Белградская рапсодия

Mama, didn't mean to make you cry.

Представьте, что вы с детства мечтаете научиться рисовать. С тех пор, как вы впервые увидели в музее шедевр Айвазовского, вы часами пялитесь на витрины канцелярских магазинов и даже иногда ради эксперимента чиркаете что-то ручкой в школьных тетрадях. Но родители учат вас, что рисовать — это плохо, а в свободное время лучше заниматься, например, боксом, как ваши братья. Поэтому время идёт, а вы лишь лелеете мечты в воображении, тайком смотрите туториалы на Ютубе да завистливо поглядываете на художников вокруг. И вот однажды, будучи уже взрослым и самостоятельным, вы решаетесь. Спустя годы сомнений, метаний и неудачных попыток, наступает тот самый момент: правильное место и время, краски, идеально отражающие цвета ваших фантазий, мягко ложащиеся под кисточку страницы альбома. Поначалу вам с картинами чудесно живётся вместе. Каждый вечер вы аккуратно заканчиваете работу, трепетно раскладываете готовый рисунок на столе; каждое утро — любуетесь на подсохшие мазки и убираете очередной лист в ящик. Но в какой-то момент работам в нём становится тесно. Вы понимаете, что ваши картины — не просто предметы, они — часть вас самих, продолжение и отражение вашей личности. Такую часть себя держать в секрете сложно — почти так же, как скрывать от всех правую ногу или левый глаз. Вам хочется, чтобы мир увидел ваши творения, понял и принял красоту, которую видите в них вы. Молчать становится тяжело, но рассказывать — ещё страшнее. Да, вы давно не ребёнок, и мама не поставит вас в угол, если найдёт изрисованный листок в вашем рюкзаке. Но рисовать в вашем окружении всё ещё как-то не принято. В лучшем случае о таком увлечении не говорят в принципе, в худшем — используют слово "художник" как оскорбление. Да и кому вообще есть дело до вашей мазни? У близких и так проблем по горло, а вы тут к ним со своими каракулями. Чем лишний раз их тревожить, лучше подождать. До лучших времён. Пока рисунки лежат дома, сокрытые от посторонних глаз и доступные лишь вашему взору, для мира их как будто не существует. Вы с ними живёте в обособленной реальности, в безопасном одиночестве, на дне покрытого тьмой океана. Но стоит им всплыть из его недр на поверхность — и они уже никогда не будут принадлежать только вам. Дорогие вашему сердцу творения навсегда окажутся под прицелами чужих взглядов и мнений. А спрятаться обратно будет нельзя, как невозможно удалить из интернета неудачную фотку Бейонсе. Так вы и мечетесь между соблазном затаиться в глубинах тёмных вод до самой смерти и разрывающим внутренности желанием выбраться наконец, прокричать о себе всей вселенной и вдохнуть полной грудью.

***

Плохое предчувствие зашевелилось у Миры в печёнках ещё в самолёте в Лиму. Сначала он решил на него забить: всё-таки двенадцать часов в жестяной банке с Магой, тимой и несколькими сотнями незнакомых людей могут отправить в дурку кого угодно. Несмотря на то, что протокол поведения на турнире они с Магой обсудили раз двадцать, Мира всё равно нервничал: кто его знает, какой случайный жест или слово может взбудоражить неокрепшую психику их сокомандников? Чтобы не свихнуться от необходимости контролить свой каждый мув, всю дорогу они с Магой раскладывали пасьянсы. Идея оказалась так себе: под конец от пёстрых карточных рубашек у Миры рябило в глазах так, словно он отведал магических грибов, а слова "Косынка" и "Солитёр" заставляли дёргаться веки. Когда самолёт пошёл на посадку, Мира был готов собственноручно удалить все пасьянсы с каждого компьютера на планете. "Ничего", — думал он, спускаясь по трапу и держа от Маги выверенную полутораметровую социальную дистанцию, — "Самое хуёвое уже позади". В этот момент самое хуёвое злорадно потирало ручки, ожидая его у следующей жизненной подворотни. Выживание на Перуанском мажоре оказалось одним из самых сложных испытаний в Мириной жизни. Он быстро понял, что их с Магой мирное существование в Белграде с атмосферой турнира ни в какое сравнение не шло. Одно дело, когда на тренировках на них смотрит полдюжины хорошо знакомых ребят — сценарий общения при тиме был ими давно зазубрен назубок, да и поведение друзей предугадать было легко. И совсем другое — круглосуточно сновать в гигантском переполненном муравейнике. Куда бы они ни сунулись, рядом постоянно кто-то был: игроки других команд, орги, менеджеры, операторы, медийщики, журналисты, фанаты, уборщики... Любопытные пары глаз преследовали их неотступно. Мага, к слову, справлялся с давлением прекрасно — по крайней мере, на первый взгляд. Наверное, только Мира мог заметить, что уж слишком часто он ерошит свои волосы привычным нервным движением, а мешки под его глазами стали на пару тонов темнее. Для других же Мага вёл себя как обычно: расслабленно, сдержанно, спокойно, слегка отстранённо. Обычно эта его способность — сохранять хладнокровие под стрессом — Миру невероятно привлекала, но сейчас вызывала лёгкую злость. Как Мага умудряется держать себя в руках, когда он сам был готов взорваться в любую секунду? Мира знал, что злость эту Мага совершенно не заслужил, и от этого злился только сильнее — на себя. Ещё Мира знал, что злость — не спортивная, а личная, мерзкая, неуёмная — верная подруга поражений. Но, несмотря на все усилия (а он что только не перепробовал — от трэштока в чатиках пабов до медитаций), огонь в груди с каждым днём разгорался лишь сильнее. Его раздражало абсолютно всё: и снующие кругом челики с камерой, норовившие взять интервью, и их драфты на картах, и неудобные кресла в практисах, да даже яичница на завтрак Мире казалась преступлением против кулинарии. А больше всего (хоть в этом Мира себе отказывался признаваться до последнего) его выводил из себя Денис. Крупицы разума на задворках Мириного сознания твердили, что Ден — новичок и пытается вписаться в команду, как может. Что в свойстве рук Дена оказываться на Магином теле практически в каждом кадре их влогов нет ничего особенного. Ну, случилось так, что именно с Магой у него произошёл самый быстрый коннект, что тут поделаешь? Надо за него порадоваться, ведь тиме это только пойдёт на пользу. А выливавшийся на него каждый день бездонный ушат всеобщего хейта мог вызвать к Дену только сочувствие, никак не зависть. Но Денису не надо было хватать себя за руку каждый раз, когда она тянулась к непослушным, торчащим во все стороны чёрным волосам, к полным губам, к гладкой оливковой коже. На бэкграунде сознания Дениса не крутился бесконечный фильтр его базара, отсеивающий каждое слово, хоть каплю похожее на компромат. Зайдя в номер, Денис не проверял по десять раз, закрыт ли замок, прежде чем обвить руки вокруг Магиной шеи, а долгие часы спустя не вздрагивал при малейшем шорохе и не кидал опасливый взгляд на дверь — вдруг всё-таки не закрыл? И уж наверняка Денису не приходилось каждую ночь сдвигать кровати, а каждое утро — раздвигать обратно, стараясь наделать как можно меньше шума и чувствуя себя каким-то преступником. Поэтому Денис мог лапать Магу сколько угодно и где угодно. Казалось, что он мог хоть засосать Магу у всех на виду, и никто бы ничего такого не подумал. Мало ли как у них там в команде заведено, да и "это же Ларл, что с него взять". Мира же вскоре поймал себя на том, что в компании не только держался от Маги на расстоянии вытянутой руки, но и огрызался почти на любой его вопрос. Поначалу Магу это забавляло, он отвечал подъёбом на подъёб, смеялся и в целом относился к их перепалкам, как к рофлу. Но с каждым разом смех становился всё более неискренним, а ночная тишина в их номере — всё продолжительней. И вот в один душный вечер, полный спёртого воздуха в лёгких и горьковатого вкуса разочарования на языке, напряжение пересекло критическую отметку. В тот день они проебали игру особенно позорно — хотя не исключено, что катка была нормальная, просто маленькое озлобленное существо у Миры в груди развлекалось окраской всего вокруг в депрессивные цвета. Ко всему прочему, Мага где-то вычитал, что перед важными играми спортсменам-мужчинам лучше не заниматься сексом (Мира готов был поспорить, что эту статью ему скинул не кто иной, как Денчик), и любимого способа разрядки они были лишены. Где-то с час они молчали, лежали на кроватях уставшие и невыспавшиеся, уткнувшись каждый в свой телефон и гоняя тараканов в голове. Наконец Мага сказал: — Мира, ты бы перестал меня постоянно чморить прилюдно. Не смешно уже. — Какие альтернативы предлагаешь? Может, тебе отсосать на камеру? Едкость обожгла горло ещё до того, как Мира её выплюнул, но удержать кислотный комок внутри просто не хватило сил. Мага стиснул зубы, бросил на Миру хмурый взгляд, но ответку кидать не стал. — Достаточно прекратить грозиться меня покалечить при каждом удобном случае. — Была б моя воля, я бы тебя целовал при встрече и везде с тобой ходил за ручку. Но нельзя. Мага тяжело вздохнул, поджал губы, запустил пальцы себе в волосы — кажется, уже раз двадцатый за сутки, и от этого жеста Миру пробрало мощным разрядом вины. Сжав кулаки, он вложил все свои усилия в то, чтобы заставить себя заткнуться и не ответить на последовавшие Магины комментарии ещё какой-то грубостью. — Мир, ты же знаешь, я не готов. Да, разумеется, он знал. — И время сейчас совсем не подходящее. Бывает ли оно подходящим вообще? — Твоё поведение может вызвать подозрения. Даже Айрат слегка офигел, когда увидел. Зато Дену можно трахать тебя взглядом двадцать четыре на семь, и никто даже слова не скажет. — Чего ты добиваешься, скажи мне? На эти слова, будто отчитывающие его, как малолетку, Мира уже смолчать не смог. — Не упасть в лузера в первый день плей-оффа хотя бы один ёбаный раз. Тебе желаю задуматься о том же, — рявкнул он и вышел за дверь. Мира пожалел о сказанном сразу, как оказался в коридоре. Он понимал, что злиться на Магу было как минимум странно, как максимум — тупо. Мага ведь ни в чём не виноват. Он и так принял факт их отношений максимально адекватно, а форсить какой-то эпичный каминг-аут было совершенно не в тему для них обоих. Но Мира никак не мог отделаться от ноющего, сдавливающего череп чувства несправедливости. Пока они с Магой шарятся по углам и отпрыгивают друг от друга на километр при виде посторонних, другие дотеры привозят девушек на турниры, постят с ними фотки в Инсте и совершенно не понимают, как сильно им повезло. Но и они, конечно, в своём блаженном неведении виноваты не были. Глядя правде в глаза, Мира понимал, что винить в своём состоянии было в принципе некого. И от этого становилось ещё паршивей. До конца мажора их с Магой кровати так и остались раздвинутыми. После игр Мира слонялся по отелю, засиживаясь до последнего; возвращаясь в номер, слышал мерное дыхание отвернувшегося к стене Маги, совсем не похожее на дыхание его спящего; а утром просыпался уже один. В самолёте по пути домой Мира с огромным стыдом осознал, что чуть ли не впервые за всю свою жизнь был рад вылететь с турнира так рано. О том, как он дожил до первой после их возвращения в Белград субботы, знала только переполненная пепельница и стёртый до мозоли палец, исступлённо возивший туда-сюда по их с Магой открытому диалогу. От желания послать гордость в жопу и тапнуть по иконке звонка фаланги ныли почти физически. Мира продержался аж до полудня, но случайно наткнулся взглядом на большого плюшевого динозавра — подарок Маги на Новый год — и не выдержал. Сорвался с места, втиснулся в первую попавшуюся под руку футболку, даже не бросив взгляда в зеркало, помчался вниз по ступеньках, попутно лихорадочно набирая в приложении такси Магин адрес — и врезался в терпко пахнущую, ужасно растрёпанную мешковатую сущность прямо у входа в подъезд. Весь остаток дня они мирились. Сначала долго — в коридоре, тихо, обнявшись неподвижно, как статуи, шепча друг другу извинения и украдкой стирая одинокие слёзы с щёк. Потом быстро — в постели, громко, жарко, влажно, не продержавшись и трёх минут после длинного перерыва. Часа четыре они не вставали с кровати, пытаясь отдать друг другу как можно больше себя, будто компенсируя потерянное время: переплетались ногами, руками, пальцами, языками, говорили друг другу нежности и пошлости и старались ни на секунду не разрывать тактильный контакт. Казалось бы, всё вернулось на круги своя. Но если склеить разбитую чашку, на ней всё равно останется след, и пальцы будут нащупывать его каждый раз, вокруг неё обвиваясь. Между ними что-то поменялось. Что-то невербальное, не озвучиваемое, заметное лишь по проскальзывавшим то тут, то там сигналам и знакам. В разговоры малу-помалу начала просачиваться запретная раньше тема их киберспортивных неудач, мешки под Магиными глазами стали ещё чуть-чуть тяжелее, а к неизменной Мириной ночной футболке добавились ещё и пижамные штаны. Воздушный замок, который они с Магой построили в атмосфере их собственной укромной планеты, превратился в натянутый мыльный пузырь, вот-вот грозившийся лопнуть.

***

Первая ссора стала своеобразным чекпойнтом в Мириных с Магой отношениях. Из весёлого, беззаботного ребёнка они выросли в трудного подростка, состоящего на учёте в местном отделении полиции. Наверное, именно это люди и имеют в виду, говоря, что над отношениями нужно работать: учиться справляться с агрессией, печалью, давлением так, чтобы другой не страдал. И Мира с Магой учились: не всегда успешно, проваливая тесты, забывая сделать домашку и выполняя работу над ошибками, но стараясь помнить, ради чего это всё, даже в самые тяжёлые минуты. И вот мало-помалу, шаг за шагом, у них стало получаться объезжать ухабы и кочки на их до этого прямой и гладкой дороге. Дороге, которая в итоге привела их на Аду, где всё поменялось снова. Ада — небольшой островок зелени посреди белградских бетонных джунглей, маленькая Ривьера, заключённая в крепкие объятия рек. Сюда приходят круглый год: зимой — кататься на коньках и пить ароматный дымящийся глинтвейн; летом — нежиться под лучами палящего солнца, лениво наблюдать за движением Савских вод и, конечно же, жарить мясо. Особо отчаянные индивиды плавают прямо в грязной городской реке, более разумные гуляют босиком по песчаному берегу или осторожно касаются водной кромки ступнями. Атмосфера праздника, кайфа и блаженного ничегонеделания, и так присутствующая в Белграде везде и всюду, достигает здесь своего апогея. Сложно придумать более подходящее место для того, чтобы выветрить из головы заботы и позволить жизни идти своим чередом. Мага вспомнил, что задолжал Мире шашлык, вскоре после мажора в Лиме. Мысль позвать на тусовку команду показалась привлекательной им обоим: после проигрыша им всем крайне не хватало какого-то тимбилдинга, и день на природе в компании мяса и пиваса был отличным вариантом. В выходной, когда они решили собраться, с утра накрапывал дождь, но уже к полудню погода разгулялась, и Ада встретила их приятной весенней прохладой. Мира переживал, что вылет с мажора посеет в команде новые разногласия, но, как ни странно, он их только сплотил — скорее всего, потому, что хоть чуточку виноватым чувствовал себя каждый, и гнать бочку на остальных желания не было ни у кого. Они выбрали местечко в самом центре острова, неподалёку от спортивной площадки, где играли буйные розовощёкие сербские дети. Мира сидел за столом, нарезал огурцы и время от времени бросал взгляды в сторону мангала. Мага в роли шеф-повара выглядел как сексуальная фантазия, о существовании которой Мира раньше не догадывался. Было что-то очаровывающее в его движениях, позе, мимике; в том, как он ловко управлялся с мясом, раздавал указания остальным и изредка подмигивал Мире, когда никто не видел. Мага явно чувствовал себя в своей стихии, и это так невероятно шло ему, что Мире приходилось отмерять в уме продолжительность своих взглядов, стараясь не залипнуть слишком сильно. В очередной раз с трудом оторвав от Маги глаза и понадеявшись, что никто не заметил, как он чуть слюни не начал на него пускать, Мира отвлёкся на тиммейтов. Интересно, как бы они отреагировали на их с Магой секрет? Слева от него сидел Ярик, развалившись на стуле и болтая с Ильёй о качестве сербского пива. Ярик — он как кот Леопольд. Большой, ласковый, ленивый и очень добрый. Он прямо-таки излучает безмятежность и всем своим видом словно говорит: "Ребята, давайте жить дружно". Мира так и видит, как, узнав об их с Магой романе, он улыбается, отечески хлопает их по плечам и предлагает стать свидетелем на их свадьбе. Ярику Мира не побоялся бы рассказать хоть сейчас, да и не исключено, что со своей способностью к эмпатии он уже давно был в курсе. А вот Илья — как шальная русская рулетка: большую часть времени его барабан пустой и безобидный, но если вдруг попадётся патрон, то отрикошетит в каждого, и мало не покажется никому. Илья может и просто махнуть рукой, и взбеситься так, что хуй знает сколько ещё придётся разгребать последствия. Кажется, по его психике последние поражения ударили сильнее всего. Это было заметно даже по тому, как он с пеной у рта доказывал Ярику, что Jelen — это не пиво, а помои. В таком состоянии от него в целом лучше держаться подальше, а уж сбрасывать инфобомбу ему на голову — какой-то особо извращённый способ самоубийства. И ещё есть Денис. Денис вёл себя как дерзкий юниор, впервые попавший в команду NBA: всеми способами заявлял о себе, вклинивался в каждый диалог, без конца сыпал шутками, в общем, изо всех сил старался завоевать авторитет более опытных товарищей. К Маге он относился не только как к сокоманднику и антистресс-игрушке, но и как к модели для подражания. Пытался копировать его позы, слова, движения — даже волосы себе трепал так же. Вот и сейчас он от Маги не отлипал: без конца заглядывал ему через плечо, кидал приколы, хлопал по спине каждые двадцать секунд. Везучий засранец. В кулаках у Миры вдруг зачесалось желание освежить в памяти приёмы ближнего боя, усвоенные в старшей школе. Противное непрошенное раздражение показалось из своего логова и скользкой змеёй поползло к горлу. — Пойду перекурю, — буркнул он, хотя курить они с Ильёй ходили всего пять минут назад. Мира выбрался из-за стола и пошёл вперёд, не разбирая дороги, пока не оказался у берега Савы. Он поджёг сигарету, глубоко затянулся и уставился на подёрнутую рябью водную гладь. Во влажном воздухе сизый дым собирался в аморфные кучерявые облака и медленно уплывал вдаль, к противоположному берегу. Мира провожал их взглядом и думал о том, как здорово было бы так же выкурить всю дурь из его башки (и жизни), чтобы она просто улетела за горизонт и больше никогда не возвращалась. — Сказать Денису, чтобы он перестал? — вдруг прозвучал Магин голос над ухом. От неожиданности Мира подпрыгнул так, что аж сигарету выронил. Мага стоял рядом, пахнущий дымом и Хьюго Боссом, и протягивал ему полную тарелку мяса. — Возьми. Ты ж ни кусочка не съел, я видел. Мира посмотрел на тарелку, потом снова на Магу. — Не надо. — Не бойся, я тебя не травану. — Я про Дена. Не надо говорить. Вдруг что заподозрит. Мага подошёл к нему почти вплотную, так, что их плечи едва ли не касались друг друга, зацепил Мирины пальцы кончиками своих и посмотрел ему в глаза. Дышать вдруг стало очень сложно. — Плевать. Пусть знает. Пусть они все узнают. Пора. Мира уставился на Магу в ответ, боясь поверить тому, что только что услышал. Озлобленная змея вдруг испуганно дёрнулась и уползла обратно в нору, а её место заняло существо другое — светлое, мягкое и пушистое. — Мага, ты не смотри, что я себя в последнее время веду как угрюмый ублюдок. Я не хочу тебя заставлять... — Знаю. Меня самого уже тошнит от этой скрытности. Давай расскажем. Время пришло. Чужие пальцы сжали Мирины чуть сильнее, а уголки Магиных губ чуть приподнялись — в ту самую улыбку-утайку, которую Мира не видел очень давно. Дыхание перехватило окончательно. — Громких объявлений делать не хочу. Просто скажем пацанам. Соберём их на пати у меня в квартире после Берлина. Если кончится плохо, выгоним их нахер и будем всю ночь грустно ебаться. Мира рассмеялся в голос, Мага тоже улыбнулся — на этот раз фирменно, во все дёсны. Тяжёлый камень, что лежал у Миры на душе последний месяц, вдруг исчез, будто испарился под лучами весеннего солнца и Магиных глаз. Ему безумно захотелось притянуть Магу к себе, сжать крепко, до хруста в рёбрах, вдохнуть его запах, сказать, как сильно он ему благодарен, как ему жаль, что вокруг них всё так стремительно летит по пизде, как они обязательно всё исправят — восстановят по камешку, по кирпичику, вместе. Но вместо этого Мира протянул руку, взял кусок мяса из Магиной тарелки и положил себе в рот. Вкус оказался прямо-таки божественным. Мира только сейчас понял, насколько был голоден — и до еды, и до забытого, но потихоньку снова проклёвывавшегося покалывающего тепла в груди. — Гастрономический оргазм, — проговорил он, сглотнув. В ответ Мага провёл пальцем руки по его запястью — и никакие слова им были больше не нужны. Они ещё немного побродили по набережной, доедая остатки шашлыка, подкармливая уток и кидая в воду гладкие камешки. Под ногами хрустел песок, над головой пели птицы, и на минуту Мире показалось, что они и не покидали никогда свой воздушный замок, что не было никакой Лимы, никакой ссоры, никаких проблем. "После Берлина", — подумал он, когда спустя полчаса они вернулись к команде и попали под перекрёстный допрос на тему "Где вы столько шлялись?". — "Совсем немного. С этим можно жить". Говорят, если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

***

В лаундже нет никого. Мира сидит в кресле, обхватив одной рукой колени, а другой машинально кидая мячик для пинг-понга в противоположную стену. Звук неприятно бьёт по ушам в ночной тишине, но Мира не останавливается, вслушиваясь в противный стук с каким-то мазохизмом. Обкусывает губы почти до крови, напрягает ум, пытаясь остановить в голове бесконечную прокрутку последней карты — разумеется, безуспешно. Не то чтобы очередной вылет с мажора стал для него какой-то неожиданностью. Только идиот не понимал, к чему всё шло последние несколько месяцев. Но если после Лимы в душе оставался хотя бы маленький огонёк надежды, то здесь, в Берлине, он окончательно потух. Раньше они знали, что находятся в глубокой жопе, но, по крайней мере, видели из неё выход, а теперь заплутали впотьмах окончательно и совершенно не понимали, куда идти. Кто-то заходит, легонько закрывая за собой дверь с мягким щелчком. Мира не видит ничего, кроме двоящегося в глазах рисунка на обоях, но по походке понимает, что это Мага. По скорости и звуку его шагов Мира может понять даже его настроение, хотя сегодня и так ясно, что оно хуёвое, и смысла вслушиваться в движения его ступней нет. Мага не спрашивает Миру, как дела, не закидывает его успокаивающими речами, не произносит ободряющих фраз. Он просто садится рядом — молча, прижимаясь к нему бедром, аккуратно забирает из его руки мячик и выбрасывает в угол. В звенящем безмолвии зала их общая боль звучит особенно остро, и какое-то время они просто дают ей прочувствоваться, побыть между ними, перекипеть в их головах и испариться в атмосферу. Поразительно, но вскоре резь в Мириной груди начинает мало-помалу униматься - эффект, который он уже давно окрестил Магиной магией. Спустя вечность они всё-таки поднимают глаза друг на друга, обмениваются молчаливой поддержкой, тянутся друг к другу губами. Поцелуй выходит медленным, обволакивающим, растворяющим, блокирующим все органы чувств. Они погружаются в него с головой, полностью отключаются от реальности, наплевав на осторожность — сейчас выпить друг из друга тоску им критически необходимо. Поэтому они не слышат, как за их спинами открывается дверь, как две пары ног шагают по полу в их сторону, а затем резко останавливаются, будто споткнувшись. Из транса их вырывает лишь прорезающий пространство Илюхин голос: — Понятно. Мира вскакивает, как ошпаренный, резко отпрянув от Маги, защитным движением обхватывает себя руками, ссутулившись. В его голове проносится вся его жизнь, как будто он не Илью с Яриком увидел, а несущийся в него на всей скорости гигантский автобус. Паника парализует всё его тело разом, как удар молнии, каждую мышцу тела будто сковывает льдом. В голове на репите повторяется только одно слово: Бля, бля, бля, бля... Всё, что происходит дальше, Мира воспринимает как кадры кошмарного фильма в замедленной съёмке. Вот Ярик и Илья смотрят на них с полминуты. На лице у первого — привычное доброе выражение, будто совсем не удивлённое, у второго — смешанный с грустью гнев. Вот Илья разворачивается и выходит, Ярик отправляется за ним, кинув на Миру с Магой будто слегка виноватый взгляд. Вот Мага встаёт со своего места — расслабленно, неторопливо, словно ничего не случилось, уверенно сжимает рукой Мирину ладонь, тянет его в сторону двери. Они переглядываются, и только решительный, ободряющий взгляд Магиных глаз даёт Мире сил всё-таки перебороть первобытный ужас и поволочь свои ноги за ним. Мира с трудом осознаёт, как они выходят в коридор, как догоняют парней, как Мага кивает головой в сторону их с Мирой номера и произносит: "Поговорим", как они оказываются внутри, стоя друг против друга, словно последние четыре фигуры на шахматной доске. Всё это время Мага не выпускает Мирину обмякшую, как тряпка, руку из своей, и хотя Мира напуган до чёртиков, этот жест приятно отзывается где-то внизу живота. Первым начинает Илья. Голос его звучит не столько злобно, сколько отчаянно. — У меня только один вопрос: как давно? "Не твоё дело", — думает Мира, но язык во рту не поворачивается совсем. Мага, будто это почувствовав, сжимает его руку чуть сильнее и отвечает будничным тоном: — С конца прошлого года. — Так я, сука, и знал, — выплёвывает Илья. Даже если Мага и злится, он этого не выдаёт — даже бровью не ведёт. — Поясни. Илья делает пару шагов вперёд, Ярик остаётся позади, прислонившись к стене и смотря в потолок, чувствуя себя в этом диалоге явно неуютно. — Посмотри на наши результаты за это время. Не видишь взаимосвязи? Мира от такой предъявы в ахуе. Он ожидал какой угодно реакции, но считать, что они проёбывают из-за их с Магой отношений — это же просто нелогично. — Не особо. — А я и не к тебе обращаюсь, а к твоему бойфренду, который не в состоянии выгуливать свой член за пределами нашей команды. Внутри у Миры всё обрывается. Он внезапно вспоминает, понимает, и поведение Ильи становится для него ясным, как день. Ну, разумеется, как он мог забыть? Мага оборачивается к нему удивлённо, в глазах у него немой вопрос, а рука хоть Мирину и не выпускает, но хватку слегка ослабляет. Тут вмешивается Ярик: — Илья, успокойся, плиз. Выпей валерьяночки. Прими холодный душ. — А с хера ли ты сам такой спокойный? — голос Ильи начинает постепенно переходить на крик. — Тебя типа не ебёт, что твоя команда навсегда останется бабочкой-однодневкой, выигравшей полтора турнира? — Не путай взаимосвязи, — резко отвечает Мага. — Наши проблемы с этим никак не связаны. Илья заливается недобрым смехом. — Давно ли ты у нас стал экспертом в чём-то, кроме слива каток? Мага меняется в лице за секунду. Вместо непробиваемого спокойствия на нём проступает дикая, животная ярость. Мира никогда раньше не видел Магу таким: он весь будто натягивается, как струна, зрачки расширяются почти до размера радужек, а рука в Мириной ладони еле заметно подрагивает. — А ты не охуел? — рычит он Илье в лицо почти сипло. — Хочешь увидеть главного руинера тимы — протри глаза и посмотри в зеркало. — Так, а ну заткнулись оба, — решительно прерывает их Ярик. — Если хотите что-то друг другу сказать, сделайте это завтра. На холодную голову. Илья, мы идём спать. Денис вот уже видит десятый сон, берите с него пример. Сначала выясняете отношения до трёх ночи, а потом жалуетесь, что в интернетах пишут про ваш сбитый режим. Гении, бля. Илья явно не хочет заканчивать диалог, и когда Ярик за плечо буквально выталкивает его из комнаты, он бросает на Магу ещё один злобный взгляд, набирает в лёгкие воздуха, будто собирается что-то сказать, но Мага отрезает: — Спокойной ночи. И захлопывает за ним дверь. Какое-то время они молчат. Мага нервно меряет шагами комнату, выпуская пар, Мира обессиленно садится на кровать, скрещивает ноги, смотрит вперёд невидящим взглядом. Не стоит всё-таки Мире пытать удачу в казино: в этот раз русская рулетка не оставила ему шанса. С другой стороны, вопрос их одинакового с Магой пола в диалоге с Ильёй как-то не поднялся. Может, ещё не всё потеряно? Через какое-то время Мага садится рядом, на свою кровать (видимо, успел её придвинуть, пока Мира тильтовал в лаундже). Устраивается так, что Мира оказывается к нему боком, и копирует его позу. — Я с ним завтра поговорю, — говорит он, будто вторя Мириным мыслям. — Думаю, сможем камбекнуть. Он остынет и станет более вменяемым. Мира знает, что Мага хочет сказать совсем не это. Его трясёт так, как не трясло даже в минуты самых жёстких панических атак. Внутренности словно пару раз перемололи мясорубкой, а всё его тело — как оголённый нерв: кажется, коснёшься пальцем — и останется синяк. Теперь, когда пал последний бастион, когда единственный секрет, что он так старательно от Маги берёг, всплыл на поверхность, пути назад нет. И хотя Мага не требует пояснений, Мира знает, что он должен рассказать ему правду. Поэтому он обхватывает колени, утыкается взглядом в свои ступни и начинает: — Это ещё где-то летом случилось. Мы бухали с тимой, все потихоньку разошлись, и остались только мы с Саней. Помню, что мне херово было так, что хоть вскрывайся, а в животе плескались пять шотов ракии. А Саня всегда был парнем тактильным и эмоциональным — то приобнимет, то руку на коленку положит, для него это было нормально. О личном пространстве у него всегда были какие-то свои понятия. В общем, в тот вечер я его неправильно понял и сдуру поцеловал. Отреагировал он не очень хорошо, но и не ужасно, мы это дело кое-как замяли и больше не вспоминали. Но ругани и попыток выяснить, кто из нас с Саней больший хуесос, с этого момента стало гораздо больше. Собственно, тут Илья и помог — мирил нас, разруливал конфликты, поддерживал. Если бы не он, на Арлингтоне мы бы закончили в топ-10. Он переводит дух, напрягает слух, не в силах на Магу посмотреть, пытаясь по звукам его дыхания понять, что он думает. Тот дышит ровно, мерно, и Миру это слегка ободряет. Он продолжает: — А потом случилось то, что случилось. У Сани весь год назревали проблемы, ты же знаешь. Его уход с этой историей не связан вообще ни разу. Но Илья — это Илья. Если ему в башку втемяшится какая-то идея, её оттуда топором не выбьешь. Вот он и придумал, что если бы не та пьяная ошибка, то Саню можно было как-то удержать, а коннект в тиме — наладить. Он уверен, что между нами что-то большее случилось. В его голове почему-то не укладывается, что один неловкий момент может заруинить людям отношения. Видимо, поэтому он сейчас и слетел с катушек. Испытывает дежавю. Титаническим усилием воли Мира заставляет себя повернуть голову в сторону Маги. Последнюю фразу он произносит, глядя прямо ему в глаза: — Но я клянусь тебе, тот пьяный поцелуй — это всё, что было, Мага. Что бы там Илья в своём больном воображении ни рисовал. Снова отворачивается, опускает взгляд, весь сжимается, ожидая начала бури. Но в ответ слышит лишь одно слово: — Окей. Мира хлопает глазами непонимающе. — И это всё? — Ну, да. Раз ты сказал, что было так — значит, было так. У меня нет причин тебе не верить. Мира отрывает взгляд от своих носков окончательно, разворачивается к Маге всем телом, не веря своим ушам. Что, вот так просто? Может, он спит? Когда лицо Маги превращается в расплывчатое пятно, Мире на секунду кажется, что так и есть, но постепенно до него доходит, что это слёзы просятся наружу. Он пытается стереть влагу с глаз украдкой, быстрым движением ладони, но Мага успевает заметить. Берёт его правую руку в свою, притягивает к себе чуть ближе, прикладывается губами к запястью; другой заправляет прядь волос Мире за ухо. — Ты так боялся мне об этом рассказать? — Ну, да. Вдруг бы ты поверил Илье, или приревновал, или ещё что подумал... Мага сдерживает улыбку, поджав губы, переводит руку с Мириной щеки на его бедро, мягко проводит до колена. Мира чувствует, как от места, где Магины пальцы касаются его ноги, по всему телу растекается спокойствие, а дрожь унимается. — Мне в жизни хватает настоящих проблем. В выдуманных как-то нет потребности. Взгляд у Маги такой пронимающий, что способен, кажется, разглядеть каждую клеточку Мириного тела. Мира сидит перед ним, словно перед окуляром гигантского микроскопа, открытый и обнажённый, демонстрирующий каждый изъян на коже, каждую складку, каждый рубец. Это должно пугать, но почему-то, несмотря на пережитую ими только что американскую горку, только заводит. Поэтому в одежде внезапно становится тесно. — Раздень меня, — тихо произносит Мира. Мага удивлённо вскидывает брови, но не возражает. Его руки привычно тянутся к резинке Мириных штанов, но тот, поддавшись порыву, их перехватывает и ведёт вверх, к толстовке. Мага сначала медлит в нерешительности, но Мира кивает подбадривающе, и чужие пальцы, впервые за хрен знает сколько лет, стягивают с него самый важный предмет его брони — аккуратно, осторожно, будто боясь порвать. Мира зажмуривается — ему сразу и дико хорошо, и немного не по себе; когда же он глаза открывает (не без усилий), то видит во взгляде Маги какой-то восторг. Мага проводит руками по Мириному торсу — сперва робко, потом всё смелее, ненасытнее; стискивает его плечи в ладонях, утыкается лбом ему в грудь, глубоко вдыхает, а на выдохе шепчет: — Ты просто охуеть какой красивый. Последнее слово Мага говорит с придыханием. Поднимает голову, ведёт по Мириным ключицам - сначала губами, потом языком, и Мира начинает потихоньку слетать с катушек. Сжимает Магины волосы, притягивает его к себе за затылок сильнее и просит: — Укуси. И Мага слушается, впивается зубами в угол между Мириной шеей и плечом; Мира запрокидывает голову, вскидывает бёдра, просит ещё, сильнее; он просто одуревает от этого ноющего удовольствия, у него стоит так, что почти больно. Они разгоняются: целуются рьяно, толкаются языками друг другу в рот, кусают друг друга за губы, стаскивают с друг друга одежду, пока не остаются полностью раздетыми — впервые. Мире кажется, что Магин хищный взгляд прожигает его физически, он чувствует, как кожа под ним начинает гореть. Это возбуждает до предела, пьянит сильнее самого крепкого алкоголя. От передоза ощущений у Миры отказывают тормоза. Он откидывает Магу на кровать, садится сверху на его ноги и спрашивает: — Хочешь меня трахнуть? У Маги аж воздух вышибает из лёгких. Он закусывает нижнюю губу, оглядывает Миру сверху вниз из-под прикрытых век, весь так и сквозит желанием. — У нас же нет с собой ничего... Мы ведь не планировали... — Не сейчас. Дома, в Белграде. В твоей кровати. Разложишь меня на моём персональном постельном белье. Мага издаёт звук, похожий на смесь хрипа и стона. Его руки снова прилипают к Мириному торсу, начинают скользить по груди, животу, спине; они горячие и жадные, и Миру под ними плавит просто невероятно. — Просто пиздец как хочу. Ещё с тех пор, как тебя на своём пороге в тех узких джинсах увидел. Мира нависает над ним, опираясь рукой на подушку, шепчет ему прямо в ухо: — Хочу насаживаться на твои пальцы и смотреть тебе в глаза. Чтобы ты видел, как меня ведёт от каждого твоего движения. Чтобы растягивал меня своими охуенно красивыми пальцами, пока я не начну умолять меня выебать. Лицо Маги сводит в обострённом до предела, почти мучительном возбуждении. Рука Миры находит его член — наугад, потому что отрывать взгляд от кайфующих глаз и приоткрытых губ очень не хочется. Окончательно осмелев, Мира продолжает: — Хочу, чтобы ты вдавил меня в кровать всем своим весом. Хочу задыхаться в твоём запахе, растворяться под твоим телом. Сжимать твои плечи сильнее при каждом толчке. — Бля, Мира... — у Маги сносит крышу окончательно, одной рукой он обхватывает Мирин член, а другой сжимает его ягодицу. Пальцы крепко впиваются в кожу, Мира думает, что под ними по-любому останутся следы, и ему этого мало — хочется всему покрыться Магиными засосами, укусами, метками; хочется ему принадлежать. Они кончают почти одновременно, с таким стоном, что будят, наверное, весь этаж. Мира падает на Магу сверху, он даже не думает о том, что они опять перемажут друг друга и простыни, ему просто хочется Магу ощущать, наслаждаться своей раздетостью, открытостью, беззащитностью. А ещё он хочет Маге кое-что сказать — то, что крутится где-то внутри уже давно, но никак не найдёт выход. Он почти решается, но слова застывают на кончике языка, и как он ни старается вытолкнуть их наружу, ничего не получается. Грустный парадокс: как легко нам плеваться в людей ядом, так же сложно одаривать их словами любви. Мира ещё долго не может уснуть, устаканивая в сознании события прошедшего дня. Стоит его векам сомкнуться, как настанет утро, и им снова придётся вернуться на поле боя, навстречу сложным разговорам с командой и поискам выхода из лабиринта неудач. Но Мира смотрит на раскинувшиеся по подушке чёрные волосы, на вздымающиеся и опускающиеся плечи, на перекинутую через его бедро ногу, и знает, что они справятся. Как там у Цоя? Если есть в кармане пачка сигарет, а в постели твоей спит твой любимый тиммейт, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день... Мы не можем уберечь от мира всё, что любим. Мыльные пузыри лопаются, крепости падают под градом дальнобойных орудий, а созданные нами картины в любой момент могут обругать, осмеять или испортить. Но даже если это случится, то повредится лишь оболочка, а ядро — самое ценное и важное — выдержит все испытания и выйдет из них только крепче. Если вы мечтаете рисовать, не прячьте работы в пыльный ящик, а развесьте их гордо на стены. Ведь рано или поздно невзгоды уйдут, но написанный с любовью пейзаж — останется и будет греть вашу душу, даже если весь мир ополчится против вас, и за последним гостем навсегда закроется дверь. Являя вселенной себя настоящих, мы становимся уязвимее — но сильнее. Теряем безопасность — но обретаем независимость.