вскрылся. Тэхён вскрылся.       — Что с похоронами? — спрашивает старший наливая себе ещё виски, вынуждая Кима взять новый бокал.       — Пока ничего, но думаю рассчитывать на завтра-послезавтра, потому что причина смерти ясна.       Они стоят молча, быстро пьют виски, и Алчность знает что будет дальше что у него спросит Намджун.       — Как Сокджин? — опережает он младшего.       — Дома, с ним Соджин сидит, — он поворачивается к Чону и прожигает того взглядом, — Что происходит, Хосок? Ты же знаешь ответ, знаешь что происходит, но ничего не делаешь. Почему?       — Есть причины, Джун. И я не могу их рассказать. Я не могу на это никак повлиять.       — Хватит врать! — Гнев ударяет кулаком по столу, а Аварития даже не дёргается, только чувствует кровавые нотки запаха греха младшего, что выпускается непроизвольно, — Наши друзья умирают! Твои друзья умирают! Один за другим! Тебе вообще плевать на нас, что ты нихуя с этим не делаешь?!       — Я тебе уже сказал, что это мне не под силу! Я не могу повлиять! Это не моя юрисдикция! И не смей повышать на меня голос в моём кабинете! — чуть повышает тон старший, проводя по волосам рукой и приглаживая их.       — Четыре человека, Хосок, — чуть спокойнее говорит Намджун, но метвллически-кровавый запах не уменьшается, — Четыре друга. Для тебя это мало? Тебе нужно чтобы мы с Сокджином тоже отъехали? Я не хочу, чтобы мой любимый человек умирал у меня на руках. Ну конечно, ты не можешь меня понять, для тебя же только деньги важны.       — Нихера для меня деньги не важны, — цедит Хосок, хватая друга за воротник пиджака, — Вы для меня в разы важнее, даже те, кто уже в земле гниёт! Но я не могу ничего с этим поделать! Ты думаешь мне легко? Думаешь я рад тому, что за две сраные недели я похоронил четырех друзей? Две недели, Намджун. Две недели. Это ничтожно мало для стольких смертей. Нас на кладбище уже как родных принимают. И это не то, чем стоит гордиться. Да, я знаю что происходит! Но я не могу ничего с этим сделать, даже рассказать не могу! Я сука на крови клялся, что и слова про это вслух не произнесу!       — Кому ты там блять клялся? — спрашивает младший, скидывая с себя руки Алчности.       — Тебя это не касается. Ни тебя, ни Сокджина, ни кого то ещё. Это моё личное дело, и только мне в этом вариться, потому что это моё проклятье. Чимин тоже пытался добиться правды, причём первым. Но я не сказал, потому что я не могу рассказать. Единственно что я могу тебе рассказать, так это то, что мы умрем. Мы все. И Сокджин, и ты, и я. Ничего не изменить процесс запущен.       Хосок отходят от друга и наливает себе и ему ещё виски.       — Такую правду ты хотел? Легче стало?       — Так почему мы умрём? В чём причина? — спрашивает Джун, поворачивая к себе Чона за плечо и не убирая руку.       — Я не могу! — срывается на крик старший, разбивая бокал о стену позади Кима, — Печать на мне! Я не могу трепаться об этом! Кольцо видишь? — он поднимает руку к лицу министра, на среднем пальце которой красуется кольцо. Точно такое же есть у каждого греха, — Я не могу его снять, потому что оно держит на мне печать! Вы можете снимать свои, но не я, потому что вам скрывать нечего! Знаешь каково знать причину всех смертей, но быть не в состоянии что либо сделать? Знаешь что такое бессилие? Оно было не в Тэхёна, когда он не мог им всем помочь, а у меня, потому что я вынужден сидеть на жопе ровно! Тэхён не смог им помочь не потому что поздно приехал или шприца не было, а потому что он априори не может помочь! Никто не может!       — Что ты скрываешь? — тихо спрашивает Айра, находясь в шоке от внезапной исповеди старшего.       — В аду узнаете, — коротко бросает Хо и выходит из кабинета.       Работа на сегодня закончена для него. Ему нужно прийти в себя после такого.       Гнев смотрит на закрывшуюся дверь и прикрывает глаза. Он устало подходит к столу и наливает себе ещё виски, но бокал застывает на пол пути, когда на рабочем столе Алчности он замечает фотографии. Ким ставит виски на стол и подходит к фотографиям. Он бегло бегает глазами по строчкам и понимает, что это досье на Грехи. Джун рассматривает папки и замечает в конце стопки себя и Сокджина. Открывает обе и видит в графе «смерть» подпись друга простым карандашом «скоро».       — Нихуя не скоро, — бросает министр и выходит из кабинета так и не выпив виски.       Не скоро. Они умрут не скоро. Ким не допустит.