So-cocky moment

— Oi, Дазай! У нас был уговор! — Ты сам начал, первый нарушил его! — Я не начинал! Я… Чуя стонет, стискивая чужие плечи, хотя раздраженного вида не утрачивает даже сейчас. — Начинал! И комментировал, как мне лучше тебя трахать! — со злости, Дазай резче толкается бедрами вперед, надеясь подавить готовящиеся возражения на корню. — Черт… Да… Зай… Закрой… Рот… В комнате мотеля, не дорогого и не слишком дешевого, Чуя готов голыми руками придушить этого уебка, который просто не может взять и заткнуться даже на долбанных двадцать минут. Невольно начинаешь скучать по тому Дазаю, который молча трахал своего нового «партнера» в засраных переулках во времена их юности, тот хотя бы молчал по большей части! Удивительное свойство все-таки — стабильно возбуждать и выбешивать одновременно. Причём на протяжении стольких лет. * Чуя помнил, как Дазай вел себя тогда, как использовал тела и сердца просто для развлечения, в принципе, как и все вокруг. Иногда он тушил бычки прямо о кожу, иногда целовал шрамы и родинки. Иногда выдирал волосы, иногда гладил по голове, пока Чуя засыпал. Смыкал руки на шее или пихал пистолет в глотку, целовал так нежно, что сердце выпрыгивало из груди. Это были увлекательные американские горки, но Накахара терпел все это в основном потому, что Дазай был важен для Мори, для организации. Дазай действительно был важен, и во многом помог мафии стать тем, чем она стала, но те дни… Что-то надломилось в еще юном Чуе, который и на свидании то не был ни разу. У Дазая мастерски получилось взростить нездоровую привязанность к себе, от которой пришлось избавляться долго и кропотливо, а еще у него получилось пробраться глубоко в сердце через грязную, рваную рану, которую он же и нанёс. * То, как двигались их тела сейчас не слишком различалось с тем, как они вели себя на поле боя. Что там, что здесь — знали движения и привычки друг друга так, что умели читать по глазам. Очередной рывок, и Осаму со смехом падает на простынь, смотря в недовольное лицо, нависающее сверху. Чуя растрепан, у него горят кончики ушей и слегка блестят глаза. Дазай знает это выражение, знает, что Чуя хочет немного контроля. Что ж, он не против, тем более предыдущий марафон на весу изрядно измотал. Руки плавно ложатся на чужую талию, гладят чуть влажную после душа кожу, вверх-вниз, до подвздошной кости. Раз, два, три… Четыре? Новый шрам. На этой линии их всегда было три. Хотя… Как давно они не встречались вот так? Как давно Дазай не касался Чуи вне боя? Почему-то ему казалось что прошло всего-то пара месяцев, а прошел год. Накахара выгибается и двигается плавно, его влажные волосы периодически стряхивают на горячую кожу Дазая капли влаги. Чуя явно наслаждается процессом, зная, что мешать и торопить не будут. Осаму ловит его голые (в кои-то веки) ладони своими и переплетает пальцы, привычно усмехаясь тому, как хмурится красивое лицо. Чуя ведь действительно красивый. Дазай всегда звал его обидными прозвищами, чтобы лишний раз позлить, но сейчас внезапно хочется сказать правду. И вообще, ему хочется говорить с Чуей. Это что-то новенькое и определённо необычное, поэтому Осаму заинтересован в результате, который даст подобный ход. — Ты вырос очень красивым, Чу. — Тч, мое имя не настолько длинное, чтобы его сокращать сильнее, ты!.. Что? Накахара останавливается, во все глаза глядя на довольного Дазая под собой. — Я не ослышался? А где же «уродец», «гадкий утенок», «гоблин»? Тебя что, кто-то покусал по дороге? Бешеный пес? Может, стукнулся головой, когда пытался повеситься? Чуя смущен. Много болтает, маскируя нервозность, Дазай это видит и ему даже приятно. Грубость давно не задевала Чую так, как задел внезапный комплимент. — Ты всегда был красивым. — Ты так никогда не считал, насколько я помню. — Я лгал, — Дазай говорит просто и открыто, протягивает руку и поглаживает смущенное лицо, — но ты ведь и сам это знаешь. — Конечно знаю! — Чуя рычит и смущается еще сильнее, выбешиваясь с собственной реакции. Замкнутый круг. — Я уже просил тебя закрыть пасть? — Угу. А я просил тебя сдохнуть, но ты же здесь. Осаму лучезарно улыбается, разом скидывая Чую на подушки и снова вжимая в постель своим телом. Он знает нужный угол, знает темп, чувствует, как хрипло и надсадно Накахара дышит у самого уха, как кусает плечо, давя стоны. Резче, сильнее, перехватить его ноги под коленями, чтобы угол проникновения стал глубже. Трахать так, чтобы стоны превратились в громкие вскрики, а пальцы рвали ткань простыней и свежие бинты. Трахать до потери возможности дышать, говорить и думать. По светлой коже периодически проступают алые символы порчи, но за секунды испаряются. Это льстит — Дазай настолько хорош, что Чуя буквально теряет контроль. * Ему нравится делать это с Дазаем сразу по нескольким причинам. Первая — Чуя мазохист со склонностью к саморазрушению. Он давно смирился, что оскорбления и унижения, даже драки с Дазаем больше заводят, чем злят. А его жестокие игры… Он выдержит. Вторая — Чуе нравится чувствовать себя обычным беспомощным человеком. Дазай приковывает его руки и ноги наручниками, и все — не сбежать. Веревку не разорвать. Кляп не выплюнуть. Никаких способностей, только обычный человек. Это будоражит что-то очень порочное в душе. Третья — Чуя чертовски любит рисковать. Он знает, что в моменты удовольствия может потерять контроль не просто над собой, но и над Порчей, но для этого тут Дазай. Четвёртая причина банальнее всего — Чуя любит член Дазая. А то, чего Чуя не любит, так это все остальное. Он с удовольствием отрезал бы эту часть, если бы та сохранила способность владельца. Увы, так не работало, и приходилось мириться с прикладными к половому органу частями. Впрочем… Его руки на своей коже Накахара тоже любил. Губы, иногда касающиеся острых плеч. Тч. * — Тебе до сих пор нравится сзади? — Тебе до сих пор нравится получать по роже? Дазай опять смеется, глядя на чужую спину. Плечи чуть покраснели, между лопаток пара темных меток. Чуя любит, когда его целуют в спину. Дазай хорошо знает все, что Чуя любит, и в этом списке нет знакомых имен.